Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 240 (всего у книги 299 страниц)

А потом в село явился кумельган.

ХР-Р-РЯ!

Пришла к бабке Купаве делегация из стариков местных. Давай все выть, причитать, шапками оземь бить. Говорят, мол, лошадей кто-то изводит, мучает и кусает, гриву рвет – тогда, до войны, в Старом Задорье много лошадей держали, табун целый в двести голов. А они, сказывал местный староста, после того чужака людей к себе не подпускают, дерганые становятся, а еще жеребята родятся уродливые да чахлые, дохнут на третий день. Попа с Огородников вызвали, он молитву читал и кадилом махал, так посля того еще хуже стало, раздухарилось чудище пришлое.

Купава сразу смекнула, что к чему, да ответила селянам – это ваших лошадок, говорит, нечистый портит! Кумельган его зовут, а берется он вот откуль: ежели скотоблудец какой помер, так он опосля кумельганом нарождается из Нави. Наказание ему такое за грех и беспутство при жизни. А может, и не наказание вовсе, а радость одна…

Вспомнили тут же селяне скотоблудца того – Сенька-дурачок, ловили его не раз, когда к скоту приставал со штанами спущенными. Помер недавно, так его и отпевать по-божески никто не стал, ирода срамного. Кому он сдался? Похоронили, да и ладно, и черт с ним. Знатуха покивала, все верно – его рук дело. И черт с ним, правильно сказали.

– Разберусь я! Соли мне принесите, хлеба, молока, еще гостинцев яких от души. А зараз идите ужо, идите!

Выпроводила селян насилу, а сама села травки свои перебирать, заговоры шептать под нос. Дема спросил – баб Купава, когда пойдем кумельгана этого воевать? Она только отмахнулась. Спи, говорит, я сама разберусь, без сопливых.

КХР-РЯСЬ!

Как полночь наступила, на улицу выскользнула тонкая женская фигурка. Не в тулупе на босу грудь, как обычно, а в одежде. Дема полежал немного, а сна ни в одном глазу. Чертыхнувшись, поднялся и начал одеваться. Нет уж, к кумельгану он ее одну не пустит. Бабку Купаву, может, и отпустил бы, но не ту синеглазую, что по ночам тут шастает. Пошарил по хате, чего бы из оружия взять. Нашлась только соль, железяки всякие – железо вещь сильная, он уже знал. Рассовал все по карманам, ремень вытащил из штанов и намотал на кулак, чтоб пряжкой вдарить, коли понадобится, по лбу побольней. Да и пошел за Купавой в лес.

А в лесу сумрачно было, слякотно немного. Осень уже почалась. Зато на слякоти отпечатки сапог четко видны, следить – одно удовольствие. Дема, сколько себя помнил, любил по лесам блуждать, поэтому шел как по проспекту городскому. Тут трава примята, там кустик погнут, а вот и след «бабкин» виден. Так и прошел он километра три за речку, через мост, пока не услышал женский вскрик спереди. А спереди болото, топкое такое, широкое. Тут еще, говорят, гыргалица бродит – баба лесная. Дема уж подумал, великанша Купаву и схватила. Надо выручать! Он бросился вперед, а там…

КХ-КХ-ГХ-ХРУМ!

– А что далей-то было, дядька Дема… Демьян? – воскликнул сидевший с распахнутым ртом Максимка – так захватила его эта история. Где-то за печкой зашебаршился суседка, недовольный тем, что интересная сказка оборвалась на полуслове. Дождь за окном набирал силу, бился в стекла мокрыми порывами ветра.

– Да погодите вы, ща расскажу, – хохотнул зна́ток. – Сказка тольки начата! Покажь значалу, шо ты там выстрогал.

Ученик отдал ему получившуюся рогатку – несуразную, с торчащими в стороны обкусышами. Демьян вздохнул и забрал у него нож, взялся сам обстругивать деревянные заусеницы – медленно и равномерно, крепко сжимая рукоять в жилистых руках. На пол падала ровная белая стружка.

– Эх, молодежь… Меня бы батя за такую рогатку… Хотя не дай бог никому такого батю. – Демьян почему-то покосился на стоящую в углу клюку. – Ладно, гляди. Вот тут и тут ровнее строгать треба, шоб потом заноз не было, зразумел?

Максимка кивнул, преданно глядя на учителя. Ему не терпелось услышать продолжение.

– А не хочешь спросить, зачем я купол начищал?

