Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 258 (всего у книги 299 страниц)

Выдирая зубы и слушая вопли, Дема вновь начал плакать. Ему не верилось, что вот она, та женщина, рядом с которой он хотел провести всю свою жизнь, – та самая, ради которой он готов был умереть. Но все вспоминался тот кошмарный кратер в самом центре Пекла, тот ужас, что ждал его на дне, куда и утянет тяжелый, бесконечно тяжелый их с Акулиной грех. И каждый раз, когда руку останавливали бессловесные причитания несчастной Акулины, он вспоминал ту страшную яму. И начинал с вновь появившейся мрачной решимостью выдирать ей зубы.

А когда последний зуб упал в карман, Дема расстелил на земле брезент и сапогами закатил туда обгоревшее тело ведьмы. Обвязал веревкой накрепко, один конец закинул через плечо и поволок к задуманному месту – мельничному пруду неподалеку. Упакованная в брезент, беззубая Акулина всхлипывала и что-то неразборчиво подвывала, но теперь, не видя ее синих глаз, Дема будто бы стал глухим. До мельницы не так далеко, однако ему, похмельному и уставшему, этот путь показался бесконечно долгим. Но вот и она – старая мельница вырисовывается колесом в серой пелене начавшегося дождя. Сапоги скользили по отсыревшей земле, Дема промок до нитки, однако с неутомимой решимостью волок на себе тяжкий груз. Дотащил брезентовый мешок до мельничного колеса. Вытащил из кармана горсть зубов, высыпал их туда – только плюхнули, упав в воду запруды. Зашел сам по пояс, кое-как, расшевелив ил, выкопал ямку на дне, а после погрузил туда мешок. Напоследок Акулина жалобно булькнула из мешка:

– Не на-о, Ема, я те-я лю…

Он придавил Акулину, как мог, ногами, но тело все равно всплывало наружу. Благо на берегу нашелся здоровенный булыжник – его Дема перевязал веревкой, примотал к мешку и таким образом сумел кое-как погрузить его на дно.

Сверху начал забрасывать сырой землей, однако труп то и дело будто стряхивал с себя ил. Вспомнился совет Космача – они тогда целый отряд фрицев порешили, а сами ту же точку заняли. Тела в реку бросили – а те знай себе по течению поплыли. Космач тогда их отчитал на чем свет стоит, а потом пояснил так:

– Ты, малой, коли мертвяка утопить решил – ты ему легкие перво-наперво вскрой, шоб его воздух наверх не тягнул. Пущай на дне рыб кормит.

И Дема принялся вслепую рубить лопатой то место, где, по его мнению, должна была находиться грудь Акулины. Грудь, которая грезилась ему в долгих ночных бдениях с винтовкой в обнимку. Рубил снова и снова, погружая лопату во что-то хрусткое и мягкое; кажется, ему даже послышались всхлипы. Наконец, обессилев, он взобрался на берег и в который уже раз безудержно разрыдался. Смерти родных и любимых навалились тяжелым грузом. Хотелось вытащить из воды Акулину, броситься в ноги, вымолить прощение, забрать грех, но то и дело в темном зеркале пруда возникал водоворот той нестерпимо ужасной воронки на самом дне Пекла.

Внезапно из воды возникла девичья голова, облепленная мокрыми волосами. Над ухом прилипла улитка. При виде этой головы Дема отпрянул назад – выглядела башка страшно: половину лица занимала ощерившаяся крокодильими зубами пасть.

– Чаго тут забыл, знающий? – подозрительно прошипела вынырнувшая из пруда тварь. – На кой ты мне гэту притащил?

– На кой? Ты кто такая? – бессмысленно переспросил Дема, думая, хвататься за клюку или за винтовку супротив такой нечисти.

– На кой? Кто такая? – оскалилась всеми зубьями нечистая. – А ты шо, на немцев робишь? На жуков? А мож, и ты – жук?

Фараонка погрузилась в воду и спустя мгновение вынырнула у самого берега, навалилась бледными сиськами на берег и клацнула челюстями у самой Демьяновой стопы. Тот отдернул ногу.

– Да на яких немцев, заполошная? Я сам их… партизан я, во!

– А гэта тады кто? – Тварь дернула подбородком в сторону вновь всплывшего трупа; чешуйки на ее коже разгладились, пасть приобрела обычный размер, и тут в очеловечившихся чертах ее лица Дема узнал…

– Нинка? Землянина Нинка? Ты, шо ль?!

