Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 246 (всего у книги 299 страниц)
– Отшукала чаго? – заинтересованно спросил Демьян.
– Не ведаю пока… Треба посовещаться кое с кем. Оставайся дома, никуды не выходь.
Обрядившись в старушечий наряд Купавы, она поковыляла в соседнюю вёску, к дому колдуна. Мимо медлительно проехал танк «Тигр»: громкое железное чудище, увязавшее в грязи тяжелыми гусеницами. Акулина отступила в пыльный бурьян у дороги, сгорбилась и уставилась под ноги. Сидевший на корпусе танка молодой солдатик, весь грязный с макушки до пяток, окинул ее усталым взглядом из-под каски. Дождавшись, пока бронированная машина проедет, Акулина направилась дальше – никому не интересная горбатая старуха с тростью.
Мирон Сухощавый вышел ей навстречу, будто ждал – в красной рубахе, довольный, с побритой мордой. Он распахнул объятия, но Акулина увильнула в сторону – не хватало еще с ним обжиматься.
– Чаго пожаловала? Таки замуж надумала? – Киловяз довольно блеснул улыбкой из тридцати двух зубов, чего у колдунов нечасто встретишь.
«В карты хорошо играет», – вспомнила Акулина. Каждый черт пред ним в долгу: тем и пробавляется, тем и живет, да Пекла потому и не боится ни капли. Все думает, что судьбу в преферанс обыграет.
– Уж я-то знаю, шо там, под твоими нарядами бабьими!
Киловяз облизнулся, как голодный кот на сметану, разглядывая старуху – он и впрямь знал, что там, под грудой ватников и шалей, скрывается молодая красавица.
– За кого замуж, за тебя? Да ни в жисть! Прошлая-то жинка куда задевалась, а?
– Куды надо задевалась. Якого хрена тады хошь? – посуровел Мирон. – У мине тута не двор проходной, ща не гляну на твои глазки красивые, духа с прикола спущу, он табе все моргала выколет, дура, мля.
– Только бабам грозить и можешь.
– От не надо, я с бабами добрый. Бачила, як на Веньку порчу навел? Ты тама три дни над ним шептала, шоб отговорить. И то вона – ходит, моргает налево.
– Все пакостишь, значит, по мелочи. Больше толку с тебя нема, прихвостень пекельный.
– А ты-то чаго можешь? Слабая совсем! Знаткой яшчэ зовется – одни книжки в голове!
– Ты-то сильный разве? Вся сила твоя – от чертей!
– Да якая разница? Да якое твое дело, малая? Чаго привязалась?
Акулина глубоко вздохнула. Каждый их разговор с Сухощавым кончался вот так.
– Я о подмоге просить хотела…
– Ты? О подмоге? Интере-е-есно! – развеселился порчун, приосанившись. – Помочь-то я могу, да не задаром. Вот, глядишь, хоть без свадьбы покувыркаемся!
– Шо-о-о? Ты про должок забыл? Напомнить?
– Шуткую, Купавушка! – махнул рукой киловяз, поморщился. – Сказывай, чего у тебя?
– Ты гэта… Ведаешь чаго про такое?
Акулина вытащила из-за пазухи, показала на сарай – мол, темное место надобно. Отойдя туда, под навес, она подожгла спичку, осторожно подсветила криво написанные строчки заговора. Стараясь не поджечь хрупкую бумагу, знатка водила огоньком под тетрадным листком, пока Сухощавый внимательно разглядывал появляющиеся на тонкой, как папиросной, бумажке витиеватые слова.
– Знаешь, чаво тута? Я половины понять не могу…
Сухощавый присвистнул:
– Кто писал?
– Купава-бабка, царствие ей небесное…
– Знаешь, коль она такое писала, пущай и молоком, то небесное царствие ей не грозит. Я, честно говоря, якой бы ни был – як ты казала, прихвостень пекельный? – но таких обрядов не совершал. Черная, черная вещь, – покачав головой, с брезгливым выражением лица киловяз вернул тетрадку Акулине. – Ты выкинь, а лучше спали; не треба табе такой пакости творить. Я и сам там не бывал, такого договора не робил. Хотя… Чаму б и не? А чаго табе неясно тама, малая?
– Дык гэта – нема тут половины. Як туды попасть, кого просить?
– Гэта табе уж по ходу дела объяснят.
– Яшчэ про «опосля» не пойму нияк. У ней везде «опосля» да «опосля», как заводная. А опосля чаго?
– Опосля грехопаденья ж. Дрянь такую нужно сотворить, чтоб от тебя и Бог и ангелы отвернулись. Тогда-то Пекло с тобой и забалакает. Бес-то, когда грешишь, – он рядом сидит да радуется. И вот коли человек знающий глаза скосит – беса-то и увидит. С ним, значма, и руки жать. Тольки гэта полдела. Ты ежели написанное на листках сотворишь – к гэтому первому греху такая цепь потянется – к земле пригнет, не разогнешься до конца жизни, да и опосля. Что ни зробишь – все худо будет, як проклятая станешь. Кажный шаг все одно – к Пеклу поведет. Уж на что я гневливый – никому такую долю не желаю. В прах тебя сотрет, в порошок.
