Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 215 (всего у книги 299 страниц)

Глоток праха

Лето, жара, послеполуденное оцепенение – это время призраков. Солнце, утопившееся в небе, распухает на дне. Да упокоит Господь его раскаленную душу! Самое время, чтобы отправиться в путь, на поиски разрывов, мест, где червь потустороннего сомнения источил ткань бытия. Бросаю взгляд на градусник: сорок три Цельсия в тени. Да! Погода располагает. На солнце будет за пятьдесят.

Выхожу на улицу, движусь сквозь плотный клейкий воздух, чудесно превратившийся в необъятную многослойную липучку для мух.

Метод следующий: двигаться бесцельно – до легкого сумасшествия, которое неизбежно наступит в такую жару. Когда разум начнет отказывать и почувствую, что жара уже не обгладывает меня, не высасывает жир, не коптит кости, а проглотила и переваривает, тогда-то и должен их увидеть. Как бы случайно набреду – и увижу. По крайней мере, до сих пор метод работал. Надеюсь, сработает снова.

Вам никогда не приходилось встречать на улицах во время самой бесчеловечной жары людей, трясущихся от озноба? Наверняка они вам попадались, только вы не обращали внимания, полагая, что они так же, как и вы, изнывают от жары. Вы просто не приглядывались, не фокусировались на них. Но если вы достаточно долго ходили по жаре, чтобы почувствовать себя дурно, такие люди обязательно должны были встретиться вам на пути.

Впервые я обратил внимание на одного из них, потому что тот лежал на тротуаре. По-осеннему одетый: высокие массивные ботинки, куртка с капюшоном и брюки плотной материи, шарф на шее. Мне показалось, у него тепловой удар, но когда я склонился над ним, когда прикоснулся к его холодной коже, увидел пар, выходящий изо рта, и ощутил запах перегара, то понял: он пьян, и он мерзнет. Похоже, он пил, чтобы согреться, и теперь просто спал.

Растормошив его, я попробовал с ним заговорить, спросил – нужна ли помощь? Он что-то отвечал заплетающимся языком, неловко расплескивая слова, нес околесицу, по крайней мере, мне показалось так – околесицу, хотя на самом деле в словах его был смысл, над которым я задумался позже. В итоге он грубо послал меня подальше, демонстративно повернулся на бок, устраиваясь поудобнее на тротуарной плитке, а я двинулся прочь.

Потом, когда за два летних сезона я наткнулся на еще трех таких же, мерзнущих посреди убийственной жары, выдыхающих пар, пьяных и бормочущих странное, понял наконец, что за их пьяной болтовней стоит какая-то общая для них реальность. И, обнаружив пятого по счету замерзающего, стал уже целенаправленно расспрашивать его, чтобы составить более-менее цельную картину из разрозненных мозаичных осколков до оторопи неожиданных слов, от которых почва поползла у меня из-под ног.

Первое, что я понял – и, забегая вперед, скажу, понял неверно, – что столкнулся с обитателями другой планеты. Каким-то образом их мир, показалось мне, пересекся с нашим. С одной стороны дикая жара, от которой плавится мозг, с другой стороны холод и алкоголь, – и вот, реальности двух планет пересекаются в небольших сегментах пространства-времени.

На их планете, узнал я, человеку пришлось бороться с неким Океаном, осушать его, завоевывая для себя жизненное пространство, возводя города и поселки на бывшем океанском дне.

Океан же, по их словам, был чуть ли не живым и разумным существом, и я спросил у одного из них: уж не Солярис ли ваша планета называется? Ответом мне был презрительный взгляд и кривая ухмылка.

Позже я понял, что все гораздо сложнее, чем представилось вначале, что Океан для них – понятие метафизическое, что это не водная стихия, но Океан Безумия, Океан Кошмара, Океан Ужаса.

Пытаясь точнее определить для себя сущность Океана, я задавал наводящие вопросы, но ответы, казалось мне, все ходили вокруг да около, не достигая сути. То представлялось, что Океан есть некая тонкая материя, доступная для физических и химических воздействий, то казалось обратное – что это чисто духовное явление, некий трансцендентный ноумен.