На столе лежал кусок купола – отполированная до блеска пластина меди, сияющая золотыми отблесками в свете электрической лампочки. Демьян отшлифовал ее до такой степени, что теперь в ней можно было увидеть свое отражение.

Максимка честно помотал головой – не, мол, неинтересно. Зна́ток вздохнул.

– Эх, дурань малолетний… А гэта ж купол церковный! Святая вещь! Он в небо смотрел, анделов крылатых отражал; потому и сила в нем особая, божья. Такая вещь любую тварь, хошь Навью, хошь пекельную, ежели не убьет, так покорчит знатно. Вот оно, мое оружие супротив нечисти, и есть. Тольки работает всего раз. Зразумел?

– Ага, дядька. Дык что там дальше-то?

– Погодь. Яшчэ вопрос есть, важный. Шоб твое оружие силу имело, ты должен сам в него верить. Скажи-ка мне, только честно, не кривя душой – во что ты веришь, Максимка?

Ученик крепко задумался. А во что он верит, и впрямь? Вопрос с подковыркой, он это понимал – нельзя сказать, мол, я верю в то, что трава зеленая, или в то, что в немецком всякое существительное с заглавной буквы пишется – хоть стол, хоть стул, хоть дворняга блохастая. Или в то, что у чекиста Жигалова морда – краше в гроб кладут. Но надо было что-то более важное сказать, значимое.

– В диалектический материализм? – вякнул он, понимая, что городит чепуху, но Демьян в ответ широко улыбнулся.

– Молодец, брат, уловил идею! Так шо, веришь в материализьм гэты?

– Да честно, дядька, я даж не ведаю, шо гэта…

– Но вам в школе такое говорили, да? О том, что Бога нет, вам на уроках говорят, гэта я слыхал. Атеизм – тоже вера, тольки там заместо Бога коммунисты Маркса и Энгельса посадили. Антивера, так сказать. А яшчэ чаго табе там казали, в школе вашей? Ну давай, вспоминай. Что ты любишь, чем горишь всем сердцем? Вот шо тебе нравится, думай! В чем уверен?

Под градом вопросов у Максимки в голове носились и сталкивались сотни противоречивых мыслей – он уже и думать забыл про историю бабки Купавы и мальчика Демы. Во что он верит? В чем уверен? Что имеет реальное значение? Что важно?

– Гагарин… – пискнул он под внимательным и тяжелым взглядом знатка.

– Что Гагарин?

– Гагарин в космос летал… Я знаю. У меня дома журналы есть. И плакат.

– И про мериканцев на Луне ты спрашивал… – пробормотал Демьян. – И про Спутник казал. Мож, и сойдет такая байда… Коли ты веришь, конечно.

Почесывая в раздумьях бороду, он ушел в прихожую и вернулся с тяжелым ящиком – Максимка знал, что там у него лежит старая ружейная дробь. Ружья нема, а дроби полный ящик.

– А дробь на кой нужна?

– Есть одна мыслишка… Зараз зробим кое-шо, буде табе такое оружие, што все черти по лавкам разбегутся. Глядишь, получшей моего купола даже. А ты давай пока слухай историю дальше.

Он сел напротив ученика и приготовился рассказывать. За печкой шевельнулся суседко, показал на секунду круглый влажный бок: ему, видать, тоже было интересно.

– Пришел, значит, Дема в болото, а там…

ХР-РЯМС!

…а там девка визжит, отползая от нависшей над ней огромной фигуры. Дема поначалу подумал – лошадь на задние копыта стала да ходит! Ну натуральная коняшка, ток прямоходящая, як человек. Это и есть, значит, кумельган?

Самого Дему было не видать – он стоял за спиной у кумельгана, и тот его не замечал, а девке не до того было: она отползала назад, елозя по дерну оголившимися ляжками. Одежда на ней была вся разорвана, торчал сосок из прорехи в мужской рубахе. «Красивая, зараза!» – подметил про себя Дема, подходя к кумельгану и разматывая ремень на кулаке. Тут бить смысла нет, вон какой здоровый. Надо по-другому такую гниду воевать.

КХР-РЕ!

Кумельган гулко захохотал, будто разом лошадь ржет и человек смеется. Меж крепкими ногами торчал толстенный, надутый кровью уд, с конца капало на землю. Круп у кумельгана весь лоснился от вонючей пены – воняло от него, как от помойной ямы. Дема тихо, стараясь не наступить на ветку, подкрадывался сзади.

