Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 257 (всего у книги 299 страниц)

 
Вставай, страна огромная!
Вставай на смертный бой!
 

– Ты чаго, старая? – удивился полицай Ермольев, направил было винтовку, но Акулина сверкнула на него синими очами, и тот ойкнул, уронил оружие и схватился за пах – застуженная много лет назад простата вновь прострелила забытой болью.

 
С фашистской силой черною!
С прокля-а-атою ордой!
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна-а-а!
 

Ошарашенные немцы не спешили угомонить будто бы сошедшую с ума старуху с совсем не старушечьим голосом, не вздымали своих «шмайссеров», и даже лаявшие овчарки притихли, оглушенные мощью голоса.

 
И-и-идет война народная!
Священная война! —
 

пела Акулина, пела, как в последний раз, понимая, что сама не спасется. Дойти бы только до узкого продола меж бронетранспортером и грузовиками, опустить Аришку наземь, прикрыть ее своим тряпичным горбом да шепнуть: «Беги, милая, беги!» И Акулина маршировала наружу из амбара с последним зачином на устах:

 
Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям,
Мучителям людей!
 

Соскочил с крыши грузовика Михась, встал на пути, но стоило Акулине глянуть на него походя, как тот повалился на задницу, покраснел, запыхтел тяжело – накрыл полицая отсроченный Купавиными травками да заговорами апоплексический удар.

 
Пусть ярость благоро-о-одная вскипает, как…
 

Допеть Акулина не успела. Щелкнуло что-то сухо меж ушами, чмокнуло в затылке, и ноги запнулись одна о другую, руки разжались, и Аришка полетела наземь. «Ушибется ж!» – невпопад подумала Акулина, повалилась лицом в пятачок сырой земли перед амбаром. Глотку почему-то драло, в носу застыла тяжелая пороховая гарь. Запоздало она увидела направленное ей же в лоб дымящееся дуло.

«Вот так? Все, что ль?»

Застреливший ее немец подошел, ткнул еще горячим дулом винтовки. Краем глаза – голова не поворачивалась – Акулина увидела, как овчарка треплет зубами край Аришкиного платья. Та визжала и отбивалась голыми пяточками. Убивший Акулину солдат ухватил Аришку под локоть, оторвал от земли и, как куклу, забросил обратно в амбар.

«Неужели зря все?»

Стоявший недалеко от амбара лейтенант кивнул на тело Акулины, обращаясь к кряхтящим полицаям:

– Райн дамит!

Те испуганно замотали башками, забормотали что-то. То и дело проскальзывало слово «Перхта».

– Господин лейтенант! Нельзя мертвую ведьму трогать, а то всех ее чертей на себя переманишь! – горячо объяснял Ермольев.

– Oh, Gott, und diesen Leuten hat man versucht das dialektische Materialismus beizubringen! [178]178
  О господи, и этим людям они пытались привить диалектический материализм! (Нем.)


[Закрыть] – устало усмехнулся фашистский офицер, потом махнул рукой, скомандовал: – Egal, die brennt ja sowieso mit. Den Scheun zumachen! [179]179
  Не важно, она все равно сгорит. Закрыть амбар! (Нем.)


[Закрыть]

Захлопнулись двери за спиной, лягнул замок. Изнутри амбара раздались вопли людей, высокие, похожие на рев со скотобойни. Акулина лежала мертвая, неподвижная: видать было только полоску сырой земли, сапоги стоявшего рядом полицая и лужицу крови, натекшей, судя по всему, из аккуратной круглой дырочки в ее собственной голове.

«Вот оно, значит, як оно – помирать? А чаго ж я тогда тута лежу? Хотя, где мне яшчэ лежать? Глупо как-то».

Было странно вот так мыслить, слышать, соображать, но уже вроде как и не жить вовсе. Тут в набухшем животе толкнулось пекельное дитя – невтерпеж ему сидеть, наружу хочет. Маленькие пальчики заскребли ногтями по стенкам утробы, пытаясь процарапать путь наружу; будто кошку ошпаренную в брюхо запустили. Больно было так, что хоть волком вой, но глотка Акулины не издала ни звука – как чужая теперь.

Перед глазами сновали туда-обратно грязные сапоги, перекрикивались немцы:

– Фойер!

– Господин лейтенант, вот в тот угол, полепше займется!

– Соляры поддай! Горючку, горючку лей, стерва! Не жалей, всем хватит!