Отвоевав у Океана территории, они жили на них достаточно долгое время, но с недавних пор Океан начал возвращаться, разрушая привычный строй жизни, сея хаос, панику и ужас.

В какой-то момент я остановился на версии, что разговариваю с представителями будущего, в котором люди вышли в дальний космос и начали колонизацию планет, а там уже, в одной из космических колоний, столкнулись с пресловутым Океаном. Но потом обратил внимание на то, что все замерзающие, с которыми я встретился, одеты слишком обыденно, слишком по-нашему. Если они явились из другого времени, из другого мира, то почему так похожи на нас в мелких деталях? Этот вопрос поставил меня в тупик.

Чтобы во всем разобраться, мне нужно было найти хотя бы еще одного мерзнущего в жару и постараться узнать от него как можно больше о его мире.

Для этого я и отправился в путь сквозь послеполуденный студень горячего воздуха. Блуждание, формально бессмысленное, приближало меня к вполне конкретной цели – к помрачению разума, которое позволяло встретиться с ними.

Сквозь едкий пот, затекающий в глаза, струящийся из-под прижатого ко лбу козырька кепки, я увидел его.

В легком пальтишке с поднятым воротником он сидел на лавочке в сквере, опустив подбородок на грудь, и, казалось, дремал. Когда я приблизился и подсел рядом, он повернул ко мне голову, глянул цепко и в то же время равнодушно, затем отвел взгляд.

– Простите, что беспокою, – обратился я к нему, – но хотелось бы узнать, как у вас дела с Океаном: удается ли его сдерживать?

– А-а! Вы, похоже, тот самый человек ниоткуда. Наслышан о вас, – произнес он. – Кстати, не найдется сигаретки?

– Найдется, а как же!

Я протянул ему пачку и зажигалку. Он повертел пачку в руках, прежде чем открыть, ухмыльнулся, достал сигарету, закурил.

– Что-то смешное? – спросил я.

– Да, немного. Я курю точно такие сигареты. А с Океаном, знаете ли, не так все плохо, как представлялось. Нашли способ его локализовать.

– Рад за вас, – я был искренен. – Как я понял, Океан – это что-то кошмарное, что-то страшное. Поверьте, я переживал за вас… ваш мир.

– Спасибо вам, конечно, – отозвался он как-то вяло, и мне показалось, что он хочет сказать что-то еще, колеблется, но сдерживается.

– Договаривайте, – попросил я.

Он помолчал, вздохнул и произнес:

– Мы изучили ваш феномен – феномен человека ниоткуда – и пришли к выводу, что вы существуете в смежном мире. У вас же, наверное, есть гипотеза бесконечного множества вселенных, да? Наши ученые, физики, этим увлекаются. Знаете, когда церковники задают вопрос – как объяснить антропный принцип? – ученые, не зная, как бы на это логично ответить, выходят из положения с помощью гипотезы бесконечного множества вселенных. Дескать, при бесконечном множестве вариантов неизбежно должна существовать в том числе и такая вселенная, в которой сложится антропный принцип. По мне, так это бредовая гипотеза, какая-то антинаучная фантастика, но серьезные ученые почему-то ее допускают. Черт их знает, почему. Чтобы исключить идею Бога, слишком фантастичную для них, они вышибают ее, как клином, с помощью не менее фантастичной идеи бесконечного множества вселенных. Ну и вот, наши с вами миры – выходит – из этого множества, и они смежные, поэтому и смогли соприкоснуться друг с другом. Наши ученые исследовали локации ваших появлений и в результате обнаружили ваш мир. Сказали, что идея смежных вселенных вроде бы как подтвердилась. Даже не знаю, можно ли им верить? Вчера у них одни теории, сегодня – другие, которые отрицают вчерашние, а завтра будут новые, с новым отрицанием. Я вот сейчас вижу вас, и это как бы подтверждает идею смежных вселенных, но, может быть, я просто галлюцинирую, и вы – мое бредовое видение. Что скажете?