– Так серьезно все? – спросила Акулина, бережно пряча драгоценную тетрадь. – А вдвоем можливо такой договор заключать, шоб на двух человек грех разделить?
– Да тут хоть на десятерых дели – всех придавит. Сурьезней некуды. С тобой не сойдет, пожалуй, ты-то безгрешная. Убийство, можа быть… Чистым душой туды ходу нема. Пойдешь на убийство-то, а, малая?
– Да ни в жисть! – в ужасе перекрестилась Акулина.
– Ну так и куды тебе с Пеклом якшаться, дура малахольная?
– А что, иначе согрешить никак нельзя?
– Почему же? Согрешить – гэта завсегда можно, – порчун подмигнул и ухватил знатку за локоть, увлек вглубь темного сарая. – Полчаса делов всего.
– Да пошел ты в баню!
– В баню? – хихикнул Сухощавый. – Так тебе туды и надобно, оттеда сквознячок и дует. Потому туды и посылают, шо грязнее места не сыщешь. Коли решилась, то в баньку и пойдем, вдвоем, пярдолиться! Ты ж девка яшчэ? Як раз кровь для обряда табе нацедим! Ну пойдемо, милая!
– Пошел ты… – Акулина выкрутилась из его крепких объятий, выбежала на улицу. Сухощавый расхохотался вслед.
– Ну куды ты? Допомоги ж просила!
– Знаешь шо?.. А я уж расхотела… Прощай, Мирон.
– Да чаго ты разобиделась? Я ж так, пошутковал! Эй, Купава!
Она повернулась и быстрым шагам отправилась обратно в Задорье. Аккуратно вырезанные из тетради листки скомкала да порвала на клочки мелкие и по ветру развеяла – чтоб даже соблазна на этакую дрянь не было. Ну его, этого Сухощавого, в баню с Пеклом вместе!
Обратную дорогу Акулина решила срезать через лес, где мельница старая, которую задолго до Гражданки забросили: ту мельницу еще ее дед отстроил, дворянин волостной. Одно колесо осталось да руины здания, позади в лесной чаще былая деревня с церковью взорванной. Речушка давно иссякла, так что вода стоялая; жабы квакают, комаров туча целая – вот уж от них, паразитов, никакой заговор не поможет. Акулина присела на берегу, поводила рукой по водной глади, будто здороваясь с водяником. Между плавающих кувшинок деловито скользили жуки-плавунцы, сновали в мутной водице мелкие рыбы. Было тут тихо и спокойно; летнее солнце висело в зените, а ветер с севера приносил небольшую прохладу, поднимая на поверхности воды слабую рябь.
– Дядька, не треба, будь ласка, не чапа́й! – раздался за мельницей отчаянный женский вскрик.
– Деващка, ты такой красивый! – хохотнув, с акцентом отвечал другой голос. – Hey, wo willst du hin? Warte doch! [143]143
Эй, ты куда, погоди! (Нем.)
[Закрыть]
– Дядько, не тронь, я нявинная ясще!
Акулина оглянулась. Между ивами и желтым ракитником, которыми густо зарос берег, в отдалении мелькали человеческие фигуры. То было вдалеке, у самой мельницы.
Несколько человек в солдатской форме преследовали девчушку лет пятнадцати, хищно и целенаправленно, как волки загоняют насмерть испуганного олененка. Она была в сапогах и разорванном сером платье; озираясь, девчонка пыталась прикрыть полную грудь, неслась вдоль берега, а бегущие следом немцы хрипло смеялись. Один из них пальнул в воздух из «шмайссера», выстрелы прокатились над окрестностями тревожным колокольным набатом.
– Хальт, парасьенок! – властно крикнул стрелок.
Девчушка остановилась, поникла: ее плечи вздрагивали. «Ба, да гэта ж Нинка, Земляниных дочь!» – осознала Акулина. Лицо у Нинки все в веснушках, белое и по-деревенски широкое, что твое солнышко, покрытое рябыми пятнами. Она пыталась натянуть на грудь ткань разорванного платьица, но платье спадало, обнажало то сосок, то край белесого плеча. Возбужденно переговариваясь, трое гитлеровцев обступили ее кругом – деваться Нинке было некуда.
– Na, was für schmackiges Schweinchen haben wir den da! [144]144
Какая аппетитная нам попалась свинка! (Нем.)
[Закрыть]– довольно молвил тот, что стрелял из автомата; рослый и белобрысый.