И зажглось вдруг совсем рядом, да так зажглось, что брови лежавшей поблизости Акулины опалило жаром, скрутило. А она неожиданно для себя рыгнула; рыгнула листком бумаги, который тут же скукожился от огня, начал чернеть и занялся. Глядя на знакомый листочек из ее тетради: «И откуда она здесь? Ведь Демьяну ж отдала», – она чувствовала, как точно так же скукоживается и чернеет ее собственная душа, проданная Пеклу. Тело отдавало все, полученное нелюдским, колдовским путем – у кого простокваша выходила из молока, с-под коровы чужой сдоенного, у кого ассигнации краденые, а у нее вот – бумажки с тайными знаниями. «Но ведь не зря все, не зря!» – мысленно порадовалась Акулина и прикрыла глаза, приготовившись умереть. И в этом прозрении смерти пришло ей последнее ведьмовское предсказание: как безусые мальчишки и седые старики, не щадя живота своего, бросались на амбразуру. В памяти всплывали чужие, незнакомые имена: Саша Матросов, что грудью бросился на пулемет; Матвей Кузьмин, что привел фашистов в засаду и был убит первым; Коля Гастелло, что направил свой подбитый бомбардировщик в колонну врага и сгорел вместе с ним; Зоя Космодемьянская, что и под пытками не выдала разведданных гитлеровцам; семьдесят совсем юных ребят и девчонок – младшему только стукнуло четырнадцать – «Молодая гвардия», что совершала диверсии и распространяла антифашистские листовки под носом у врага, все они за это поплатились жизнью, но не предали Родины. Их были тысячи. Перед внутренним взором Акулины проносились лица настоящих героев, что вставали на защиту Родины и в честном бою, лицом к лицу со смертью, капля по капле не покупали, нет, выковывали из собственных слез и крови эту большую, общую на всех, великую Победу. И, не торгуясь, пожертвовали всем, что имели, поделили эту большую непосильную ношу друг с другом, рука к руке, плечо к плечу. И Пекло, конечно же, обмануло Акулину, продав ей то, что Пеклу все равно никогда не принадлежало. Ведь такова его, Пекла, суть – сплошной обман, и ничего кроме.

И, объятая страшным жаром, Акулина закричала что есть мочи, от боли и отчаяния. А в унисон ей стенали заживо сгоравшие в амбаре люди. И из огня, сотканный из воплей умиравших односельчан, прошептал на ухо шипящий голос Пекла: «Думала, отс-скочишь, душ-шу детскую спасая? И сотней не отмолиш-шь, тяжел грех, ой тяже-е-ел… Наш-ша ты теперь, навеки наш-ш-ша…»

С шипением во всполохах пламени рухнула балка внутри амбара, погребая под собой мать Демьяна, Аришку и всех остальных задорчан.

Закончив с последним немцем, от избытка чувств Дема едва не начал напевать на обратной дороге к партизанской ставке.

Он не испытывал удовольствия, убивая людей, вовсе нет. Но и в немцах Дема людей не видел. Скорее что-то вроде саранчи, налетевшей на его родную землю. Ведь, изничтожая саранчу, колхозник не испытывает мук совести за каждого раздавленного кузнечика? Конечно, нет, он думает об урожае, который вырастет на избавленной от нечисти земле. Каждого немца Дема аккуратно подмечал на последней, свободной странице тетрадки с зачинами, выданной Акулиной. Рисовал погоны – сложные немецкие звания он не запоминал; имя, если удавалось узнать, и взятые трофеи. К марту сорок четвертого их насчиталось ровно тринадцать человек.

Первого он прибил еще при Космаче, в сорок втором. Строго говоря, не он, а при помощи отца-командира – Космача, ныне погибшего. Сидели тогда в засаде у дороги, вечерело. Командир партизанского отряда передал новенькому хлопцу «пэпэша», хлопнул по плечу и спросил:

– Ну? Здолеешь фрица-то прибить?

– А то! – храбро ответил пятнадцатилетний тогда еще пацан и уставился через мушку на дорогу. Он не был уверен, что сможет, но не хотелось оплошать перед отцом-командиром. Когда из-за поворота появилась мотоциклетка, он вдавил спусковой крючок что есть сил. Вырвавшаяся из ствола очередь срубила водителя, мотоцикл повело, а второй солдат выпрыгнул из коляски и побежал к лесу. Недалеко ушел – и его добил выстрелом из трехлинейки уже сам Космач. Остальную колонну расстреляли сидевшие в кустах партизаны таким огненным залпом, что их будто смело с дороги.