– …во имя Отца, и Сына, и Святага Духа… – бормотала девка, видать, от испуга позабывшая все свои заговоры. А глаза-то синющие якие, аж блестят в темноте! А титьки якие!..

– Я тваяго Батьку бачил тама, няма у тваяго Батьки власти нада мной! – Кумельган разговаривал странно, будто воды в рот набрал. Впрочем, оно понятно – пасть-то лошадиная. – Твой Батька мяне сюды направил, воли мне дал. Я твой гаспадар тапер, покорися мне, девка! Поклонися мне, стань як собака! Задом стань, курва, самадайка! Коленем, локтем в землю преклонись, покорися ми…

– Ага, щас! – отозвался из-за его спины Дема и накинул ремень на морду страхолюдине.

Р-РЯС-СЬ!

Кумельган дернулся вперед, и как-то само собой получилось нечто вроде узды – чудищу пришлось встать на четвереньки, как обычной лошади, а Дема оказался у него на спине. Завопил, как дурак:

– Апо-о-орт!

Взбрыкнув и завизжав, кумельган рванулся в лес – прямо в болото гыргалицы. Сзади донесся крик девки:

– Дема, сто-ой!

– Я тебя, осеменитель, ща самого преклоню, як собаку! – кричал весело Дема, с трудом удерживаясь на спине кумельгана. Тот брыкался, прыгал и орал:

– Пусти-и! Отпусти мяне, вымлядак!

– Каб ты здох, сярун лесной!

– Ууу, лайно паганае, ну пагади мяне!

Дема увидел болото – булькающую трясину, из которой торчала здоровая кривая коряга. Не разбирая пути в ярости, кумельган на полном ходу влетел в топь; в лицо ударила вонючая вода, Дема даже хлебнул малясь. Уцепился за корягу, полез наверх, а вслед за ним поволокся и начавший тонуть кумельган. Повернувшись, Дема увидал щелкающие лошадиные зубья, выпученные глаза. Пнул в морду, но кумельган тонуть не желал – упрямо лез на кочку, цеплялся за трухлявую корягу, что начала трещать под его весом, грозя потопить обоих.

– Я табе башка крутить буду… – тяжело дыша, угрожал кумельган. Видно, и у навьев силы не безграничны. Изогнувшись, он врезал мальчику копытом по лбу, у того аж в голове заискрилось. Поднялся еще выше, погружая в трясину мускулистые ноги, клацая зубами.

Держась за ушибленный лоб, Дема оглянулся беспомощно. Нет, никто не выручит. Тут он вспомнил про соль, собрал из кармана горсть и высыпал прямо в фиолетовые лошадиные глаза. На тебе, маркитун ляснутый!

Дальше он помнил только жалобный вой кумельгана, что отшатнулся и беспомощно барахтался в болоте. Паскудник тонул, погружаясь в мутную воду, крича, вскидывая вверх копыта. В конце концов осталась лишь лошадиная морда, жадно хватавшая воздух, но вскоре исчезла и она. Дема крепче обхватил корягу, чувствуя, что теряет сознание.

ХР-РУМ!

Неясно было, как Дема спасся из трясины, но пришел он в себя уже на лесной опушке, в сухом месте. Светало; в деревьях над головой голосили птицы.

– Живой… Свезло нам, что гыргалицы поблизу не было. Она мужиков-то не очень… Хотя, може, она-то его в болото и уволокла?.. – услышал он голос рядом. Дема попробовал подняться, но ласковая рука удержала его на земле.

– Полежи еще. Голова небось кружится?

– Ага…

– На, попей.

– Холодно… – пожаловался он, отпив из фляжки. – Башка болит, мочи нет.

– Ну таперича терпи. Такому черепу ничего не станется. Дурак стоеросовый! – Показалось или он правда услышал в ее голосе улыбку? – На кой драться полез? Я б сама управилась. Хотя, думается мне, зна́ток из тебя славный выйдет, хоть и дурной… И то польза.

Г-ГХР-РЕ-ЕМ!

– Ага, бачил я, як ты справлялась. Он тебе едва не снасиловал!

– Мы на «ты» уже? Вчера еще бабой Купавой звал…

– А мине када обманывают – я на «ты» перехожу.

– Кто это тебя обманывал?

– Да ты и обманывала! Бабкой прикидывалась, хлусила! А сама…

– А сама что?