– Мож, и я. А мож, и не я. Усе жуки немецкие забрали…

– Так и тебя фашисты, значит… – Дема не договорил. В голове возникла идея. – Слухай. А можешь ее у себе схоронить? Он кивнул в сторону всплывшего на поверхность брезентового мешка.

– Ее-то? – Нинка совсем по-девичьи хихикнула. – А на кой?

– Дык гэта, Нинк… от немцев мы ее ховаем. От жуков то есть.

– От жуков? От жуков схороню… От них схороню, заховаю так глыбоко, что никто и никогда не найдет, никто больше не тронет, никто больше не будет своими пальцами…

И, юркнув быстро под мельничное колесо, Нинка зацепила брезентовый мешок, навалилась сверху и принялась утрамбовывать его в илистое дно, распугивая ленивых рыб и прочую живность. После – выскочила из воды, всплеснув длинным хвостом, и села на мельничное колесо; то заскрипело под ее весом.

– Дзякую, Нин, – поклонился в пояс Дема, как учила Акулина. – А зараз яшчэ вот шо запомни, – он пожевал губами, формулируя мысль. – Кто б сюды, к тебе, в пруд, ни залез – тот немец, понятно?

– Жук? – ощерившись, прошипела Нинка.

– Жук-жук. Самый натуральный. Всякий, кто полезет, – жук, – кивнул Дема.

– Жу-у-ук… – прошипела фараонка, принимая новую истину на веру.

Последнее дело оставалось. Чертова гайка сидела на пальце как влитая. Не двигалась ни вверх, ни вниз, будто вросла. Он и плевал на палец, и скручивать пытался – ни в какую. Наоборот, будто закручивалась обратно, да так, что палец сперва сделался пунцовым, а после – посинел. И жгло это проклятое кольцо, точно только из печи вынулось.

– Да шоб тебя черти побрали! – выкрикнул Дема и, будто в помешательстве, схватил лопату, положил руку на какой-то голыш и ударил лезвием со всей силы. Завыл от боли – кожа сползла, обнажив мясо и белизну кости. Но болезненный азарт и злоба на самого себя заставляли его наносить удары снова и снова – будто наказывал он себя. А когда наконец изуродованный палец отделился, пнул его, не глядя, в воду. Перемотал обрывком рубахи кровоточащий обрубок и быстро зашагал в сторону Задорья, как-то по-старчески опираясь на клюку, будто было ему не семнадцать лет, а полвека стукнуло. Мокрые от дождя и ставшие совсем седыми волосы топорщились в стороны, а взгляд стал жестким, угрюмым и нелюдимым. До следующей их встречи с Акулиной оставался двадцать один год.

Тем временем в Беларуси прошлым утром началась масштабная операция «Багратион». Партизанские отряды навалились на фашиста единым фронтом, задержали немецкие подкрепления и отвлекли силы врага от Витебско-Оршанской наступательной акции, заманили гитлеровцев в непроходимое Бобруйское болото; советские солдаты наматывали на гусеницы танков черную со свастиками униформу под Полоцком, свистели над Крымом крылья «Ночных ведьм», стали могилой для тысяч душегубов овраги вокруг Могилева, трещали от снарядов стены Вильнюсской «крепости», дымились развороченные башни хваленых «Йагдпанцеров» на подступах к Минску.

Страна стряхивала с себя захватчиков, как насосавшихся, одуревших от выпитой крови блох, и все новые и новые герои там, на фронтах, по высочайшей цене выкупали у войны Победу.

Покаяние

Солнце медленно клонилось к закату, облапило красными лучами сосновый лес за мельницей, заросший камышами пруд и даже лица сидевших у окна людей.

Людей было двое – испуганный мальчик лет двенадцати и женщина со странной, перекошенной улыбкой, словно приклеенной к почерневшим губам. Она сидела без движения, как если б умерла и закоченела в такой неестественной позе; льдистые глаза смотрели наружу, в окно. Женщина даже не моргала и, когда на ее окровавленную щеку села муха, не попыталась ее смахнуть. Мальчик тоже не шевелился – ему не позволяло ожерелье из зубов, висевшее на груди, – но его выдавали подвижные, быстрые взгляды, которые он бросал на самозванку. По щекам его текли слезы. Он кое-как выдавил из себя, проглотив ком в горле:

– И шо? Дык Дема больше и не приходил сюды, к мельнице?