В общем-то, вся их партизанская работа и заключалась в том, чтоб сидеть по кустам да болотам, покуда немец не пойдет или сам не заквакаешь с лягушками вместе. То сторожишь, пока мост минируют или дорогу железную. То вот так в засаде ждешь колонну немчуры. То просто в глухом лесу прячешься неделями, а то и месяцами от немецких патрулей – в дождь, снег и летний зной. Дема до того изучил родные леса, что мог бы ходить по ним с закрытыми глазами; за то ему в отряде цены не было, а уж когда Космач пронюхал, что он врачевать умеет, то и вовсе оказался юный зна́ток на особом положении. Да и храбрости в боях ему было не занимать – не у каждого взрослого мужика столько удали было. Девки, что иногда прибивались к отряду, глядели на Дему как коровы недоеные, но тот на них внимания не обращал, все мусолил свою тетрадку да бормотал зачины, любуясь убористым почерком Акулины. Что ни буква – то маленький шедевр: подбоченистая, бедрастая «а»; грудастая, как и Акулина, буква «ф» и волнующее узкое пространство меж стройных ножек буквы «л».

Макарка, Сизый Нос, растрещал в отряде про знаткость Демкину. Космач тогда подошел, присел рядом за костром и по-отцовски так потрепал по отросшей шевелюре:

– Чаго седой-то уже стал? Спужался, шо ль, чаго?

– Та не, дядька, гэта так, пепла насыпало… Исправим! – чуть ли не гаркнул Дема.

– Ты гэта, слышь… – Космач понизил голос и оглянулся. – Правду кажут, шо ты у ведьмы в учениках ходишь?

– Брешут, командир. Аку… Купава, она ж так, знахарка. Ну скотину там врачует, кости правит. У нас же ж того, коммунизм-атеизм, якие-такие ведьмы, дядька?

– Ага, – тот явно не поверил, но понимающе ухмыльнулся в густую бороду. – Но в карты с тобой лучше не играть, слыхал уже. Непростой ты хлопец, ох непростой… Но смелый, за то табе медаль буде, «За отвагу». Я уж запрос в Красную армию отправлю, не сумлевайся.

– Правда? – обалдевший Дема уставился на командира с открытым ртом.

– Кривда! Ты рот-то закрой, а то черти залетят. Не казала, шо ль, знахарка твоя? – и, хохотнув напоследок, командир удалился. Вскоре после того разговора произошла роковая облава от айнзатцгруппы, во время которой Космач и погиб вместе со всем отрядом. Минами накрыли, сволочи. Только Макарка и остался – погадить отошел вовремя. И ведь ни могилы, ни креста, чтоб сходить да выпить за упокой, одна только воронка в глухом лесу. А Космач хороший был мужик, зря его в Пекло определили. Ну ничего, отмытарствует свое, от грязи отмоется да на небушко уйдет – таким людям там завсегда рады. Он до войны вообще учителем в школе был, историю преподавал. Хороший мужик… Был. Ну ничего, много их было, еще больше будет. Земля советская хорошими людьми полнится. В общем, как Акулинка с Демой повторно расстались, так он в лес и ушел. Там уж долго мудрить не стал – сел на поляне близ Задорья да погукал по-птичьи на удачу да на судьбу свою вольную, стукая клюкой о землю. На ночь развел костер, накидал в него всяких травок душистых. А утром побултыхал помазком в миске мыльной пены, сбрил отросшую редкую бороденку и обмыл лицо студеной водой из ближайшего родника. Набрал водицы в ладони, поглядел своему отражению в глаза и прошептал:

 
Чур-чур, дорожку хочу,
Дорожку укажи,
Службу сослужи,
От зла убереги,
Впредь судьбы моей беги…
 

В ветвях над головой зашуршало. На правую руку упала седая, пузатая сова. Повернула круглую голову, уставилась оранжевыми зенками, моргнула. Мудрая, добрая птица.