– А сама молодая и, гэта, пригожая…

Демьян покраснел. Девушка только хмыкнула. Он повернул голову, морщась от боли – на лбу вылез здоровенный шишак, затылок ломило. Она сидела на сосновом корне, дивная такая в серых лучах рассвета, замотанная в тряпки: «Шоб сиську было не видать, значит», – смекнул Дема. Сурьезная такая да строгая, он аж залюбовался. Волосья черные, глазища синие, лицо что на картинке с плакату.

ГР-Р-РЯ!

– Так ты… – Он прочистил горло. – Ты Купава и есть?

– Не совсем. Не Купава я.

– А кто же?

Девушка вздохнула, глянула в сторону деревни, где над домами вставало красное солнце.

– Подымайся, охламон. Домой поковыляем. А по дороге я и скажу все, так и быть. На плечо мне обопрись. Ну-ка, за грудь не чапа́й! А то по лбу снова получишь!

ХРУМ-ХРЯСЬ-ХР-Р-РЯМ!

Голова у Демы кружилась так, что, казалось, звезды сейчас с неба посыплются – хоть и утро уже. Начала Купава так мягко и напевно, что Дема, казалось, плыл по реке из ее голоса:

– Имени своего не могу тебе раскрыть, не обижайся уж. Нельзя нам, особливо женщинам. Вам, мужью, проще, а нас за истинное имя всяка дрянь дернуть может, як за косу. Вот так и зови, Купавою.

Демьян кивнул, не понимая пока, куда девка клонит. Обижаться он пока тоже не собирался.

– Мою наставницу, здается, тоже не Купавой звали. Можа быть, и ей имя от ее наставницы перешло, не ведаю того. Я к ней вообще сироткой попала. Родителей моих советская власть раскулачила; мелкими кулаками мы считались, зажиточными. А большевики колхоз в Задорье создавали, двенадцать лет тому назад. Как щас помню – приехали на конях, важные такие, в фуражках и куртках кожаных, бумагами машут с печатями синими. Нам, грят, советская власть дозволила с кулачьем бороться. Батьку мироедом обзывали. Давайте, мол, нам то-то и то-то по списку да и валите прочь из дому, манатки збирайте. Батька супротивляться начал, дал одному комиссару по кумполу, так ему бока намяли и увезли насовсем; в Соловки попал, там, поди, и сгинул. А у мамы и до того не все дома были – наследственное у нее, а уж после особливо. Она хату и пожгла, дурная. Мол, не доставайся ж ты никому.

ТР-РЯСЬ!

Дема хотел сказать что-то сочувственное, но в голову будто соломы набили. А Купава продолжала рассказывать – будто не ему, а себе:

– Я ночью проснулась – хата горит! И мамка сидит, в красный угол пялится с улыбкой безумной. Я глянула – а там черт стоит, в огнище! Рогатый такой, с хвостом, и хохочет, прям заливается. Иконы-то все сгорели, вот он и выполз из Пекла прямиком; к нам-то зайти не может, а к себе манит. Я мать трясу, а она ни в какую, лыбится, дура, а черт ее блазнит: пойдем, знаткая, со мною в Пекло, я тебя любить буду целую вечность. Я спалохалася, страшно было – жуть! Мамку с собою тягаю, а она отмахивается, иди, мол, не мешай; смотрит, дура, на черта глазами масляными, что твоя кошка мартовская. Я выбежала с дому, дыма наглоталась, только фотокарточку схватить успела – и ту не с родителями, а с Есениным. А мать там и осталась; с чертом, значит, ушла. Сдается мне, черт ее обманул. Самогубцев в Пекле истязают цельную вечность. Вот он ее и любит вроде как – плетьми из зубьев грешников по спине хлещет до конца веков. Я утром на вогнище стою, грязная, без обуток, в одной сорочке, а люди мимо ходят с лицами каменными. Я ж дочь кулака, кто со мной заговорит? Мы ж по бывшей волости главные считались, батьку многие не любили. Его прадед еще крепостных держал…

– Крепостничество – тормоз модернизации! – изрек Дема вбитую школьными агитаторами фразу.

– От, и ты туда ж. В общем, думается, мне от матери знаткость и передалась. Или от деда, отца ейного – тот тоже, кажут, странный был. Его так вообще колдуном считали, а большевики за антисоветчину свезли куда-то. Глядишь, с батькой на зоне повидалися. Тесть с зятем, – вздохнула. – Знаткость – это ж дело такое. Можешь сам себя убедить, что нет в тебе ничего, и она уйдет почти, станешь обычным со временем. Ну будешь в карты выигрывать да слышать иногда чего; зубы прихватит вдруг резко. В общем, задавить можно в себе знаткость, жить по-людски. Коли сам захочешь сильно.