– Як же? Приходил. Постоит на бережку, пожалеет себя да пойдет прочь. Вот и сейчас пришел – гляди! – ожила Анна Демидовна, вернее то, что теперь управляло ее телом; проскрипело глоткой: – Пойдем-ка гостей привечать.

– Гэта Демьян? – встрепенулся Максимка – вернее, только глазами сумел захлопать.

– Ну а кто ж яшчэ? Он, родимый. Тебя-то, вишь, не бросил.

Ноги Максимки сами собой выпрямились, повинуясь ожерелью. Он успел глянуть через пруд – там со стороны леса к мельнице приближались двое. Демьян опирался на неизменную свою клюку, а его спутник – в нем Максимка узнал Жигалова – зачем-то тащил под мышкой двухлитровую банку, в каких закрутки на зиму делают. «А гэты тут зачем?»

Они торопко прошмыгнули камышами и обогнули пруд – так, чтоб оказаться по другую сторону. Акулина шагала, резво передвигая чужими ногами, так что Максимка еле поспевал за ней. Сапоги хлюпали в болотистой почве, из-под ног ускользнула зигзагом змея, а другой раз прыгнула в сторону толстая жаба. Над озаренным закатным солнцем прудом громко гудело комарье.

В какой-то момент ожерелье натянулось на шее, и Максимка встал как вкопанный. Акулина подняла руку, поглядела внимательно на ту сторону пруда. Оттуда раздался зычный окрик:

– Анюта! Максимка! Мы идем за вами! Она тут?

– Анна Демидовна, стойте, где стоите! – вторил ему Жигалов. – Здесь ведьма может быть!

– Яшчэ як может… – пробормотал под нос Максимка. – Перед тобой она, дурань гэбэшный.

Акулина хихикнула; довольная, будто кошка сметаны нализалась. Ведьма сделала несколько шагов вперед, вглубь стоялой воды, пока та не дошла ей до края юбки и не скрыла исцарапанные ноги в рваных колготках. По разошедшимся по воде кругам заскользили в стороны водомерки, поднялась со дна мутная тина. Акулина приложила ладони ко рту лодочкой и крикнула из самой глубины взятого взаймы тела – своим, ведьмовским голосом:

– Ну, привет, Демушка, давно не виделись! Помнишь слова классика? «Предназначенное расставанье обещает встречу впереди…» Вот и свиделись наконец!

Когда Анна Демидовна на той стороне пруда выкрикнула эти слова, Демьян побледнел и едва не выронил клюку из потерявших всякую твердость ладоней. Жигалов с тревогой посмотрел на знатка, покрепче перехватил скользкую банку, а то руки уже немели от тяжести. И откуда в ней столько весу? Машину пришлось оставить километрах в трех отсюда, у опушки леса – дальше было никак не проехать. Майор вновь посмотрел на Демьяна – от взгляда на крепкого мужика, который буквально превратился в кисель в человеческом обличье, в дрожь бросило и самого Жигалова. Он спросил:

– Ты чего, знахарь? Никак Гринюк своей испугался?

– Ниякая гэта не Гринюк, – упавшим голосом ответил Демьян, – гэта ж она… В теле Анютки.

– Кто «она»? – переспросил Жигалов, вновь перехватывая предательски ускользавшую из хватки банку. Внутри будто что-то ворочалось.

– Акулина гэта, дурань гэбэшный! – непроизвольно повторил Демьян слова Максимки, уставившись на ту сторону пруда, где по колено в ряске стояла женская фигура в строгом жакете и юбке, а за ней, в кустах осоки, виднелся и ученик – без движения, будто телок стреноженный.

– Ну чаго, Демушка, побалакаем о делах наших сердешных? – долетело до него через пруд.

– Ты як гэта зробила, ведьма ты… – выдохнул зна́ток. – Ну-ка отпусти их! Я табе нужен! Изыди, диавол!

– О-о, Демушка, кто из нас диавол – то покуме-

кать яшчэ надо! Я ж ученику твоему все поведала, про все твои «подвиги». И як ты мене бросил и як прикопал вон тама, у мельницы. Як тебе, Максим, понравился сказ, не?

– Это она о чем? – спросил Жигалов, но зна́ток лишь отмахнулся – не до тебя, мол. Посуровел лицом, прокашлялся, гаркнул:

– Отпусти их, слышишь? Выползай из Анюты да греби к себе в Пекло, откуль пришла, а не то…

– А не то что?