– Endlich ein bißchen Glück, Paul! Ich dachte, da sind nur die alte Fotsen im Dorf! [145]145
Наконец-то свезло, Пауль. Я думал, в деревне остались только старые грымзы! (Нем.)
[Закрыть] – со смехом отвечал ему второй, толстый и с лычками штабс-сержанта.
– Деващка, мы не делать вред, сними одежда, – говорил Нинке еще один, которого Акулина тоже узнала – то штабной адъютант Химерик, подлиза с рябой рожицей, что вечно крутится подле лейтенанта. Светловолосый, веснушчатый, в другое время он мог бы сойти за старшего брата Нинки. Адъютант со смехом схватил девчонку за зад. Она взвизгнула, дернулась в сторону, но немец успел рвануть на себя с треском оборвавшееся платье. Остальные довольно загоготали – Нинка осталась почти голая, в одних сапогах и трусиках. Она отступала назад, к воде, беспокойно оглядывалась.
– Дяденьки, не надо! Пожалуйста, не надо! – кричала она, как раненая птица, ступая все глубже в топкую воду пруда.
Оторопевшая поначалу, Акулина поднялась на ноги и решительно направилась в их сторону. Она еще не знала, что скажет или сделает, – просто шла, не думая о последствиях.
Верещащую в ужасе Нинку схватили, затащили на берег и перегнули раком через трухлявое бревно. Один держал руки, второй ноги, чтоб не брыкалась. Толстый гитлеровец содрал трусы, показалась бледная, с прыщами, подростковая задница. Толстяк с вожделением уставился на зрелище и принялся расстегивать ремень.
– Erst bin ich dran – als der ranghöher! [146]146
Я буду первым – как старший по званию! (Нем.)
[Закрыть]– отогнал его Химерик.
– Wie du sagst, Herr Ober [147]147
Как скажешь, начальник (нем.).
[Закрыть],– ответил толстяк, отступая в сторону. – Nach dir geht’s ja weicher! [148]148
После тебя помягче пойдет! (Нем.)
[Закрыть]
– Дядьки, не на-а-адо… – хрипела снизу Нинка, когда на нее залез Химерик. В этот момент появилась Акулина. Она крикнула, надеясь, что ее голос звучит властно:
– А ну прекратить насилие! Я лейтенанту доложу! – В тот же миг она сама осознала, как глупо звучат ее слова здесь, у безлюдного пруда.
– Chimeric, du kannst ja die alte nehmen! [149]149
Химерик, забирай старуху себе! (Нем.)
[Закрыть] – расхохотался от неожиданности толстяк.
– Aber, Otto, du magst es doch bissl älter! [150]150
Отто, это же тебе нравятся постарше! (Нем.)
[Закрыть]
Химерик слез с девочки, которая сразу свернулась клубочком на земле, и приблизился к возникшей из ниоткуда старухе. Он прищурился.
– Wenn sehe ich da! Die alte Perchta! [151]151
Кого я вижу! Старая деревенская ведьма! (Нем.)
[Закрыть]
– Chimeric, hör jetzt auf mit dem Scheiss! [152]152
Химерик, прекращай уже! (Нем.)
[Закрыть] – подал голос молчаливый Пауль.
И, не успела Акулина больше вымолвить ни слова, как ближайший к ней молчаливый немчик с размаху саданул ей прикладом в висок; наподдал сапогом в лицо. Кровь из рассеченной брови залила глаз. Когда Акулина проморгалась – перед ней висело в воздухе дуло винтовки. Там, в черноте посередине копошилась, воняла маслом и порохом ее, Акулины, смерть.
– Nicht hier! Oder willst du die danach selber zu der Grube schleppen? [153]153
Не здесь! Или ты хочешь потом сам тащить ее в овраг? (Нем.)
[Закрыть]
– Aber Herr Ober, ich wollte ja auch…[154]154
Но командир, я тоже хотел… (Нем.)
[Закрыть]
– Klappe! Mach jetzt! Wir lassen dir schon ein bisschen Nachspeise…[155]155
Молчать! Выполняй! Мы оставим тебе немного десерта… (Нем.)
[Закрыть]
– Cremiges! [156]156
Кремового! (Нем.)
[Закрыть] – расхохотался жирный Отто.
Пауль с явной неохотой отвел дуло автомата, рывком поставил Акулину на ноги и указал ей направление – туда, мол, иди. Акулина тяжело поплелась, куда показывал солдат. В голове гудело, мысли от удара слиплись в какую-то бесформенную кучу: Сухощавый, грех, немцы, Нинка. За спиной послышался чей-то гогот, а следом – резкий визг, как будто и правда поросячий. Пауль с досадой оглянулся – он явно не хотел пропускать все веселье. Они отошли от пруда, побрели медленно по тропинке вдоль бывшей мельничной пади. Акулина с трудом ступала с ноги на ногу. Голова кружилась, и ноги то и дело норовили запнуться о какой-нибудь корень; тогда солдат прикрикивал на нее: «Шнель!» – быстрее, мол. Они миновали руины взорванного храма, углубились в лес. И там еще глубже, по тем тропкам, которыми даже звери не ходят. Здесь Акулина почувствовала устойчивый сладкий запах – так обычно пахнут прокисшие на солнце звериные трупы, только вонь была куда сильнее. А когда знатка поняла, откуда исходит запах, ее затошнило.