– И что? Это я мог, выходит, к тебе в ученики не идти?

– Ты не мог. Уж больно глазастый оказался, – недовольно буркнула Купава. – И я вот не смогла. Бачила с детства, як и ты, всякое. Видала лик мамкин потом, как мимо пепелища шла, – она руками махала, пырилась из углей прогоревших. Просила с Пекла ее забрать. Обманул меня черт, говорит, сманил к себе… Мамку-то жалко, а чего делать? А чем помочь-то ей, раз сама себя обрекла на проклятье? Позже я костомаха однажды встретила и еще всякую пакость. Шишигу видала…

ТР-Р-ХРУМ-М!

Как раз в тот момент что-то шмыгнуло меж колосьев – ночная нечисть пряталась по норам.

– Дом сгорел дотла, жить было негде, да свезло мне. Знахарка местная пожалела, взяла к себе ученицей. Я уж думала, кости будем править, скотину лечить… А она, оказалось, видит то же, что и я! Всех бесов знает! Купава ее и звали.

– Як тебя! – воскликнул стукнутый ученик. Купава поглядела на него с жалостью.

– Она, конечно, не колдуньей была, а просто знаткой, людям помогала. И мне наказала такой же быть, с бесами не связываться. С чертями коли уговор держишь – в Пекле окажешься. Нельзя с Пеклом дел иметь, ты это попомни. Надо честным быть с собой, Богом и людьми. Все трудом и учебой постигается, засеки себе на носу. Дема постучал себе по носу – мол, засечено.

– Чего дальше? А дальше просто. Пару годов прошло. Старенькая она была ужо, Купава-то. Выучила меня, чему могла, да преставилась себе тихонько. Я крышу-то над печкой разобрала, как велено, и понеслась душа в рай. А я одна у тела осталась – думала, чего ж теперь делать-то, в город ехать? Отца искать? Он один раз письмо прислал, с тех пор ни слуху ни духу. Я у нечисти спросила, дык те мне сказали, что отца моего в бараке зарезали. Может, и обманули… Нечистым только волю дай, так они уши тебе трубочкой завернут. Не верь им ни в жизнь!

Дошли до хаты. Дема едва-едва доковылял до своего лежбища, свалился как подкошенный; голову крутило как на карусели. Его вырвало – Купава едва успела поставить ведро. После положила его голову себе на колени и продолжила рассказ. – Схоронила я бабку Купаву по славянской традиции – под порогом, чтоб стерегла она меня, от людей недобрых обороняла. А сама наутро одежу ее надела, горб смастрячила из тряпок да вышла в село к людям. Дай, думаю, проверю, как отнесутся? Мне еще суседко допомог, прихорошил добре, так что я и впрямь як Купава стала. Люди-то простые, они глядеть глядят, а дальше носа не видят, чего ожидают – того и бачут. Никто подмены и не заподозрил…

– Кроме меня! – с глуповатой гордостью поправил Дема.

– Да. Кроме тебя. Ну и спросили, где ученица, я и соврала – так, мол, растак, уехала, курва такая, в город, бросила меня, старую. Студентка таперь в университете минском. Селяне повздыхали, гостинцев дали. Так я и поняла: а кому я, сирота, нужна-то? Да еще с такой родословной – кулаки одни да дворяне бывшие в роду. И сумасшедшие. А тут, глянь, я все умею, все могу уже. С голоду не помру уж точно. Я сама знаткая! И не хуже бабки Купавы, та по старости лет заговариваться начала, ошибки делать. А я молодуха, сил полно, любую паскудь рогом загну! Книжки разные читаю, учусь – ты дома видел. Ты про кумельгана не говори ничего, то случайно вышло, он меня, собака, врасплох застал. На грудь не пялься, ирод! Я тебя к матери обратно спроважу!

– Да ни в жисть…

– Ага, ни в жисть. Так и поверила. Ох, откуда ж ты взялся на мою голову… Ладно. О чем я? А, про возраст. Коли б я честно сказала, что Купава померла, а я таперь заместо нее знатка новая, так надо мной все посмеялись бы. Ну якая знатка из девки молодой? А к возрасту у нас всегда доверие… Я и тебе скажу – коль сам станешь когда знатком, всегда прикидывайся старше, чем ты есть. Нибыть старик ты, зразумел? Шоб на людях солидней казаться.