– А не то… – Демьян резко рванулся к мельнице, ухнул сапогами в воду, зашарил руками в ряске. – А не то кости твои выкопаю да перезахороню, як положено. Вона они где, лежа… Ой!

Пальцы наткнулись на что-то скользкое, холодное. Перед носом Демьяна вынырнуло лицо, полупрозрачное и гладкое, как обмылок. Открылись белесые глазища Нинки-фараонки.

– Чем копать-то будешь, родной? – насмешливо крикнула Акулина.

Демьян отступил назад, стараясь не совершать резких движений, Нинка последовала за ним. Зна́ток откашлялся, попросил сипло:

– Нинусь, мне б гэта… под мельницу бы залезть.

Фараонка зашипела, булькая ноздрями:

– Сам наказал схоронить… Сам говорил не пущать…

– Видала, Нинусь, хитрый якой? – вовсю веселилась ведьма. – С долгов слезть решил! Перезахоронить як заложного, значит, шоб я упокоилась. Вот так жук!

– Жу-у-у-к? – угрожающе прожужжала фараонка, следуя за знатком.

Демьян, отступая, споткнулся о лопасть колеса и шлепнулся задницей в воду; его лицо оказалось напротив раскрывшейся щучьей пасти, полной острых кривых зубьев.

– Жук-жук. Яшчэ какой жук! – подтвердила Акулина.

– Жу-у-у-ук!

Взметнулся длинный рыбий хвост – хлестнул угрожающе по воде, и Нинка рванулась вперед в ворохе брызг и комьев ила. Жигалов отшатнулся, закрывая лицо и напрочь забыв про банку, и тут почувствовал, как та выскальзывает из рук. Заметив это, зна́ток выпучил глаза и закричал:

– Банку! Банку держи!

Но, когда он сказал «держи», та уже коснулась пузатым боком плоского камня у самого берега. Раздался звон, дно банки отлетело, и наружу выкатился влажно поблескивающий не то клубок, не то мяч – не разглядеть, будто сквозь пальцы смотришь; тянулся за ним длинный тонкий шнур, как кишка или хвостик. Этот мяч прыгнул вправо, влево – Жигалов, как ни старался, не мог сфокусировать на нем взгляд. А потом оно все же остановилось. Больше всего чудо-юдо походило на кусок сырой печени или слипшийся моток свиной требухи. Но стоило присмотреться, как в едва заметных, проступающих сквозь склизкую оболочку чертах Жигалов разглядел скрюченные ручки-ножки и даже как будто головку. Вспомнилось, как их водили в музей судебной медицины – на зародышей в банках глядеть. И сейчас перед ним на траве перекатывался такой же зародыш. А шнур, выходит, пуповина. Стоило ему все это осмыслить, как шар издал жуткий, режущий слух визг, настолько громкий, что Жигалов даже уши заткнул. Нинка остановилась, с любопытством разглядывая собрата из Нави.

– Это кто еще такой? Что за тварь? – заорал майор на ухо Демьяну, который споро отползал от суседки спиною вперед. Выхватил пистолет, направил на дрожавший и набухавший, как поднимающееся тесто, ком.

– Того! Ховайся! Кровь бабскую почуял! Убери ты пукалку свою, не допоможет…

А шар все набухал, раздавался в размерах, став сперва размером с теленка, а потом и со стог сена, и продолжал расти дальше. Он раскрывался, как кочан капусты; с чмоканьем отлипали ставшие теперь без надобности какие-то пленки и лохмотья. Вот прорезалась одна ручка, вот вторая – и над прудом теперь возвышался огромный уродливый зародыш – весь красный и кривой, недоношенный и отверженный. Заросшие кожаной пленкой темные глазища глядели с такой тоской и болью, что аж душу рвало и рыдать хотелось. Чудовищные ноздри раздувались, втягивая воздух.

– Да кто это такой, знахарь? – шепнул Жигалов, завороженно разглядывая кошмарного гиганта.

– Игоша. За домового мне был, – спокойно и как-то отстраненно отвечал зна́ток. – Он у мене под половицами обнаружился, да я и пригрел сдуру… Одна беда – як баб с месяками почует, дык святых выноси. Я даж Полкана натаскал, шоб их и на порог не пущал. А тут, бачь, Демидовна, можа быть, порезалась где или день у ней такой, женский, случился. Да и неважно ужо.