Перед ней раскинулась заросшая грибами поляна, а посреди поляны разверстая дыра, похожая на свежевырытый окоп. Над ямой висел, гудя, целый сонм мух.
Потревоженные, они щекотным облаком накинулись на пришедших. Акулина принялась отмахиваться, а Пауль скомандовал:
– Hinlegen! [157]157
Лечь! (Нем.)
[Закрыть] Лежать!
– Куды? – растерянно спросила Акулина.
Солдат показал стволом автомата – туда, мол, ложись. На дне ямы лежали трое – исклеванный воронами до абсолютной неузнаваемости труп с табличкой Partisan на шее и двое братьев из соседней деревни. Именно их, слезно умоляя, просили найти Акулину на прошлой неделе, но та спросила у домового и не пошла искать – оба уже были мертвы. Теперь они лежали здесь и, казалось, были беременны – настолько сильно им раздуло животы трупными газами. В черепе у каждого чернело по аккуратному пулевому отверстию, придавая близнецам еще большее сходство друг с другом. Акулину затошнило, в горле скопилась кислая желчь. Пауль нетерпеливо ткнул ее в спину стволом автомата.
Акулина ступила туфлей на край ямы, начала спускаться. Под подошвой осыпалась грязь – вниз, к белеющим трупам; Акулина перекрестилась. И тут с края поляны раздалось:
– Hey, Schütze, was machst du denn hier? [158]158
Эй, рядовой, что это ты тут делаешь? (Нем.)
[Закрыть]
Из-за деревьев показался молодой немец с лычками унтер-офицера. Он грозно уставился на солдата. Тот вскинул руку и даже образцово щелкнул каблуками и убрал автомат.
– Heil Hitler! Ich befolge den Befehl, Herr Unteroffizier! [159]159
Хайль Гитлер! Выполняю приказ, герр унтер-офицер! (Нем.)
[Закрыть]
– Was für Befehl? Wurde dir befohlen einen Zivilisten zu erschießen? [160]160
Какой приказ? Тебе приказали застрелить гражданского? (Нем.)
[Закрыть]
– Überhaupt nicht, Herr Unteroffizier! [161]161
Никак нет, герр унтер-офицер! (Нем.)
[Закрыть] – Пауль преданно пожирал глазами командира. – Mir wurde befohlen, diese Frau zur … Entsorgung in die Partisanengrube zu bringen.[162]162
Мне было приказано отвести эту на… утилизацию в яму для партизан (нем.).
[Закрыть]
– Partisanen ist hier das Hauptwort. Sieht diese Frau als ein Partisan aus? [163]163
Партизан здесь – ключевое слово. Эта женщина похожа на партизанку? (Нем.)
[Закрыть] – назидательно спросил унтер-офицер. – Auf keinen Fall, Herr Ober! Aber ich habe einen Befehl von Chimeric erhalten! [164]164
Никак нет, господин! Но мне поступил приказ от Химерика! (Нем.)
[Закрыть]
– Dieses Befehl wird abgebrochen. Dein Name war Paul, Söldner? [165]165
Я отменяю приказ! Твое имя Пауль, солдат? (Нем.)
[Закрыть]
– Jawohl! [166]166
Так точно! (Нем.)
[Закрыть]
– Ja, ich kenne dich. Wir sind Namensvetter. Mein Name ist auch Paul.[167]167
Да, я вас знаю, мы тезки. Мое имя тоже Пауль (нем.).
[Закрыть]
– Genau, sind wir, Untersturmführer Hirschbeck! [168]168
Так точно, господин унтерштурмфюрер Хиршбек! (Нем.)
[Закрыть]
– Lass jetzt die Alte los,[169]169
Отпусти уже старуху (нем.).
[Закрыть] – молодой унтер махнул рукой, – die hat nichts getan. Und jetzt merke dir folgendes, Paul: wir töten keine Zivilisten. Wir kämpfen doch gegen Kommunisten, nicht gegen die Alten. Sie wollen doch nicht eines Tages aufwachen und sich schämen, dass sie ein Deutsche sind, oder? [170]170
Она никому ничего не сделала. И запомните, тезка: мы не убиваем мирных жителей. Мы боремся с коммунистами, а не со старухами. Вы же не хотите однажды проснуться и устыдиться того, что вы – немец? (Нем.)
[Закрыть]
– Auf keinen Fall, Herr Untersturmführer! Darf ich gehen? [171]171
Никак нет, унтерштурмфюрер! Я могу идти? (Нем.)