Ветви вновь зашуршали. Дема вытянул левую руку. На нее сел вертлявый, иссиня-черный ворон, принялся суетливо царапать лапками. Умная, злая птица. Пернатые переминались на руках, тянули каждая в свою сторону. Подумав, Дема стряхнул сову, и та с недовольным уханьем улетела в лес. Ворон же сорвался, затрепетал крыльями и полетел налево; зна́ток собрал пожитки и пошел следом. Следующие дни ворон сопровождал его, и, даже когда Дема ложился спать, птица недовольно покрикивала где-то в ветвях, призывая идти дальше. Спустя три дня Дема выбрел прямиком к новому партизанскому отряду. К нему прибился и Макарка, которого он уже успел в мертвецы записать. Не обманул ворон, привел к удаче.

И вот поползли слухи о немецком отступлении. Перешептывались в окопах, а там и до партизан долетало, мол, готовит Советская власть что-то большое, серьезное, какую-то, значит, операцию. По всем партизанским отрядам дали прогон – вступайте в официальные войска, а то потом утюжить будут, не разбираясь. Вот вам, товарищи-партизаны, справочки, что вы теперь не ополчение, а доблестные красноармейцы. Ну а всяческим сынам полка, коим восемнадцати еще не исполнилось, по домам пора. Дема, как то прознал, аж остолбенел. Первым делом подумал: «А як так, коли мы, сыны полка, не красноармейцы яшчэ, а партизаны, то як же нас в солдаты регулярной армии запишут? Мне год, шо ли, ждать до совершеннолетия?» Второй промелькнула мысль: «Неужто наша с Акулиной сделка сработала? Самое время, да и девять месяцев как раз прошло… Все сходится».

На первый вопрос ему ответил новый командир:

– Щас, говорят, наши за Беларусь всерьез примутся. А ты – малолетка, тебя приткнуть-то некуда. Не положено так…

– Но я ж воевал! – воскликнул Дема, тряхнув дурацкой справкой.

– Знаю, что воевал… Бюрократия такая, ничего поделать не могу. Не могу я за тебя подставляться, не положено тебе воевать! Но документы я тебе справлю; да у тебя и медаль есть, «За отвагу», Космач тебе перед смертью выхлопотал по своим знакомствам. Правда, тока на бумаге, но медаль вручат. Так что иди-ка ты, Демка, домой, отвоевался.

Новый командир полка, к слову, тот еще службист и карьерист был, запрещал самоуправство всякое да про Устав долдонил без конца. Назло ему в последней своей вылазке Дема офицера и убил. То была какая-то вёска небольшая невдалеке от родного Задорья – там фрицы особое веселье устроили, баб изнасиловали, мужиков поушибли. А офицер тот, гауптман, у них главным был. Ускакал в лес, ломая ветки тяжелым телом, что твой кабан. Его-то Дема и догонял, с ножом. Гауптман, хоть и толстый был, но бегал быстро, погоняться пришлось. Но Дема в чаще всяко лучше ориентировался, да и помогал ему лес – там лешак подножку поставит веткой, здесь Аук ложным звуком в сторону уведет.

Догнал Дема толстяка у какой-то топи: тот уже по колено увяз в болотной тине. Немец оглянулся, тряхнул жалобно Железным крестом на груди:

– Ist nicht meine Schuld! Ich habe nur die Befehle befolgt! [180]180
  Это не моя вина! Я просто исполнял приказы! (Нем.)


[Закрыть]

– Не размовляю по-твоему, падло, – хищно усмехнулся Дема, перехватывая нож, – но ты зараз по-моему заговоришь, обещаю.

– Пощады! – жалобно заорал по-русски немец, когда Дема вскрыл ему глотку.

Принес обратно в вёску Железный крест, кинул небрежно на ладонь одному из партизан:

– На, бабе подару́ешь, нехай на цепочку переплавит. Иль на барахолке продашь.

– А ты чаго, собрался куды?

– Дык я ж, хлопцы, некомбатант таперича – разжаловали мине. Пойду до дому, до хаты… У меня тут и дом-то вона, в трех шагах, – Дема махнул рукой в сторону Задорья, до которого было еще километров тридцать. – Немчура, я слыхал, отступила ужо.

Неверно он слыхал… С Задорья почему-то доходили только хорошие слухи, поэтому Дема за родных большого беспокойства не испытывал – да и не до того было. Удачливый – ни одной пули не поймал, ни на одну мину не ступил, он был уверен, что эта его удача распространяется и на родню; и знал в глубине души, что Акулина, если что, тоже своих в обиду не даст. В его мыслях немцы уже бежали трусливо из Задорья, оставив всех в покое. Он добрался до родной деревни к утру. Сначала партизаны с отряда подбросили на немецком мотоцикле, потом Дема вышел и, душевно распрощавшись со всеми, направился прямо через знакомую до каждой веточки лесную чащу. Лес шумел вокруг ветвями деревьев, над головой меркли звезды – медленно наступало утро, блестело розовым солнечным полукругом из-за горизонта. Было еще холодно и сумрачно, будто бы и не июнь даже, а какой-нибудь март. И на душе было радостно и светло. Победа близко!

От наплыва чувств Дема даже запел «Катюшу» в дороге. Песен он много знал, но особенно любил «Смуглянку-молдаванку». Ее следующей запел во всю глотку, как деревня показалась из-за деревьев. Солнце так красочно осветило Задорье, что зна́ток даже присел на пригорке, нависавшем над родным колхозом, закурил по дурной, подхваченной еще в отряде Космача привычке.

Пока шипела махорка, Дема сладко замечтался о будущем – о том, что настанет после Победы: «Вот, – думал он, – вернусь я в деревню с медалью… Ну, пока шо со справкой о медали – не важно. Гэта ж як на мене Акулина поглядит, якими глазами. Глазищами своими синими! А я ей скажу – видала? А ты того, выделывалась все, дура! А я того, герой войны, жених видный! А знаешь, сколько немцев поубивал? Не, тебе того лучше не знать… Такого вам, глупым бабам, не кажут. Потом скажу ей – а давай-ка, Акулинка, жить вместе? Ну и чего, что помладше тебе буду? Мы ж с тобой и свадьбу сыграли вроде як – вона, кольца на безымянных пальцах. Да и мужик я справный, войну прошел героем. Думаешь, „За отвагу“ просто так, за красивые глаза дают? Не, тебе, дуре, лучше того не знать… Ты чаго мене выгнала-то? Думаешь, твое Пекло спужало мене? Да я такое бачил… Хотя тот кратер напужал, спору нет. Страшный он был, жуть такая – не рассказать, поэтому тебе и не дал посмотреть. Я уж сам не помню, шо там, тольки по ночам снится, сволочь, дырка та страшенная, провал в бездну самую. Но про то нам, людям, лучше и не думать. Про то, что опосля смерти будет. Лучше жить! Победа! Будем жить с тобой, Акулинка? По́йдешь за мене замуж, по-людски знову свадьбу сыграем? Люблю тебя, не могу…»

Так, гоняя в голове простые, счастливые мысли, он докурил махорку, обжег пальцы. Поднялся, потянувшись и хрястнув всеми косточками. Рассвело совсем. Со стороны Задорья загромыхал немецкий марш. «Гэта чаго, немцы не ушли яшчэ?» Зоркие Демины глаза усмотрели дым, стелившийся над деревней – дым темный, нехороший, как если б дома жгли напоследок, полив их бензином. Любили так делать гитлеровцы.

– Нет, нет… Нет!

Спешно схватив винтовку и клюку да побросав скарб, он побежал вниз в сторону Задорья, шепча: «Нет, нет, нет, только не сейчас, только не теперь, пожалуйста». А мир кругом будто застыл, даже ветер пропал, и теперь над родным колхозом поднимался смоляной и черный, как бездонная яма в Пекле, дым; поднимался множеством столбов прямо в голубое безоблачное поутру небо, и не было ничего, что могло бы предвещать беду – тут уж извечное чутье Дему обмануло.

Первым делом попался родной дом в безымянной вёске за окольем Задорья – он уже догорал, крыша обрушилась внутрь, шкворчали раскаленные уголья в окружении обвалившихся стен; торчала сиротливо печная труба.

Сунувшись внутрь и раскашлявшись от поднявшегося дыма, Дема не обнаружил трупов и облегченно выдохнул. Живы, мабыть, мать да Аринка с Захаркой. Есть надежда! Угнали их куда-то всех! Побежал дальше, ничего не стесняясь и не боясь встречи с немцами; клюку перекинул на перевязь за спину, ладони лежали на цевье верной трехлинейки. Преодолел мостик над речкой. В развалинах взорванной коммунистами церкви полыхала груда бревен. Огонь вырывался из окон одних хат, а другие уже сгорели дотла, дышали пеплом и усталым жаром; нос щекотала вонь гари. Один поселковый клуб почему-то был не тронут. На его ступеньках сидела совершенно голая и чумазая баба, вся с ног до головы в пыли и саже. Дема отвел глаза и буркнул:

– Настасья, ты шоль? Где все?

Женщина обратила к нему безумный взгляд, растянула потрескавшиеся губы:

– О, яшчэ один! И ты тоже хочешь, да? – и раздвинула ноги – между бедер у нее дрожало истерзанное месиво. – Ну подходи, не стесняйся! Мене ужо кто только не попользовал! Не жалко!

Едва не дрожа от гнева, Дема глухо переспросил:

– Где все, дура? Остальные где? Куды погнали их?

Настасья, всхлипнув, махнула рукой – там, мол.

– Амбар на окраине знаешь? Туды шагай, не ошибешься…

Дема сорвался с места, побежал что есть мочи мимо догоравших хат. Пепел сыпался, як снег, запорошил ноздри, глаза, бил под дых, выходя с сухим кашлем. Вскоре показался и злосчастный амбар на окраине – он еще пылал, подожженный последним, и от яркого сияния пламени глаза слепило и казалось, что сейчас не утро, а поздний вечер. Сквозь щели амбара вырывались снопы огня, лизавшего стены. Подскочив к амбару и закрывая лицо рукавом от жара, Дема попробовал было вышибить створку ворот. Выбить-то выбил, одна створка легко поддалась и рухнула внутрь, но в ответ полыхнуло таким снопом искр, что он сам заплясал на месте в попытках сбросить пламя. Внутри все пылало, и он на мгновение увидел множество лежавших друг на друге тел. И самое страшное – почуял шибающий в нос запах горелого мяса. «Если б я там не рассиживался на пригорке…» – подумал он. Но тут же одернул себя: «И что? Чем бы ты помог им со своей винтовкой старой?»

– Эй, есть кто живой? Есть кто живой, не? Мама, Захарка, Аринка, вы тута? – закричал он в отчаянии, отскакивая назад – так невыносимо было находиться тут, таким жаром обдало из амбара. Дема упал на землю, заерзал, сбрасывая с себя занявшуюся рубаху. Лицо опалило так, что наверняка ни бровей, ни ресниц не останется. Наткнулся на что-то, будто на тело, у самых ворот амбара, и тело это внезапно приветливо обратилось к нему омертвелым, безразличным, но до боли знакомым голосом:

– Демушка, ты ли это?

Он повернул голову, и сердце ухнуло глубоко в пятки. Из-под черных от сажи век смотрели на него льдисто-синие глаза. Глаза на обгоревшем, обуглившемся лице. Акулина лежала у самых ворот амбара, и как только не заметил? Страшный пожар добрался и до нее, но не обглодал полностью, не превратил в тлеющие головешки, но закоптил дочерна. Ее кожа почернела, местами лопнула и слезла; та половина, что была ближе к амбару, и вовсе представляла собой шкворчащее мясо с пузырями запекшегося жира – как если б свинью насадили на вертел над очагом, но забыли переворачивать. Акулина кашляла, пыталась что-то промолвить, но почему-то не шевелилась, даже не пыталась отползти прочь. Дема хотел было схватить Акулину, да куда там – все равно что мясо со сковороды голыми руками доставать. Обернул ладони какой-то рогожей, найденной неподалеку, поволок прочь от пожара, при этом отворотив лицо – до того крепко пекло. Амбар скрипел, стонал перекрытиями, грозя того и гляди обрушиться. Вырывавшиеся наружу снопы пламени превращались в чернеющий дым, вгрызавшийся черными щупальцами в безмятежное утреннее небо.

Отволочив Акулину подальше от пламени, Дема сел и заплакал навзрыд. На плечи ему медленно оседал пепел.

– Они там? – всхлипывая, спросил он у Акулины. – Мамка, Аринка, Захарка?

– Там, – коротко ответило жуткое, обгорелое туловище с синими глазами и набухшим животом, – там они – сгорели все… Дзякую, Демушка, больно мне было там лежать – мочи нема. Мене немец застрелил – и не пошевелишься ведь. Только… Кха-а-а! И неожиданно она выхаркнула на землю листок бумаги. Подняв его, Дема сквозь слезы разглядел написанные ее идеальным почерком стихи – стихи Есенина, как в зашитом кармашке гимнастерки.

– Ты чаго гэта?

– Мертвая я, Дема… – прошелестел лежащий рядом труп. – Убили меня, говорю ж. И помереть никак… Треба, шоб ты ношу принял – тяжкая она, не смогу я далей сама нести. Расплатился ты самым дорогим, как надобно было, – и домом, и семьей, и мною. И я расплатилась – жизнью нашей с тобой, своей жизнью. Обманули нас, Дема. На мякине провели, вишь. А платить надобно. Нынче твой черед.

– Мой черед? – спросил он, чувствуя наползающий из глубины сознания ужас. Вновь возник позабытый образ бездонного кратера.

Акулина хотела что-то ответить, но застонала, выхаркнула еще пару бумажных, в линейку, тетрадных листков. Огромный ее живот двигался сам по себе – нечто, обитавшее в нем, желало вырваться наружу. На обгоревшей коже появлялись очертания мелких ручек и ножек. И вот вдруг низ живота набух, Акулина застонала пуще прежнего. Между ног у нее хлынуло горячее и мерзкое, пахнуло так отвратительно, что Дему тут же вывернуло склизкой жгучей желчью. Он вытер рот ладонью, замотал головой – нет, нет, я не готов, только не сейчас.

А мертвая ведьма тем временем рожала пекельное свое дитя. Их общий грех. Их общее, одно на двоих, проклятие.

– Помоги! Возьми его!

Но Дема не горел желанием брать в руки то, что лезло из чрева Акулины, – наоборот, отползал назад с выпученными от ужаса глазами. Ноги ведьмы безвольно раздвинулись, и оттуда со всхлипом вывалилось на землю, заворочало ручками и ножками их общее отродье. Набухший живот сдулся, как лопнувший воздушный шар.

Жуткий младенец, морщинистый и сиреневый, как труп, отполз от тела матери. С ней его связывала длинная изжеванная пуповина. Новорожденный сел, глянул на отца такими же пронзительно-синими, как у Акулины, глазками; один был выпученный, казалось того и гляди выпадет, другой – заплывший, как у запойного алкаша; протянул навстречу крохотные ручки.

– Возьми его, Дема, – хрипела Акулина, отхаркивая листки, исписанные стихами и заговорами, – наш он, общий с тобою, мы его вдвоем сотворили. Возьми его себе, и примешь грех на себе, облегчишь мою ношу! А я мытарствовать пойду. Ну, чаго ты застыл? Мы ведь договаривались, Демушка! Ты ж слово дал!

– Нет, нет, нет, я не могу! Прости, не могу! – рыдая, размазывая слезы по лицу, Дема отступал назад.

– Постой, куды ты? Слово ж кремень, Дема! Мы же договаривались! Мы договор с Пеклом заключили! Постой, Дема, не бросай мене! – кричала ему ведьма, но зна́ток делал шаг за шагом назад, а потом вовсе обернулся и бросился бежать куда глаза глядят.

Весь день и всю ночь он провел в уцелевшем поселковом клубе, боясь выглянуть наружу. Здесь нашлись запасы шнапса, позабытые отступавшими немцами. Шнапс он недолюбливал – ну самогонка чистая, да еще грушей прелой тянет, но сейчас выбирать не приходилось. Он осушил одну бутылку, вторую – алкоголь не брал; поселившийся в глубине души кошмар оказался сильнее спасительного яда. Позже в клуб вошла Настасья, укутанная в найденную душегрейку и мужские штаны. Молча села рядом за стол – а о чем тут говорить? Дема налил и ей полную железную кружку. Сказал только:

– Иди подмойся хоть. Смердишь, як кобыла дохлая.

Настасья опрокинула махом полную кружку, занюхала рукавом и хрипло сказала:

– Плевать. У мене Мишка тама сгорел.

– А ты чаго?

– А я заартачилась, выбегла… Думала, мене назад погонют, да немчики позабавиться решили всей ротой. Ермольев давно хотел меня, того… Ты тоже, мож, хочешь, а?

– Пошла ты знаешь куда? – горько ответил Дема.

Он-таки умудрился напиться к вечеру. Упал спать с тяжелой головой. За окнами кто-то ходил, шелестел руками-ветками, отбрасывая длинные потусторонние тени. Дема помнил сквозь тяжкую алкогольную пелену, как подскакивал ночью, выбивал стекла прикладом и стрелял туда, во тьму. В кого стрелял, зачем? Иль, может, приснилось то? А какая разница? Приснились мама, Захарка и Аринка. Они стояли на перепутье. Их там, на том свете, разлучить решили. Мамку-то, как грешницу, стал быть, на мытарства в Пекло отправили. А ребятишек сразу на небушко – незачем им грехи отмывать, души легкие, чистые. Они плакали, с мамкой расставаться не хотели, но таков закон.

Дема тоже плакал, пытался вырыдать все горе, лежа на грязном полу клуба и уткнувшись лицом в ватник. Ночью к нему тихо подошла Настасья, накинула сверху одеяло – ночь холодная выдалась, не летняя. Сама вышла на улицу, зябко поежившись, побрела по вёске, усыпанной пеплом. С неба светила равнодушная луна. Настасья ступила босыми ногами прямо в остывшее пепелище своего разрушенного дома, огляделась. И быстрым, рассчитанным движением вскрыла себе глотку заранее приготовленной бритвой, после чего медленно осела в прогоревшие угли, заливая их кровью. Так в Задорье стало на одного неупокоенного мертвеца больше.

Утреннее пробуждение было ужаснее всего. Увидев прислоненную к стене трехлинейку, Дема подумал – а может, застрелиться? Чик по крючку пальцем, и все, и никаких забот… Ага, как же. Забот потом будет полон рот (и другие отверстия)… Больно хорошо он знал, что ожидает в Пекле самогубцев. Поднялся со стоном – конечности затекли, спасибо хоть кто-то додумался одеяло накинуть. Настасья, видать. Самой ее не видно, ушла куда-то, поди. Пошарил по пустым бутылкам, роняя их со звоном, нашел одну непочатую, сделал несколько глотков. Пустой желудок отозвался бунтом, захотелось блевать, но нечем – вчера все выблевал там, около горящего амбара, когда увидел воочию их с Акулиной первенца. «Вот табе и счастливая семейная жизнь», – с тоской подумал Дема. Он бы так и просидел целый день, в стену глядючи да себя жалеючи, но остатки рассудительности требовали хоть каких-то действий. Может, хоть так удастся ненадолго занять голову чем-то, кроме жутких картин. Дема выглянул наружу – над Задорьем собирался дождь, отчего небо выглядело распухшим и мутным, как недоваренный холодец. Первые капли падали на сожженные дома, черные, с обрубками торчавших в стороны бревен. Требовалось добыть все для задуманного еще вчера. В клубе находился маленький медпункт. Там обнаружились клещи и перчатки, в подсобном помещении он отыскал большой кусок рогожи и лопату. Вроде все необходимое есть.

Собравшись, Дема вышел на улицу, позвал Настасью – та не отзывалась. Ну и хрен с ней! Не хватало еще с ней возиться…

Пошел к сгоревшему амбару, едва переставляя ноги. Идти туда совсем не хотелось, но впереди ждало неприятное, необходимое дело.

Акулина лежала там же, где он ее оставил. Вновь с распухшим, огромным животом. Видать, «дитятко» обратно в матку заползло, замерзло с непривычки. А около тела ведьмы уже скопилась кучка скомканных бумажек, которые та изрыгала без остановки. Едва завидев Дему, недвижная Акулина застонала, скривила почерневшие губы:

– Вернулся! На кого ж ты меня оставил? Забери его, Дема, прими грех! Мне больно, не бачишь? Я мучаюсь! За что ты так со мной?

Тот молча стоял рядом, разглядывая Акулину и пытаясь увидеть в ней то, чем она и в самом деле стала, – кусок горелого мяса. Пытаясь изгнать из сердца всякое сочувствие. Флегматично высморкался на землю.

– Дождь починается… – сказал он словно бы сам себе сквозь сжатые зубы.

– Якой дождь? Дема, мы с тобой вдвоем грех зробили. Прими его, дай мне уйти спокойно. Иначе мне спасу не будет, я ужо чую, як черти за мою душу взялись. Забери его, забери!

Вместо ответа зна́ток сплюнул, надел перчатки, чтоб грехов от мертвой ведьмы не нахвататься, вытащил клещи. При виде клещей Акулина заверещала, почуяв, что он вознамерился сделать:

– Демушка, не надо, прошу тебе, умоляю!

Но она не могла сопротивляться, лишь только говорить без умолку. Дема распахнул ей рот и принялся выдирать зубы – чтобы Акулина не вернулась в Задорье упырем. Из почерневшего, обгоревшего рта скверно пахло, воняло мало того что горелым мясом, так еще и гнилью. Да и от сгоревшего амбара несло тяжелым духом сожженных мертвецов.