– Почему?

– Потому. Допрыгались. Зараз такое буде…

Младенец наконец остановил свой взгляд на ведьме на той стороне пруда и гневно заревел – как может реветь только нерожденное дитя, которое лишили жизни. С деревьев сорвались птицы, мелкая живность – белки да мыши – рванулась прочь от пруда, даже жуки-плавунцы нырнули под

воду, а водомерки заскользили куда подальше. Колонноподобная нога опустилась в воду, взбаламутила ил на дне, а вылезший из банки паскудник уверенно двинулся к занявшей чужое тело Акулине. Поперек игоше, оскалив зубья, устремилась Нинка-фараонка; она жужжала, что комбайн:

– Жу-у-у-у-у-ук!

Демьян шепнул Жигалову:

– А теперь – деру!

И оба рванули прочь от пруда, когда два чудовища сошлись в битве. Нинка напала первой. Распахнула широкую пасть – оттуда выкатился длинный синий мертвецкий язык, полезли наружу всякие улитки, насекомые, лягушки и мелкие караси. Те облепили зародыша, приклеились к блестящей коже. Фараонка издала яростный рев, вздыбилась на мелководье, демонстрируя растущий из задницы рыбий хвост. С ее блестящего чешуйчатого тела стекала вода, и в кровавом свете заката покойница даже казалась по-своему красивой.

– Нина, бей его! Бей немца! – подначивала с другого берега Акулина.

– Немец-немец, жук-жук-жук, – шипела Нинка, тараща белесые глаза и шлепая хвостом по воде. В противнике она видела лишь последнее воспоминание, предсмертный ужас – своего насильника. Все ее существо составляла одна лишь ненависть. Суседко хлопал себя по бокам, стряхивая водную живность – та, кажется, весьма ему досаждала. В чудовищном реве при желании можно было различить жалобные, почти человеческие возгласы:

– Ма-а-ама… Ма-а-ама!

Подобравшаяся ближе фараонка хищно цапнула его за бок, вырвала кусок мяса острыми, как наточенные пилы, зубами. Суседко взвыл и брыкнул лапой – от его удара Нинка отлетела в сторону, шлепнулась на воду. В месте удара на ее теле выступила черная кровь – навья, но тем не менее женская, и почуявший ее игоша тягостно завыл. И от этого принялся расти еще больше.

Шагнул вперед, схватил фараонку, как дите куклу, и, напрягая бугрившиеся под прозрачной кожей мышцы, разорвал ее надвое, да так, что показались наружу рыбьи кости. Фараонка взвизгнула и вцепилась в державшие ее ручища зубами, принялась трепать, что бешеный пес. Теперь у игоши было два противника.

– Эх ты, гэпэу на выезде, казал же табе: банку крепче держи, – шептал в кустах Демьян.

– Слышь, знахарь, так чего делать-то теперь? Ждать, пока они друг дружку не укокошат?

– Сам ты знахарь, заманал уже! Чаго ждать, они так до рассвету мутузиться будут. По́йдем в обход – ты слева, я справа.

– Думаешь, сработает? – азартно спросил Жигалов, вновь выхватывая пистолет из кобуры.

– Да убери ты пукалку свою! Тута другие законы робят… Ишь чаго удумал – навьих пулями пугать. Им твои пули побоку и в одно место. Тут як с бестелятами не прокатит… – Демьян задумчиво потеребил бороду. – В общем, так. У тебе махорка твоя кубинская осталась?

– На, кури, – майор протянул пачку. – И думай скорее.

– Да думаю… Усе мозги напряг, ты уж поверь, майор.

Демьян зажег спичку, сложив ладони лодочкой. Они оба закурили, выглядывая из кустов в сторону развернувшегося у берега пруда побоища. Игоша будто с обидой отшвырнул обе половинки водной нечисти обратно в воду, те мгновенно слиплись, как два магнита, и Нинка вновь пошла в атаку. Она вставала на руки, елозя рыбьими хвостами и оскалившись так, что Жигалова передернуло. Суседко вырос уже до сосен и ничем не напоминал себя прежнего. Теперь он был вовсе не мелкий влажный колобок, едва уловимый для взгляда, а огромное и грозное чудище с невыразимо печальными глазами на перекошенном плачем личике. Он неумолимо пер вперед как танк, а Нинка вилась вокруг, выгрызая из его плоти целые куски и выплевывая их в воду. По ту сторону пруда покатывалась со смеху ставшая чужой, будто незнакомой Анна Демидовна. Жигалов сглотнул нервно, повернулся к знатку:

– Ну чего ты там, надумал наконец?