– Да уж нет, я не бредовое видение, – ответил я.

– Ну да, ну да. – Он пару раз кивнул задумчиво. – Чего еще и ждать от галлюцинации – чтобы она сама разоблачала себя?

Он замолк, и я молчал, размышляя, существуют ли вообще такие слова, которыми я смог бы доказать собственную реальность? Скорей всего, таких слов нет и быть не может в принципе.

– Если бы не вы, – продолжал он, – мы бы так и не обнаружили смежный мир. А теперь, благодаря вам, мы знаем. По крайней мере, имеет рабочую гипотезу. И заодно удалось решить нашу проблему. Ну, в смысле, локализовать Океан. Точнее сказать, вытеснить его.

Что-то было не так с ним и его словами. Не так было и со мной. Почему с такой тревожной и муторной тоской воспринимал я речь этого человека?

– Впрочем, не знаю, зачем я вам это говорю? – он, казалось, был раздражен. То ли на меня, то ли на самого себя. – Все это лишнее. Смысла-то для вас все равно нет. Прощайте, любезнейший! Лишнее все, лишнее…

Он поднялся, коротко кивнул мне и пошел прочь, на ходу оправляя поднятый воротник пальтишка своего, опуская под защиту воротника подбородок.

Я смотрел ему вслед, и омерзительное сосущее чувство пульсировало под сердцем. Какой-то подвох скрывался во всем этом, таился под тонкой пленкой недоумения, готовой порваться в любой момент.

Проклятая жара мешала все сообразить, все понять.

И уже дома, в прохладе, я, наконец, понял. Оно пришло, понимание, как приступ тошноты, окутало мою голову, будто какая-то полуматериальная не то слизь, не то паутина. И я начал твердить себе, убеждать себя, что все понял неправильно, что такого быть не должно, не может быть, что мы не заслужили, что Бог не выдаст нас, не бросит в прожорливую свинскую пасть такого кошмара, такого ужаса.

Даже вслух воскликнул:

– Нет, неправда! Неправда! Все мерещится! Все чушь!

Потом, вдруг успокоившись, гнусно и едко хихикнул над самим собой и подумал с ледяным наслаждением: «А что это я так засуетился-то? Словно знаю что-то такое, чего знать не должен. А если знаю, то не оттого ли, что оно уже здесь?»

Мне показалось, что я стал каким-то чужаком для самого себя, каким-то посторонним, который долго притворялся мною, поддерживал привычный образ, а потом с облегчением сбросил фальшивую личину.

Дрожащими руками взял стакан и крутанул вентиль кухонного крана, чтобы воды напиться, но вместо воды из крана посыпалась пыль. Падая в раковину, она тут же вздымалась легкими облачками, подобными густому туману. Эта летучая взвесь не рассеивалась в воздухе, но разветвлялась на отростки, которые шевелились на весу, как щупальца.

В ужасе закрутил вентиль.

Пыльная взвесь, принявшая форму мерзкого насекомого, какой-то гибрид паука с сороконожкой, корчилась в раковине. Но внезапно дернулась, взвилась в воздух и быстро исчезла в темной щели между кухонным шкафом и стеной. Пыль вела себя как живое существо.

Началось, подумал я! Оно началось!

Подлецы из того мира вытеснили свой проклятый Океан к нам, в наш мир. Сумели избавиться от своего Ужаса, подбросив его соседям из смежной вселенской камеры. Вот что значили его слова «нашли способ локализовать». И не они теперь, а мы будем тонуть в глубинах Океана, в безвыходном мраке, в кошмаре и безумии.

За эти дни, что прошли с начала катастрофы, я сделал достаточно наблюдений, чтобы сложилась более-менее общая картина происходящего. Вся вода превратилась в пыль, в тонкий прах. Лишь та, что в закрытых емкостях, еще продолжает оставаться водой, но если емкость оставить открытой, то вскоре и в ней вода станет прахом. Цемесская бухта, с трех сторон окруженная огромной подковой прибрежных городских построек, наполнена прахом. Ветер, гуляющий над бухтой, гонит клубы праха в город, рвет их на части, закручивает в смерчи. Этот прах кажется живым, иногда даже разумным. Словно бы это скопище призраков или один гигантский разветвленный дымчатый организм.