[Закрыть] – Пауль сделал осторожный шаг назад.
– Erstmal sag mir, wo jetzt der Gefreiter Chimeric ist? [172]172
Для начала скажите мне, где сейчас ефрейтор Химерик? (Нем.)
[Закрыть]
– Das weiss ich nicht, Herr Untersturmführer! Darf ich gehen? [173]173
Не могу знать, герр унтерштурмфюрер! Я могу идти? (Нем.)
[Закрыть] – с настойчивостью идиота повторил солдат.
– Geh doch, wo du hin willst, aber am besten zur Lage der Kompanie,[174]174
Иди ты, куда хочешь, но лучше в расположение роты (нем.).
[Закрыть] – устало отмахнулся унтер-офицер, и несостоявшийся палач Акулины скрылся в лесу.
Они остались вдвоем – немец и мнимая старуха. Акулина не понимала ни слова на этом лающем грубом языке, но догадалась, что, кажется, в этот раз смерть обошла стороной и голодная яма в этот раз осталась без лакомства; будто досадуя, неистово мельтешили мухи. Немного придя в себя, Акулина разглядела немца: светленький и симпатичный вроде, с немного торчащими ушами и умными голубыми глазами. Немец присел на корточки у края ямы, поморщился, заглянув внутрь:
– Es ist echt unglaublich, was wir hier tun. Die Versprechungen auf Plakaten und Transparenten in Deutschland sagten, dass wir Helden und Befreier werden würden. Aber hier ist alles anders. Wenn ich diese Gräben sehe – Hunderte von Gräben – frag ich mich, ob wir vielleicht die Bösen sind? Jeden Tag komme ich hierher, um sicherzugehen, dass diese Metzger nicht einfach zum Spaß jemanden erschießen würden. Heute hat es sich gelohnt. Verstehen Sie mich? [175]175
До сих пор не могу поверить, что мы дошли до этого. Там – в Германии, на плакатах и транспарантах, нам обещали, что мы станем героями, освободителями. Но здесь все иначе. Я смотрю на эти ямы – сотни ям – и задумываюсь: а может, это мы злодеи? Я каждый день прихожу сюда – убедиться, что эти мясники пристрелят кого-то уже из одной лишь прихоти или для развлечения. Сегодня вот, как видно, пришел не зря. Вы меня понимаете? (Нем.)
[Закрыть]
Акулина, поняв только последний вопрос, помотала головой – нет, не смыслю по-немецки. Она сама с ужасом заглядывала в жуткий овраг. Разумеется, она раньше догадывалась о чем-то подобном, но никогда не видела вживую. Больше всего ужасал размер оврага – в него могла бы уместиться еще сотня-две таких вот «партизан». Повешенного Акулина не опознала, а близнецов видели последний раз, когда те ходили в лес – добыть еды. Взгляд ее переместился дальше – за овраг, к странной лысой полоске голой взрыхленной земли, будто кто-то собрался здесь, в лесу, окучивать огород. Сперва Акулина даже мысленно похвалила неведомого огородника – границы ровные да аккуратные, как по линеечке, и лишь запоздало – голова еще плохо соображала после удара прикладом – додумалась сравнить размер «огорода» с размерами рва. Те сходились тютелька в тютельку – даже в рытье ям чувствовалась немецкая педантичность. Ужас обуял Акулину, когда та осознала: «огород» закопали, когда яма оказалась полна страшным содержимым.
Немчик еще что-то балакал, часто повторял «шаде-шаде» и тыкал ей в лицо замусоленной фотографией – видимо, семьи. По центру фото белозубо щерился щекастый мальчуган с игрушечным грузовиком в руках. «Подрастает будущий фашист», – подумала Акулина. Окинула взглядом ямы – зарытую, уже сытую, и еще голодную, с тремя трупами. Вспомнила рассказы Демы; вспомнила, что там, на берегу пруда, двое выродков сию секунду насилуют Нинку, дочку ушедшего на фронт Афанасия Яковлевича, а третий уже, поди, спешит им на подмогу. Дикая ярость и злоба обуяли Акулину, склеили губы в тонкую щель, а лицо – в мертвую маску. Самым черным, самым дурным взглядом посмотрела она на немчика и произнесла со всей злостью, на которую только могло хватить ее некогда доброго сердца:
– Что, винишься? Каешься? Семья у тебя? Да будь ты проклят! Проклят и ты, и твоя семья, и вся твоя Германия! Не вернешься ты до дому николи, навеки здесь останешься, неупокоенным да неприкаянным! Не будет тебе прощения, ни на тым свете, ни на гэтым! В поле лежать будешь, под солнцем гнить! Птицы тебе очи повыклюют, а черви кишки твои выжрут, а сам ты так лежать и останешься, никому не нужный! Язык мой – ключ, слово – замок! Аминь! Напоследок она плюнула тому вроде как в лицо, но слюна оказалась слишком вязкой – приземлилась на начищенный до зеркального блеска сапог. Оставив застывшего в недоумении унтер-офицера стоять у ямы, Акулина заковыляла прочь.