Дема кивнул, мол, урок усвоен.

– Ох, засиделись мы, уж петухи пропели. Ложись спать давай, я тебе отвара зроблю, поправишься скоро. Шишку твою вмиг залечим. Да вот еще. Пошли-ка, ко мне в кровать ложись, там помягче, я у печки вздремну. Давай-давай! Зараз чайку сварю в самоваре, блинцов напеку, ты подреми пока, Дема.

– А сколько… Сколько тебе-то?

– Чего? Годков? Эх ты, разве ж такое у женщин спрашивают? Двадцать три сполнилось. А тебе на кой знать? Давай, спи уже. И да, слушай, спасибо тебе… Выручил сегодня, молодец. Но учиться тебе еще много надо, зразумел?

Прохладная рука Купавы нежно погладила ученика прямо по шишке, но вместо боли пришла какая-то отупляющая легкость – будто ангел махнул крылом, и тот погрузился, наконец, в глубокую, как колодец, дрему без сновидений.

С-СР-Р-РКР-РЯ!

Сквозь сон Дема слышал, как она стряпает на кухне, копается в своих книжках и подметает пол. Подумал, каково ей было эти пару месяцев – приходилось ведь прикидываться старухой не только на улице, но и дома. И только по ночам, пока он спал, она могла быть сама собой… Поутру Купава выгнала его с кровати, сказав: подлечился уже, хорош балдеть. И начался вроде бы обычный распорядок жизни, с ранними подъемами, с бесконечной работой и учебой, только вот теперь знаткая перестала скрываться – ходила по избе в образе девки, а как просители придут – за минуту превращалась в старуху, ученик только и успевал дверь открывать. Дема не переставал удивляться искусству перевоплощения; впрочем, учитывая помощь суседки, он не сомневался, что и знаткое ремесло тут замешано.

СТР-РУМ!

За избавление от кумельгана их щедро отблагодарили – Купава устроила пир из блинов и киселя, даже пирог брусничный спекла. Потом летний пост почался, одной рыбой да бульбой питались, а то и пустой капустой, як скотина какая. Купава в Бога верила, блюла церковный устав. Удивлялась еще, когда Дема всякое говорил, чего от коммунистов наслушался. Не злилась, а именно что удивлялась – ей такие вещи были в новинку. Она и не слыхала толком про Марксов и Энгельсов всяких.

Раз с утра просители явились – корову сыскать. Дема отправился в лес да сам ее нашел, привел к хозяевам – буренка всего-то заплутала в трех соснах, увлеченная нежным клевером и кашкой. Получил в гостинец банку творога и лукошко клубники. На обратной дороге нарвал целый букет полевых цветов: тюльпанов, ирисов, колокольчиков. Зашел в продмаг, упаковал все в газету, чтоб красиво смотрелось. Тряпку спросил и сапоги начистил до блеска. В общем, явился домой как жених, при всем параде.

КХРУМ!

– Ты чего это?

– Да вот, гэта, порадовать тебе хотел… На, держи! Подарок!

Она расставила цветы по горшкам, поставила на стол творог с клубникой. Хмыкнула задумчиво.

– Ну, порадовал, дзякуй… А зачин тот выучил, что говорила?

Дема закатил глаза. Опять зачины клятые! Вот будто не о чем еще поговорить!

ХР-РУСТЬ!

Зачины он, к слову, выучил почти все. Мог и полевика с лешим призвать на разговор, и уроченье снять, и анчутку отогнать сильным словом. Зачины только и отлетали от зубов, он заучивал их на манер стихов: «У Лукоморья дуб зеленый…» Заговоры читал едва ли не лучше наставницы. А вот с травками путался, временами даже крапиву от белой яснотки едва отличал. И вместо отваров получались не снадобья, а непонятное варево – не понимал он, когда что сыпать, когда мешать, когда и вовсе не трогать. Да и как тут поймешь, когда эта дивчина к печке не подпускает, постоянно кашеварит там чего-то?

– Звучный голос у тебя, тебе бы в военные! – довольно цокала языком Купава, слушая, как он читает заговоры.

Времени немного прошло, и как раз на Петров пост, летом, война-то и началась. Германия на СССР напала. Дема слыхал там раньше по радио в клубе, мол, пакт Молотова – Риббентропа, «финка», раздел Польши, война в Европе, но никогда всерьез не воспринимал. Кто там воюет, с кем, мне-то на кой эта беда? Война шла где-то далеко, будто в ином измерении. Да и какая война, когда они тут анчуток гоняют и кумельганов в болотах топят?

КХР-РЯМС!

Но не тут-то было. Зашел он как-то в клуб, а там селяне столпились у радио, слушают перезвон колокольчиков, як сдурели все. Дема спросил было, что случилось, так на него все зашикали. Он замолк, прислушался, вытягивая голову из-за спин односельчан. Колокольчики перестали звенеть. Сменивший их зычный мужской голос раскатисто декламировал: «Внимание! Говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение… Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в четыре часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза…»

– Ох, батюшки… – Одна женщина рухнула в обморок, но на нее никто не обратил внимания. Мужики стояли, уставившись на радио воспаленными глазами, сжав кулаки, все как один ловя каждое слово. «Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит! Победа будет за нами!»

И все замолкло. Радиола зашуршала помехами. Люди стояли как вкопанные, переглядывались. Начали перешептываться, сначала вполголоса, а потом все громче:

– Гэта шо ж такое? Гэта где ж они?

– Знамо дело – Украина. Киев, Житомир, Севастополь… Молотов ужо вещал седня…

– Ох божечки, шо ж таперь буде?..

– Молчи, старая! Думать надо! Староста где? А председатель?

– С наркомом говорят по телефону!

– Зови Ильича, он партийный!

– Твой Ильич тока с горилкой в партии! Председатель где?!

– Я тоже партийный, и шо с того?

– А зараз кто речь толкал? Молотов знову?

– Левитан гэта, дурная ты баба!

– Во гамон якой… Украина ж поблизу с нами.

ТР-Р-РЯСЬ!

Дема тихо выскользнул из клуба, побежал домой – докладывать новости. На крыльце уже услышал, что дома гости. Остановился, прислушался, приложив ухо к щелке. Мужской голос быстро, со злостью выговаривал:

– Война началась, дура! Ща знаешь, шо будет? Не твои эти книжки да травки! Говорил же – замуж за меня иди! Со мной тебя никто не тронет! Ни черт, ни немец! Я киловяз, а не потроха собачьи!

– Уходи, Мирон… Не хочу я с тобой. И не буду! Война так война…

– Дура! Куда ты со своим этим… идьетом малолетним?

– Уж найду куда!

Дема кхекнул погромче, постучался и вошел. За столом сидела Купава, комкая в руках полотенце. Над ней нависал пожилой мужик из соседней деревни, которого Дема уже пару раз видал – Мирон Сухощавый. Ходили слухи, что он колдун. Только не тот колдун, что порчу снимает, а как раз из тех, кто ее накладывает. Порчун, значит. Сухощавый обернулся к ученику, скривил тонкие губы в презрительной усмешке:

– А-а-а, явился не запылился! Ладно, оставлю я вас, парочку идьетов.

– Кто идьет, а у кого и своя голова есть, – спокойно ответил Дема, глядя в глаза Сухощавому. Он его почему-то совсем не боялся.

– Цыц, щенок! Я на тебя плюну – заживо сгниешь! – Колдун поправил пиджак, зыркнул из-под бровей так, что Дема оторопел. – Знатким себя возомнил, малец? Ну дык я зараз покажу, якая знаткость бывает… Скручу в рог бараний, погублю!

– Мирон, не смей! – поднялась с места Купава. – Я тоже кой-чего умею!

Сухощавый плюнул на пол да вышел наружу. Во дворе еще выматерился грязно, будто проклял напоследок.

– Дурень ты… – только и сказала Купава, аккуратно стирая с пола плевок тряпкой. – Няможна ему прям в очи глядеть. Это ж порчун, он с чертями братуется. Ему твой взгляд – что дорожка в душу.

– Пущай заходит. Як зайдет, так и вылетит. Ты слыхала, что война почалась?

– Слышала… Садись чай пить.

Дема присел за стол, схватил ватрушку.

– А он тебя замуж звал?