Накатывало тошнотворное чувство, что вот-вот появятся чудовища среди клубов пыли, принимающих вид причудливых и отвратительных фигур, среди блуждающих смерчей, которые уже перестали подчиняться ветру, но бродят во всех направлениях, будто любопытные странники. Чудовищ, казалось мне, не хватает в этих фантасмагорических завихрениях. Словно бы в котелке с похлебкой недостает специй. Но чудовища не появлялись до поры. Клубы пыли, плавно скользящие над землей, были как заросли экзотических растений в ожидании прихода хищников. И ожидание не обмануло.

Только чудовища пришли не извне, не вторглись к нам с изнанки бытия, они жили среди нас, представляясь людьми, обманывая не только окружающих, но и самих себя. Однако час пробил, и всякий самообман рассеялся.

Те люди, которые жадно глотали пыль, пили ее вместо воды, начинали трансформироваться. Сначала кожу покрывали зеленоватые пятна, вроде трупных, они распространялись по всему телу. Вместе с тем и само тело начинало искажаться. Постепенно человек становился похож на рептилию. Расширялся рот, округлялись и выпучивались глаза, выпадали зубы, на их месте росли новые, заостренные, нечеловеческие. Удлинялись конечности, менялась осанка, во всей фигуре проглядывало что-то жабье. Некоторые из тех, кто подвергся изменениям, уменьшались, становились карликами, другие, напротив, увеличивались до слоновьих размеров. Пропорции тела при уменьшении и увеличении часто нарушались: руки, ноги, головы, туловища – все становилось негармоничным, несоответственным друг другу. Некоторые твари обзаводились лишними конечностями, даже лишними головами, многие обрастали щупальцами, плавниками и подобиями хвостов. Эта мерзость не восстала с морского дна, не упала со звезд, не явилась из сокровенных глубин – она вышла из нас самих, из каких-то темных складок нашей души, где обитала тысячелетиями, пока эти складки не вывернулись наизнанку.

Кошмарные твари, бывшие люди, скользили по воздуху в клубах пыли, словно под водой. Да и сама пыль, понял я, вела себя так, будто воздух имел свойства воды, и она плавно растекалась в нем, как ил, потревоженный и вздымавшийся плотными клубами.

Я видел, как жабообразные напали на человека – обычного, не подвергшегося метаморфозам, – и, когда их зубы терзали его, кровь его не пролилась на землю, а вопреки законам физики, клубясь, потекла по воздуху – в точности так, как растекалась бы под водой.

При этом я чувствовал, что сила земного притяжения действует, как и прежде. По крайней мере, так она действовала на меня и неживые предметы. Только пыль и те, кто ее пил, не во всем подчинялись гравитации, так же не подчинялась ей кровь их жертв.

Эту зверскую сцену я наблюдал в бинокль из окна. Фокусируясь на ее фрагментах, я вдруг увидел что-то странное: какой-то небольшой округлый предмет взлетал над чудовищами, пожиравшими останки жертвы. Сначала я никак не мог его рассмотреть, но наконец мне удалось настроить резкость. Это был человеческий глаз с обрывком нерва. Словно миниатюрный воздушный шарик, он поднимался над местом убийства, среди парящих дымчатых потеков крови. На мгновение показалось, что глаз взглянул в мою сторону, и через этот взгляд влился в меня ледяной ужас.

Опустив бинокль, я смотрел в окно невооруженным глазом, но ощущение страшного чужого взгляда так и не проходило. Даже ночью, когда я несколько раз выныривал из сна, мне казалось, что невидимый наблюдатель продолжает смотреть на меня.