«Нинка-Нинка, нужно Нинку выручать!» – билась в висках мысль. Ноздрей так и не покинула жуткая трупная вонь; казалось, мухи забрались внутрь головы и теперь щекочут череп своими лапками. На секунду ей даже почудилось, что одна заползла в глазное яблоко и теперь елозит там изнутри, и Акулина долго трясла головой и била себя по ушам – будто после купания, но муха никак не желала выходить. Потерявшись буквально в трех соснах, она шаталась от ствола к стволу, покуда ее не стошнило. Стало полегче.
«Сотрясение. Точно сотрясение. Холодное бы приложить», – думала она, но было не до того: сперва надобно спасти Нинку. Приложив подорожник к рассеченной брови, она зашагала в направлении пруда. А это куда? На север или на юг? Солнце садится или заходит? Да уж, удар у этого Пауля оказался что надо. Теперь Акулина и впрямь чувствовала себя старухой – кружилась голова, перед взором вспыхивали разноцветные круги. А еще как будто взгляд затуманивался, темнело в глазах. Или темнело в лесу? Дорогу к пруду Акулина нашла уже совсем на закате, когда проснулось знаткое чутье и открылись тайные навьи тропы, что вывели ее к руинам взорванной церквы, а там уже и млын брошенный недалече. Сновали под кронами сизые тени. Ивы тихо шелестели ветвями на сумрачном берегу пруда. Немцы уже ушли.
У берега сидела, обхватив руками колени, голая Нинка. По бедрам ее стекала тонкая струйка крови, теряясь в кровоподтеках и следах укусов, но Нинке было не до того: она пристально глядела вперед, на водную гладь пруда, сиреневую в вечерних сумерках. Вокруг роились комары, облепили голые плечи.
Акулина сбросила тяжелую личину бабки Купавы – сорвала все тряпки, ватники и шали. Села рядом, обняла Нинку за плечи, накинула один из бесчисленных платков, прикрывая наготу. Та всхлипнула, повернулась; лицо девушки напоминало лиловую маску, один глаз затек и не раскрывался. Акулина отшатнулась от безумной щербатой ухмылки – нескольких зубов не хватало.
– У мине братишка малой, Петька, дома один. Мамка в поле ушла, – Нинка улыбнулась еще шире, так, что верхняя губа лопнула – по щеке поползла струйка крови. – А я и осталася… Одна.
– Ну, буде табе, милая… – Акулина ласково погладила девчонку по щеке, стирая пальцами грязь. – Ты не одна боле, я с тобою. Все проходит; и гэта про́йде.
– Дык вот, я осталася, – будто не слыша ее, продолжала по-детски рассудительно говорить Нинка, – и пошла, значит, в сортир до ветру; Петька там в люльке угукал, на минутку его одного оставила. Захожу я, значит, в тувалет, присела. Чую – чегой-то щекочет за дупу и ползет прям с дырки, из дерьма. Глядь – а стенки все в тварях ползучих! В тараканах, жуках черных, каракатицах всяких. Ну я их и давай бить, тапком! Всех побила, до одного! Стены все в крови ихней, а я устала, значит.
Акулина сглотнула вязкую слюну. Ей стало не по себе от рассказа девочки; а еще изнутри головы било пульсирующим звоном, от которого вновь захотелось блевать.
– Так, продолжай…
– А чаго там продолжать? Эх… – по-прежнему глядя будто внутрь себя самой, Нинка махнула рукой. – Выхожу я, значит, с сортира, уставшая вся – стольки их поушибла. А тама все в жуках! В огороде ползают, в коровник заползли, море их, мирьяды, кишат прям, як каша-малаша шевелятся; я, значит, тапок беру и давай их бить всех! Все в крови ихней, я сама вона, забрызгалась уся, аж платье сняла, – она указала смущенно на свое окровавленное, искусанное, покрытое синяками тело, – ну шоб бить их сподручней было, значит. Перебила всех, значит, в огороде, в коровнике. Выхожу на улицу, за плетень, а там – глядь!
– И там жуки, да?
– И там! – закивала Нинка. – И там, тетушка, и там! Усе кругом в жуках! Чернющее усе от них, ползают всюду! Беру я, значит, тапок, и давай их бить усих; так устала, мочи нет. Добегла я, значит, до пруда, до Млына. И тута три таких жука больших ко мне привязалися. Я их тапком – на тебе, на! А тапком, значит, таких тварюг не поушибаешь. Одного бью – второй давай лезть да за сиську щипать. Второго бью – третий лезет и за ноги кусает… А первый тем часом между ножек тычется – больно так, мочи нет ту боль терпеть.