– Звал-звал, да я отказала. С чертями мне не по пути. Ты ешь давай, да будем думать, как жить нам дальше. Ох, плохо будет…

Что будет-то?.. Ученик молча жевал и прихлебывал чай. В клубе громко включили «Интернационал», загремевший по деревне:

 
Вставай, проклятьем заклейменный
Весь мир голодных и рабов…
 

ТР-РЯМС! Немцы добрались до Беларуси быстро – не прошло и месяца. Рано утром в Задорье въехала, как к себе домой, мотострелковая рота. Деревня наполовину опустела. Все мужики заранее ушли в леса, а кто остался, те стали полицаями. Не по доброй воле, просто так потребовалось – якобы в целях разведки. Позже фашисты перевешали половину ложных полицаев, и всем стало ясно, что гитлеровцы шуток не любят. Дема отсиживался в доме на окраине. Купавину хату немцы обходили стороной – где заговоры помогли, а где и верный суседко будто огородил избу невидимой стеной. Но все равно кто-нибудь да совался к ним. Однако при виде кособокой бабки солдаты уходили, со злости ломая то плетни на заборе, то замок в сарае. Старуха беспомощно кричала им в спину проклятья. Раз в неделю Дема выбирался в клуб: новости послушать, переговорить с кем из местных и взять немного еды. Там расквартировали офицеров. Из пузатого медного проигрывателя играли немецкие шлягеры, гитлеровцы сидели с расстегнутыми ремнями и в кителях нараспашку, выпивали шнапс. Заметив мальчика, офицеры подзывали его со словами: Junge-Junge! Даже давали ему шоколад, как будто с некоторой жалостью. Меж собой они разговаривали:

– Echt Schade für den Kleinen. Wenn die Schutzstaffeln ankommen – die legen hier alles platt. Echt mieß ist das ganze! [138]138
  Жалко мелкого. Когда нагрянет СС – они здесь всех уложат штабелями. Мерзко это все! (Нем.)


[Закрыть]

– Nun ja, Krieg ist Krieg. Hauptsache – damit hamma nix zu tun.[139]139
  Ну что поделать, война есть война. Главное – мы к этому не имеем никакого отношения (нем.).


[Закрыть]

– Das sagst du! [140]140
  Не поспоришь! (Нем.)


[Закрыть]

ДРЯСЬ!

Дема еще не знал, что эти-то – обычные военные вермахта и они во сто крат лучше тех людей с волчьими глазами и собачьими повадками, которые придут позже. Он не знал, что ожидает Задорье в дальнейшем. Не знал про судьбу деревни Хатынь, где жила его двоюродная бабка по матери. Не мог и предполагать, что война продлится не год, не два и даже не три. Но в его душе уже зрело ощущение скорой и непоправимой беды. Однажды ночью у них в сарае остался Макарка – пьяница, каких свет не видал, а нынче партизан Белорусского фронта. Приполз вечером по полю, спасаясь от патруля, а Купава, добрая душа, его и прикрыла. Как совсем темно стало, Дема отнес ему сала с хлебом.

– И чаго вы там, в лесе, робите?

– Воюем немца! – с полным ртом отвечал Макарка. – Вчерась вот колонну расстреляли, так они по нам как дали потом с пулемету! Еле ноги унес. Слышь, малой, а попить есть чего?

Дема налил ему кваса.

– А горилки нема?

– Нема. И не малой я ужо, пятнадцатый год пошел. Слухай, Макар, а в четырнадцать к вам берут?

– А то! Сын полка будешь! Збирайся утром, да пошли. Родину защищать треба, шо тебе тут сидеть с бабкой старой, як у бога за пазухой? Давай, малой, нам людей треба. Ружжо дадут, як у меня! – партизан любовно погладил потертую «мосинку».

ХР-РУСТЬ!

Поутру Дема собрал все свои малые пожитки, надел великое по размеру кожаное пальто, доставшееся от батьки-самогубца. Проколол дырку в ремне, затянул потуже на поясе. Проснувшись, Купава села за стол, внимательно оглядела ученика. Он же, словно хвастаясь, подбоченился.

– Ты куда эт собрался, хлопчик?

– В лес, немца воевать.

Девушка сузила глаза; зрачки блеснули злобой и отчаянием.

ЧР-Р-РОКС!

– Партизанить решил? А обо мне ты подумал? Что со мной будет?

– Дык мы немца повоюем, он и утечет. Я ж, гэта, за тебя воевать пошел.

– За меня? А меня ты спросил? Мож, и не надо мне, штоб за меня воевали? Ну-ка сымай, сымай это все! – Она попыталась схватить ученика за ремень, но он отпрыгнул.

– Ты за меня, шо ль, спалохалася? Та ничога со мной не станется, я ж в лесу як волк, Купава!