Я боялся пить летучий дьявольский прах, пил воду и разные напитки из бутылок, герметичных пакетов и фляг, но вдохнуть немного пыли мне все же пришлось несколько раз, хотя и старался вне своего жилища дышать через марлю либо респиратор. Примерно треть моего тела покрыли зеленоватые пятна, как у трупа. Но нарушений телесных форм я у себя пока не замечал. Если только я не выдавал желаемое за действительное. Людям ведь свойственно постоянно заблуждаться на свой счет. В большей или меньшей степени, но каждый воспринимает себя искаженно, приукрашивая действительность. Так что, может быть, моя трансформация в чудовище уже началась, а я просто игнорирую признаки, обольщая себя.

Вчера я видел, как жабообразные устроили на улице массовую оргию. Часть из них совокуплялась, катаясь по земле, другая часть совокуплялась в воздухе. Постепенно сцепившиеся друг с другом фигуры сливались в нечто единое, словно были слеплены из пластилина, и теперь им придавали новую форму, делая из нескольких фигур одну, пристраивая к ней новые, все увеличивая размер. Наконец образовалась одна огромная фигура, в которой не осталось не только ничего человеческого, но и жабьего. Ее формы были абсурдны, чудовищны и отвратительны. Хотя, допускаю, и красивы по-своему. Было что-то завораживающее в этом безумном и грандиозном воплощении коллективизма, в этом мульти-существе.

Наблюдая за кошмаром, я с мучительным стыдом обнаружил, что сексуально возбудился. Прислушавшись к собственным чувствам, понял, что было… да, все-таки было во мне извращенное желание примкнуть к этой оргии, испепелить себя в ее наслаждениях. Едва проявленное, это стремление подспудно струилось во мне, как подземный источник.

Испытывая острейшее омерзение к самому себе, я решил заканчивать наблюдения и как можно быстрее уходить. Следует убить себя, пока не проснулась жажда трансформаций, пока не пожелал отречься от своей человечности, от привычной формы своего персонального бытия. Пока не возжаждал пыли. Лучше умереть, но только бы не присоединиться к генерации этих жутких существ, хозяев нового мира, сбросивших людские личины. Да, у них свое самосознание, свое мироощущение, свои радости и наслаждения, но – будь оно все проклято! – я не хочу погрузиться в это липкое варево и раствориться в нем. Пропади он пропадом, Океан, и все порождения его!

Со своего седьмого я поднялся на шестнадцатый этаж, оттуда на крышу. Долго не раздумывал, чтобы не поддаться слабости, чтобы не отступить в последний момент.

И шагнул в пропасть.

Пока я летел – а летел, как показалось, гораздо медленнее, чем следовало, – каждое мгновение разверзалось в маленькую вечность, не желая выпускать мое рвущееся к гибели тело. Чудовищные твари подплывали ко мне по воздуху, впивались в меня зубами, выгрызали из меня куски, рвали на части мою плоть. Кровь клубилась, расплывалась по воздуху фантастическими фигурами, причудливо переплеталась с клубами вездесущей пыли. Та словно бы играла с моей кровью, как восторженный художник – с акварельной краской, бросая ее на ватман, смоченный водой, и любуясь спонтанными потеками.

Вьющаяся в воздухе пыль скрывала землю, кровь заливала мне глаза, я никак не мог понять, сколько этажей уже пролетел. Пятнадцать? Всего пару? Где земля? Почему я падаю так медленно? Расширяется время? Или ускорилось мое мышление?

Последнее, о чем я успел подумать, пока завершался полет:

«Безобразие телесных форм у тех, кто подвергся изменениям, шло из глубин психики, предварялось безобразием сознания и душевных чувств. Прежде чем подвергнуться телесной трансформации, надо пройти через трансформацию душевную. Изменения психики первичны, изменения тела вторичны. Первое – причина, второе – следствие. Но что будет после смерти, когда моя душа лишится тела? Что, если во мне уже начались тайные душевные метаморфозы? Что, если смерть только подстегнет их? Я убиваю себя, чтобы предотвратить чудовищное искажение своей плоти, но способна ли смерть предотвратить искажения души, если те уже начались? Когда меня выбросит из тела в момент гибели, когда обнажится душа, то не превратится ли мое внутреннее я в нечто кошмарное, античеловеческое, запредельно чудовищное?..»