– Надумал… Знаешь шо? Дрянь твой табак кубинский, – Демьян затушил сигарету о ствол дерева, сунул окурок в карман по давней партизанской привычке, – не курится ни хрена…

– Да не тяни уже!

– На той берег нам треба, так? – рассуждал зна́ток. – И коли Акулина в Анютку вселилась, то нам треба того, выгнать ее, да? Ну, из тела Анюткиного?

– Экзорцизм совершить! – вспомнил майор услышанное или прочитанное где-то иностранное слово.

– Экзор… чаго?

– Неважно. Продолжай.

– Значит, я про такое слыхал. И обряд я тот знаю, плохо, правда – читал в одной… кхм… тетрадке ее раз, як беса из человека выгнать. Не ведаю, сработает ли с ведьмой, но она зараз такой же бес. Эх, был бы Сухощавый с нами… Ладно, руки в ноги и погнали: ты – по одному берегу, я – по другому! В клещи возьмем! И ты гэта, отвлекай ее, чем здолеешь, а посля Максимку хватай и вали куда глаза глядят, зразумел? А посля уж вертайся, мне подмоги треба буде. А я там уж с вашим зорцизмом сам разберусь, ты тольки не оплошай, майор.

– Это уже дельно звучит, по-нашему, – оценил Жигалов и прямо из полуприседа рванулся направо, по тому берегу, где земля казалась посуше.

Демьян, перехватив клюку, побежал налево – через самую топь. Вообще, ему, Жигалову, за последние дни стала так привычна происходившая в Задорье чертовщина, что он не обращал особого внимания на битву Нинки и суседки. Ну махается нечисть, эка невидаль? Он уже убедил себя в том, что вокруг него всего лишь сон, как и посоветовал недавно зна́ток. Потому относился к происходящим событиям с долей здорового цинизма. Ну светит днем в небе луна, и чего? Ну бегают телята-полубесы по деревне, и чего? Ну дерется русалка с домовым, и что теперь, лишнюю панику из-за этого устраивать? Лучше приспособиться и решать задачи по ходу дела, а думки думать, водку глушить да ночами от собственного крика просыпаться потом будешь, как послужишь на пользу всего советского народа. «К тому же на войне страшней бывало, – рассудил майор. – Куда тебе бояться, ты ж до Берлина дошел!» Но пистолет все же вытащил – деревянные щечки «пээма» в ладони придавали уверенности. С такими мыслями Жигалов бежал среди кустов, пригибаясь к самой земле и стараясь не глядеть в центр пруда, откуда доносились крики, визги да мясной гадкий хруст. А там происходила настоящая вакханалия. Жигалов уже обежал пруд наполовину и все-таки не удержался, выглянул наружу, раздвинув ветви осоки. Игоша преодолел полпути к Акулине, идти оставалось не так уж много: фараонка знатно пообгрызла образине ноги, но раны затягивались на глазах, обрастая набрякшим рубцовым салом.

Фараонке тоже досталось – башка ее плавала отдельно и цеплялась зубами за игошины икры; тулово же висело у чудища на плечах и, обвив шею хвостом, крутило лысую младенческую головенку на все лады, да так, что теперь игоша смотрел себе за спину.

– Чтоб меня слева-направо! – прошептал майор.

Загребая воду толстыми, как бревна, ногами, игоша вброд шагал через пруд. Фараонка с визгом драла его шкуру, вниз валились лоскутья мяса, тут же отраставшего на теле бывшего суседки. Выпучив печальные глазища, он уже вполне явственно кричал:

– Ма-а-ама!

Майор поглядел направо. Анна Деми… тьфу ты, Акулина уже была неподалеку. Она криво ухмылялась, даже не глядя на приближавшегося игошу, огромного, размером с двухэтажный дом. Будто совсем не боялась такой страхолюдины. Максимка подле нее стоял все так же без движения, словно его парализовало. Чудовищная пята громадины уже была неподалеку. Акулина, словно только-только заметив игошу, зло крикнула:

– Якая я тебе мама, малахольный? Тьфу на тебе, растудыть так и эдак. Сгинь!