– А за́раз ты этих жуков видишь, Нин?
– Бачу, а як же? А ты, тетушка, не бачишь? Вона же они, кругом, повсюду! Черное усе от них. Одна бабочка ладная, – Нинка аккуратно сняла с волос капустницу и дунула – лети, мол, куда хочешь, – а жуки-то страшенные; можа быть, и ты, тетушка, жук? – и Нинка прищурилась подозрительно одним глазом – второй заплыл от побоев.
– Не жук я, Нинусь, – Акулина едва сдерживала слезы, глядя на изуродованное лицо девочки.
– Ну раз не жук, то и ладно – ты на стрекозу похожа. Я, значит, так разумею – коли тех жуков всех не поушибать, то нам жизни не буде никакой. Верно я кажу?
– Верно, милая, верно…
– Вона они, везде кругом ползают! – Нинка испуганно огляделась, стряхнула что-то несуществующее с колена. То, чего не могла разглядеть даже знатка. – Ой, кусают-то як! Треба бить их всех, бить!
Нинка вскочила, забегала вдоль берега, тряся голой грудью и дрыгая ногами. Закричала что есть мочи, взвизгнула окрест:
– Ой, як много их, як жалят-то болюче! Тетенька-стрекоза, спаси мине, будь ласка!
Акулина в ужасе увидела отметины между ног девушки: ее явно кусали что есть мочи за ляжки и прямо туда. Кровь все капала с нее, как с подвешенной свиной туши, текла по внутренней стороне бедра. Лиловые синяки покрывали все тело Нинки, белесое в сиреневых сумерках. Нинка запрыгала по берегу, отчаянно пытаясь что-то с себя стряхнуть. Она чесалась, дергалась, как умалишенная. Крикнула знатке:
– Тетенька, ну спаси мине! Я не могу ужо; шибко много их. Тетенька-стрекоза, не могу я боле терпеть! Останови это, прогони их!
Акулина поднялась на одеревеневших ногах; ее пугал взгляд Нинки, направленный не наружу, а вглубь себя. Та бешено вращала глазами, моргала невпопад, будто не вполне понимая, кто перед ней стоит. Она ласково взяла девочку за руку; та с трудом сфокусировала на ней взгляд. Акулина осторожно спросила:
– А что, Нинусь, пойдем, я тебя умою, вон ты какая замарашка? А? Идем? Нинка медленно кивнула. Ведя ее к воде, Акулина с жалостью глядела на калечную разумом девочку – не оправится, поди. Внутри нее уже не разгоралась, а полыхала чернейшим, смоляным пламенем лютая ненависть: к мерзкой троице насильников, к «совестливому немчику», да и вообще – ко всей нацистской мрази, пришедшей на родную землю. За каждый седой волосок на голове Демьяна, за каждый сантиметр той проклятущей ямы, за каждую каплю Нинкиной крови, за каждую секунду ее боли хотелось выдрать по живому трепещущему сердцу из фашистской груди и туда их – в пруд, покуда до берегов не наполнится. А там – вырыть еще один, и еще, как тот кошмарный «огород». И хотелось Акулине выть от бессильной ярости и переполнявшей ее злобы. Так выть, чтоб аж в Рейхе поганый фюрер чаем бы захлебнулся совсем. На что угодно она пошла бы, чтоб сдуло этих мразей прочь, чтобы извести их совсем – из Задорья, из Беларуси, из всего Союза – прямиком к чертовой бабушке. На что угодно, на любой грех. На любой… Акулина завела девочку в воду, умыла ей спину, погладила по телу, забрызганному грязью; та вздрогнула, и знатка, сама испугавшись, провела ей мокрой ладонью по бедру, чтобы смыть корку засохшей крови. Нинка дернулась, плюхнулась в воду, сжав бедра, и завыла в животном ужасе:
– Тетенька-стрекоза, все отдам, чаго хошь проси, тока не надо знову! Нема у мине сил больш, нема! Тетенька, будь ласка, не чапай! Не будь жуком!
– Не жук я, Нинусь.
– Як кажешь, тетка, то не чапай, як они, молю! – Девочка сжалась в испуге, сидя в воде и будто ожидая очередной порции мучений. – Не кусай так болюче! Не чапай тама!
Акулина кивнула, и Нинка успокоилась. Ласково умывая длинные светлые волосы девушки, знатка спросила:
– А ты, Нинусь, сильно жуков боишься?
– Шибко, шибко; не чапай, як они, больно так было! Не треба боле!
– Не чапаю, не бойся, милая. А хочешь, Нинусь, никогда больше не бояться? И чтоб боли не было? И жуков?
– Хочу, хочу, стрекоза милая; не пужай больш, будь ласка! Не будь жуком!