С этой мыслью мой череп раскололся, врезавшись в асфальт двора.

Дверь в восточной стене

Любил Сема, от нечего делать, читать объявления на щитах и столбах. Бессмысленная привычка, но все ж таки развлечение. А сейчас-то ему как раз и требовалось хоть чем-то отвлечь себя от мрачных мыслей.

Объявление, на котором задержался – словно примерзнув – его взгляд, сообщало:

«Организация осуществляет благотворительную акцию, в ходе которой поможет вам в трудный час и озаботится хлопотами, связанными со смертью ваших близких. Если у вас кто-то умер и вы в смятении, особенно если вы ограничены в средствах, тогда приходите к нам, и мы протянем вам руку, поможем совершенно бесплатно, возьмем на себя все расходы и проводим почивших в последний путь».

Перечитав объявление несколько раз, Сема вдруг расхохотался. Но это было от нервов, от слишком натянутых, до надрыва, нервов. Болезненный хохот его оборвался так же внезапно, как начался. Навернулись слезы. Сема вытер их рукой, пальцы слегка дрожали.

Дома лежала умершая под утро мать, и Сема не знал, что с этим делать. Часов шесть, кажется, прошло с момента смерти, а он все не решил – что же делать ему, да и надо ли что-нибудь делать вообще? Не послать ли все к черту? Бытие ведь катится куда-то вниз по склону – так пусть бы и эта проблема катилась вместе с ним…

В свой сорок один год Сема Смурнов все еще болтался где-то сбоку от жизни со всеми ее общественными нормами. Он достаточно наглотался этих норм, пока учился в средней школе, но едва закончил ее, так сразу и прекратил игры с обществом и решительно отказался «становиться человеком». В армию не был взят из-за плоскостопия, а на все прочее была уже Семина вольная воля.

Не раз мать кричала ему в лицо: «Когда ж ты станешь человеком наконец?!» Был бы отец жив, он, может, и заставил сына привиться к социальному древу, но мать не смогла преодолеть Семино сопротивление. Он не желал ни работать, ни жениться, ни как-либо устраивать свою жизнь. Словно вечный школьник на каникулах, четверть века просидел на шее у матери. Та, от отчаяния, даже пыталась сдать его однажды в психиатрическую больницу. Но психиатры признали Сему вменяемым и умыли руки.

Мать то смирялась, то начинала очередную истерику, то злилась, то плакала, то впадала в сумеречное, почти загробное спокойствие.

А теперь вот умерла.

Проснувшись в предрассветной темноте, Сема был уверен, что пробудил его какой-то странный звук, похожий на чавканье огромных челюстей, донесшийся из маминой комнаты. Мать болела уже недели две, а то и больше, но Сема особо не вникал в ее болезнь – насколько она серьезна, – мать и сама могла с этим разобраться, как и всегда, без его помощи. Но сейчас ему показалось, что в ее комнате происходит нечто интересное. Поэтому Сема осторожно заглянул к ней, в густой сумрак ее жилища, прислушался, но не услышал ничего – даже дыхания. Внезапно ему сделалось страшно, словно он приоткрыл дверь в мир притаившихся чудовищ.

Сема торопливо вернулся к себе в комнату и, скорчившись, пролежал под одеялом до рассвета, пока не развеялся мрак. Потом встал, снова заглянул к матери и увидел ее неподвижное лицо с открытыми остекленевшими глазами.

Не надо было даже подходить к ней и прикасаться, чтобы понять, что она мертва. Сема и не подошел. И не коснулся. Он вышел из ее комнаты, затворил дверь, позавтракал, попил чаю и отправился бесцельно бродить по городу.

Наткнувшись на это странное и заманчивое объявление, он достал свой старенький дешевый мобильник и набрал номер, в объявлении указанный.