И махнула небрежно рукой, точно муху отгоняла. Резко остановившись, игоша завопил, и в такт ему заверещала вцепившаяся в его тело русалка. Гигантский паскудник содрогнулся, будто от пронзившей его внезапно боли, и громыхнул напоследок, уже неуверенно и робко:

– Мама?..

И лопнул. Жигалов в первое мгновение даже не

понял, что произошло, – его просто отшвырнуло назад взрывной волной. Уши заложило, как в окопе, майор грохнулся на спину, зарылся затылком во влажную почву, а рядом с хлюпаньем посыпались на землю куски окровавленной туши – вонючие, блестящие, с торчащими лохмотьями розового сала. Один из таких кусков упал прямо ему на грудь, и Жигалов с омерзением отпихнул его в сторону, увидев большой выпученный глаз. Тот тут же лопнул, вытек на землю красной слизью. Суседки не стало окончательно. Совсем рядышком в кусты шлепнулась облепленная мокрыми волосами голова фараонки. Она разевала рот, как выброшенная на берег рыба, и щелкала острыми зубами, откусывала ими стебли камыша. Шептала хищно:

– Жуки-и-и… Все-е-ех утоплю!

– Да пошла ты к черту! – заорал Жигалов, подскакивая. – Вали обратно в свое болото!

И пнул голову, как заправский футболист, – зарядил ее щечкой в пруд. Булькнув, Нинка исчезла. Лишь разошлась вода над погрузившейся на дно русалочьей башкой. Совсем неподалеку мурлыкал ведьмин голос:

– Ну где же ты, Демушка? Скольки тебе яшчэ ждать, милый ты мой, яхонтовый? Где ты, родной?..

Увидев, как легко, одним взмахом руки, Акулина расправилась с игошей, Максимка понял – в этот раз не сдюжат. «Вот и конец пришел, мабыть». По-прежнему не двигаясь с места, он расплакался – не от страха, а от обиды за суседку, от глупости всего происходящего и даже от жалости к Акулине, которая уж точно не заслужила мучений в Пекле. Уж он-то теперь знал всю историю, без Демьяновых недомолвок. Акулина оглянулась, услышав его всхлипывания, и улыбнулась грустно:

– Ну ты чаго, малой? Не плакай, тебе худо не сделаю, чай не душегубица. Постой-ка тута.

И отошла в сторону, вытянув шею и принюхиваясь, как собака – видимо, выискивая Демьяна. Раздвинув стебли камыша, ведьма пропала из виду.

– Мать-перемать… – раздался за спиной знакомый голос.

«Жигалов!» – догадался Максимка, который даже головы не мог повернуть. Он с трудом разлепил непослушные губы, прошептал:

– Элем Глебович, вы?

– Я! Слышь, Максимка, давай сюды, пока она там бродит. Тикаем!

– Да не могу я…

– Чего так? – Жигалов выбрался из кустов и показался в поле зрения мальчика. Майор был весь грязный, забрызганный игошиными ошметками и тиной, словно из колодца вылез. В его слипшихся от крови волосах явно прибавилось седины – бедному гэбисту пришлось многое пережить за последние сутки. Майор с опаской оглядывался в ту сторону, куда ушла ведьма. Стряхнул с уха ряску, поправил кобуру на поясе.

– Драсьте, Элем Глебович… У мене руки-ноги не шевелятся. Не могу я тикать.

– А чего так? – Майор присел на корточки перед Максимкой. – Заворожила тебя она, что ль?

– Навродь того. Зубы двинуться не дают…

– Эти, что ли? – и Жигалов легко сорвал с шеи гадкое ожерелье. Повертел в руках и сунул в карман – как вещдок, видать. Максимка выдохнул и едва не упал, лишившись пут своих же молочных зубов – настолько были напряжены его мышцы все это время. Жигалов подхватил его за пояс.

– Э, пацан, ты чего? На ногах стой.

– Дзякую, дядька…

– Было б за что. Давай-ка я тебя уведу отсюда, – и Жигалов взял Максимку за плечо, намереваясь увести подальше.

– Нет-нет! – тот замотал головой. – Никуды я не пойду! Она там дядьку Демьяна убьет!

– Эт мы еще посмотрим, кто кого убьет! – Майор скрипнул зубами и посмотрел в ту сторону, куда ушла ведьма.

– Да вы не разумеете! Вы ничего не разумеете! Есть его за что убить – он ее обманул тоды, на войне.