– Забудь про жуков, милая моя, – сказала Акулина и резко окунула Нинку в воду, цепко ухватившись за волосы. Спустя полминуты девочка задрыгалась; молодое тело рванулось наверх в желании выжить, но знатка налегла что есть сил, навалилась сверху. Забулькали пузыри выпускаемого из легких воздуха. Нинка сопротивлялась, рвалась из воды – откуда столько силы осталось, – а легшая сверху Акулина шептала:
– Две минутки помучайся, милая, и все жуки исчезнут.
Наверх всплыли два крупных пузыря, тело под руками дернулось. Акулина заплакала, но не отпустила; хотя больше всего в жизни ей хотелось отпустить. Нинка засучила руками, ударила мучительницу по ляжке. Та ухватилась еще крепче, как могла.
– Две минутки всего отмучайся… И никакой боли; я за тебя в Пекло уйду, а ты, милая моя, на небушко попадешь. Давай уже, ну!
Нинка дернулась напоследок и ослабла, испустила дух. Акулина оттащила труп в воду, поднимая ил со дна сапогами. Оттолкнула подальше, где глубина, и тело изнасилованной девочки отплыло, начало медленно погружаться ко дну. Ее недоверчиво распахнутые глаза отражали сиреневое вечернее небо, глубокое, как море, и столь же безразличное. Испустив рой пузырей напоследок, Нина, дочка колхозника Афанасия, исчезла навсегда, утопла в мутных водах Млына, запуталась там в рогозе да водорослях и больше не всплывала. Там она и пропала без вести, и никто не узнал о ее судьбе. Утирая слезы, знатка крикнула в пустоту:
– Довольны? Теперь есть на мне смертный грех. Ну, покажись, отродье пекельное!
Скосила Акулина глаза изо всех сил – ажно лоб заболел, и увидела: стоял по колено в воде долговязый, черный, страшный. Мытарь. В одной руке клещи хищно гнутые, вторая к Акулине тянется, а рожа – не рожа, а образина: зубья-зубья-зубья без конца, как будто никаких других органов ему и не надобно. За разросшейся на всю морду пастью белели как будто недоразвитые или атрофировавшиеся за ненадобностью зенки, ползли к самому затылку.
И сказала тогда Акулина желание свое заветное. Тут даже Мытарь не сдержал удивления – развел тощими руками, мол, не по званию мне твое задание. Однако ж научил, что надобно сделать, чтобы с высшими чинами побалакать; вынул из воды размокшую тетрадку старой бабки Купавы, совершенно целую, раскрыл в нужном месте – отсутствовавшие ранее страницы вырастали из середки, что поганки после дождя. И текст на них написан был уже не молоком, но кровью. Акулина читала, наполняясь ужасом: страшное дело предстояло, грешное – и, одновременно, решимостью – теперь она знала, что нужно делать. Имя нужного черта – поставленного главным над этой войной – втемяшилось в мозг, как тавром выжженное: Раздор.
Пропал Мытарь – будто растворился в ночной мгле. Акулина вышла на берег, села. Ударилась в слезы, навзрыд, отчаянно. К горлу подступил горячий ком, и знатка не сумела удержаться, ее стошнило вновь под ноги: изо рта полилась густым потоком желчь, бурая и вязкая, как кровь. При виде вытекшей наружу пакости затошнило пуще прежнего. Тяжело поднявшись на ноги, Акулина заковыляла к деревне. Над прудом жужжали комары. Летняя ночь навалилась тяжко, обняла землю тесными объятиями.
– На том история и кончается, – задумчиво сказала Акулина, откладывая в сторону ножовку; решетка на окне едва держалась, – а остальное уже за тобой – тебе сказку-то завершать. Хочешь ведь с Демой за Аллочку свою поквитаться?
Кравчук кивнул, с трудом удерживая слезы. Ему было жаль и Акулину, вынужденную сотворить такое, и бедную Нинку (ее отца, Афанасия, он знал), но больше того, до одури жалко себя за свою потерянную жизнь – и должность бывшую, и сыновей-близнецов, и не виновную ни в чем Аллочку, конечно же. А кто виноват?.. К кому он за помощью обратился?
– Демьян, ш-ш-шука… – просипел он беззубой пастью, сжимая кулаки.
– Да-да, это он, Женечка, Аллочку убил, – кивала Акулина; ее прохладные пальцы взъерошили гриву Кравчука, отросшую за месяцы нахождения в диспансере. – Он все твои беды создал; а я тебе скажу, как так сделать, чтоб ему плохо стало, чтоб он пожалел обо всем; доложу, кто ему, гниде, дорог, чем он взаправду дорожит. Знаешь, кто Дему боле тебя ненавидит?
– Кто?
– Я! – Акулина осклабилась белозубой улыбкой: теперь-то у нее каждый зуб на месте. – Все положу, лишь бы должок с него спросить! Душу бы продала, да души у меня больше нет, не в моей власти она; перезаложена по сто раз. Ну как, ты готов?