Через полчаса был уже в офисе организации, на улице Сулеймана Стальского. Впрочем, офис – слишком сильное слово: то была комната в обычном частном доме, где Сему приняли вполне по-домашнему, с чаем, печеньем и конфетами. Пока он угощался, подливая себе из пузатого чайничка, ему объясняли условия.

Домой к нему приедут, тело заберут, а с ним и все необходимые документы, с которых снимут копии, оригиналы же вернут, утрясут все вопросы с медицинским освидетельствованием и полицией, а потом, через два-три дня, будут похороны, которые организация полностью возьмет на себя, Сему же привезут на кладбище, чтобы поприсутствовал при погребении, после чего доставят домой.

На вопрос – какой же смысл для организации заниматься этим всем? – ответили Семе, что мы, дескать, ставим эксперимент, изучаем влияние благотворительности на бизнес.

– Это как же? – заинтересовался Сема.

– Представьте, – отвечал невзрачный, канцелярского вида человек, сидевший с ним за столом; сразу же, как встретились, он представился Семе, но тот мгновенно забыл его имя: кажется, Шостак, Дмитрий кто-то там, или Шустер, – представьте себе, вот некие три бизнесмена. Гипотетические. Схожий бизнес, равные условия. Но один из них совсем не занимается благотворительностью, другой занимается, но так, знаете, слегка только, третий же всем сердцем отдается ей. И как вы думаете, на фоне этой градации бизнес у всех троих будет одинаково успешен или кто-то из них окажется более удачлив, а?

– Хм, и что же, вы хотите сказать, что благотворительность каким-то волшебным образом способна обеспечить успех в бизнесе? – спросил Сема невзрачного.

– Вот в этом-то и вопрос, это мы как раз и выясняем! – расплылся тот в улыбке. – Экспериментальным путем, так сказать.

– Забавно, однако, – пробормотал Сема задумчиво, прожевывая печенье.

Что за организация, чем вообще она занимается, он выяснять не стал. В конце концов, какая разница! Еще Будда говорил – Сема помнил это из Дхаммапады, которую читал лет семнадцать назад, – что нефиг рассуждать там, где надо действовать. Поэтому Сема подписал договор, в который особо и не вчитывался.

И сразу все завертелось: Сему посадили в машину, которая привезла его домой, а отъехала оттуда уже с телом матери.

Сдав тело, Сема встал перед зеркалом в ванной и долго рассматривал свое лицо. Любимым занятием было у него наблюдение за собой – за своими состояниями, настроениями, их длительностью и перепадами, а также и за собственным лицом. Сема давно уже пришел к выводу, что в его лице соединились черты двух великих деятелей – поэта Александра Блока и композитора Альфреда Шнитке. Нос у Семы был типично шнитковский, даже с некоторым преувеличением, губы – блоковские, глаза странным образом меняли принадлежность, переходя из «области Шнитке» в «область Блока» и обратно, порой застывали в какой-то странной точке, которая Сему тревожила, почти пугала. В своем лице он замечал иногда болезненную декадентскую красоту, иногда что-то безобразное, изредка – зловещее.

Сейчас он с неудовольствием отметил, что безобразное преобладает, и к безобразию, будто легкие оттенки, примешаны растерянность и страх. Это ему весьма не понравилось. Собственное лицо словно хотело предупредить его о чем-то.

Сема выругался, чувствуя, как грязное матерное ругательство кислотно вспенилось на губах – вообще же он ругался крайне редко, почти никогда, – постоял перед зеркалом еще с минуту, затем торопливо оделся и вышел на улицу.

Он решил вернуться в офис организации, которой отдал тело матери, с твердым намерением вытребовать тело обратно.

«Да кто они такие?!» – думал Сема по дороге. Может, некрофилы, которые сейчас насилуют его мертвую мать? Трупу от насилия, конечно, никакого убытка, но все ж таки… это мерзко! Пусть даже какие-нибудь мирные сектанты, которые насилуют не труп, а друг дружку, на труп же просто смотрят и возбуждаются, – и это все равно нехорошо. Даже если мать и заслужила, чтобы так с ней обращались после смерти, все равно нельзя такого допустить. Погруженный в кишение подобных мыслей, Сема дошел до цели – до дома на улице Сулеймана Стальского.

В офисе его приняли с тем же радушием, как и давеча. Ничуть не удивились его возвращению, словно ждали, что обязательно придет вновь, и именно с таким требованием. К невзрачному присоединилась совсем молоденькая девушка, маленькая и хрупкая, как перепелочка. Говоря с Семой, она взяла его за руки; а он не любил, когда к нему прикасаются, однако у нее это вышло так искренне и трогательно, с такой заботливой нежностью, что ему даже приятно стало.

– Мы вам все-все объясним, хорошо? – говорила она. – Я по глазам вижу, что вы нас поймете, что вас можно… посвятить. – При слове «посвятить» она тревожно глянула на невзрачного; тот едва заметно кивнул, и она продолжила, ободренная: – Вы, наверное, думаете, что мы – какая-то мрачная секта, какие-нибудь пожиратели трупов, типа индийских агхори. (Сема усмехнулся: он вовсе не это про них думал, но и такой вариант, кстати, неплохо было бы рассмотреть.) Но на самом деле все не так. Мы не делаем ничего, что хоть капельку могло бы унизить мертвых. Никаких надругательств, осквернений, ни малейшего неуважения. Скорей, наоборот. Мы пытаемся возвысить мертвых. Не унизить, понимаете? А возвысить. Это совсем не то, что можно навоображать во всяких грязных фантазиях. Да, мы – секта, не буду отрицать, но у нас возвышенные цели. Это ведь только в России и в Европе слово «секта» получило негативные коннотации, да и то с недавних пор. А в древности – в греко-римской и в иудейской культуре – это было почтенное понятие. «Секта» – это звучало гордо и возвышенно. У индуистов и буддистов до сих пор, кстати, так и есть. Поэтому не будем смущаться: да, мы секта, но в лучшем смысле этого слова. И мы действительно используем в наших ритуалах покойников, но используем так, что мертвое тело не испытывает ничего принижающего человеческое достоинство. Вы можете остаться у нас и быть свидетелем, наблюдать за тем, какое участие примет ваша покойная мама в нашем ритуале. Тогда вы сами убедитесь, что совершенно ничего неподобающего с ней не произойдет. Хорошо? Вы останетесь? И если вам хоть что-нибудь не понравится – только одно ваше слово, – и мы сразу прекратим, все прервем и отменим по первому вашему требованию. Договорились, Семен Артемьевич?

Она нежно поглаживала его длинные узловатые пальцы, похожие на стебли бамбука, своими маленькими пальчиками с короткими аккуратными ноготками. Эти ноготки Семе понравились – понравились тем, что малы и не накрашены; женщины с длинными яркими ногтями раздражали его, просто терпеть не мог таких когтистых, а у «перепелочки» ногти были в самый раз.

– Хорошо, – согласился он. – Я, пожалуй, у вас останусь.

– Вот и прекрасно! – воскликнула она. – Сегодня вечером, попозже, начнется ритуал. Вы, как дорогой гость, будете присутствовать и наблюдать. А пока давайте я отведу вас в комнату отдыха. Вы там сможете расслабиться, посидеть, полежать, выпить, закусить, почитать нашу брошюру, ознакомиться с нашим учением и узнать суть сегодняшнего ритуала. Потом, когда придет время, вас позовут, и вы все своими глазами… все увидите.

Как называлась эта секта, Сема так и не узнал. В брошюре, которую он прочел, лежа на диване в комнате отдыха, название секты не упоминалось, да и само слово «секта» там не фигурировало. Говорилось о некоем Глебе Георгиевиче Многогорове и его учениках. Они-то, надо полагать, и составляли секту. Этот Многогоров довольно давно уже занимался йогой, даже жил какое-то время в Индии, был там учеником двух каких-то авторитетных гуру, переводил на русский Упанишады с толкованиями Рамануджи, Шанкары и Гаудапады. А последние годы он занимался разработкой собственного учения и создавал новый вид йоги.