– Обманул?

– Да! – Максимка и не знал, как в двух словах объяснить все, что узнал от Акулины. – Демьян врал всем, не казал нам все, як было. Он правда должен Акулине! Нам туда треба, побалакать с ней, дядька! Пустите!

И тут, выкрутившись из рук Жигалова, Максимка бросился в кусты – только его и видали.

– Максим, стой! Да как же вы меня все достали! – простонал майор и, матюкнувшись, погнался следом.

Они встретились в зарослях осоки, недалеко от пруда. Под ногами хлюпала болотистая земля, из которой сапоги приходилось едва ли не выдергивать. Оглушительно стрекотали насекомые, вилось вокруг головы вездесущее комарье. Солнце падало за горизонт, и в его красных, угасавших лучах все кругом казалось потусторонним – будто Демьян вновь стал тем самым юным Демой, решившимся прогуляться в компании ведьмы ни много ни мало, а в самый Ад. Она вышла ему навстречу, вся растрепанная и грязная, непохожая ни на Анюту, ни на Акулину – одни лишь синие глаза светились знакомым холодом антарктического айсберга. Ведьма поправила юбку на чужом, взятом взаймы теле, и склонила голову набок. Оглядела знатка внимательно и даже как-то печально.

– Вот и ты, Демушка. Давно не виделись…

– Здравствуй, Акулина… Уж двадцать годов як… – в груди у Демьяна что-то екнуло, и разверзлась внутри страшная пропасть – он вспомнил разом все. И как драл зубы клещами, и как волок ее, мертвую, к мельнице, и как пытался утопить, разрубив легкие лопатой, и как поставил Нинку-фараонку хранить свою страшную тайну от чужих глаз. И как приходил сюда каждый год зачем-то, будто стараясь вину загладить…

– Знал бы ты, скольки я пережила через тебе… Сколько мук на мою душу досталось, якими мене плетьми стегали, чего мене там, в Пекле, натерпеться пришлось. До сих пор приходится– бесы-то вон, со мной, на моем горбу, – кивнула себе за спину, на что-то видимое ей одной. – А ты чем занят был? Буренок врачевал? Порчу сымал да заговоры читал? На свиданки бегал?

Демьян сглотнул тяжелый ком в горле.

– Ты не знаешь, что там… – хрипло произнес он. – Там, на дне ямы. Ты не ведаешь, а я побачил тады.

– Видала я ту яму, – отмахнулась Акулина, – яма як яма – все туды попадают. И трусы тоже.

– Я не трус…

– А кто ты, Демушка? Слово твое – кремень, да? – Акулина довольно оскалилась, облизнула чужие губы. – Должен ты мне, ой як должен!

– Ничога я табе не должен! Ведьма! Нечистая! Дулю табе, а не долг! – крикнув это, Демьян угрожающе перехватил клюку.

Акулина насмешливо изогнула бровь.

– Повоевать решил? Ну давай. Поглядим, чему ты научился.

Демьян с рыком рванулся вперед, но не прошел и шагу – ухнул, согнувшись, будто от невидимого удара под дых. Акулина же лишь волосами тряхнула, а потом дунула легонько, и зна́ток покатился по кочкам и камышам, как если б ураганом его несло.

– Ты чаго гэта? – удивилась Акулина. – Не ожидал, шо ль? Ну вставай, я подожду.

Демьян и правда с рычанием поднялся на ноги, потирая ушибленное плечо. Поплевал на ладони, закатал рукава и забубнил что-то быстро-быстро, выставив перед собой клюку, как щит:

– Первое древо кипарисово, второе древо истина, третье древо вишнево, от воды и от потопу, от огня, от пламя, от лихого человека, от напрасной смерти…

Акулина подпустила знатка к себе совсем близко, а потом как выматерилась, так страшно да гадко, что, казалось, было видно, как эти слова выпадают у нее изо рта, похожие на склизких ядовитых червей. Тут же Демьяна скрутило страшной судорогой – нога заплелась за ногу, рука – за голову, да так далеко, что зна́ток мог бы укусить себя за локоть, если б захотел, да только не до того: зубы сжались до скрипа – не разомкнуть. Глаза лезли из орбит, да так, что кровило в уголках; и даже, кажется, уши его сами собой выкрутились в какие-то неуклюжие вареники. От нестерпимой боли Демьян вновь рухнул наземь. Акулина аж опешила: