Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 236 (всего у книги 299 страниц)
– Не удивлен даже… – Демьян взял клочок шерсти, понюхал, как собака. – Бесовья вроде, да? Мы таких бесов… Пачакай чутка.
Максимка все не мог связать в одну цепочку Никодима, и странных ребят в лесу, и беса из церкви, увиденную сегодня полудницу – как оно все в голове у Демьяна Рыгорыча увязалось? Но раз сказал ждать – значит, надо ждать.
По дороге домой услышали звук работающего трактора. «Беларусь» с покрашенными белой краской нижними окошками выехал из-за поворота и, раскидывая толстыми шинами грязь по кюветам, промчался на полной скорости мимо. Максимка на него даже внимания не обратил, а Демьян застыл с отвисшей челюстью, глядя вслед трактору.
– Дядька, ты чаго? – дернул его за рукав Максимка.
– Почудилось, наверное… В кабине как будто пусто.
Трактор повернул за угол и, фыркнув выхлопом, исчез в глубине деревни. Вскоре его тарахтение умолкло.
– Ох уж я дурачина стоеросовая! – воскликнул Демьян. – Ну все ж ясно теперь окончательно! Трактор пустой, хах! Бесы по церквам скачут, полуденница, итить ее в дышло! Ну-тка за ним!
Пошли по глубоким следам от протекторов. Они привели к открытому сараю – внутри никого, однако вокруг натоптано. Дверь трактора прикрыта, но не захлопнута. Двигатель еще горячий. Демьян забрался в кабину, посмотрел там, потрогал рукоятки и панель. Поскреб зачем-то ногтем выкрашенные нижние окошки на дверях, хмыкнул с таким видом, будто понял чего. А уже собравшись вылезать, нашел на полу какой-то предмет и быстро сунул его в карман.
– Максимка, как у тебя фамилия?
– Губаревич.
– Элементарно, Губаревич! – Демьян отряхнул руки, выпрыгнул наружу. – А теперь домой.
В хате их ждала Лексевна в компании с бабкой
Марфой. Встречали накрытым столом, да таким, что у Максимки аж слюнки потекли: тут тебе и блины с киселем, и сметана, и пирог, и бульба в масле с рыбкой. Только сами бабули сидели мрачные, зыркали так странно.
– Вы чаго там робите, где блукаете? – с ходу накинулась Марфа. – Бражку присвоили; в лесу бродите; в церкви шарили. С паскудью нечистой якшаетесь, да? Ты, малой, кушай, кушай, худой якой, – тут же увещевала она Максимку, суя тому в рот жирными пальцами рыбий хвост. Максимка с трудом отнекивался.
– Вы мине наняли – я работу делаю, – Демьян бухнулся на стул, взял блин и обмакнул в миску со сметаной. – Иль нам обратно ехать? Ну, послезавтра Федорыч буде, дайте переночевать… Дык я Дорофеевне зарок дал…
– Зубы не заговаривай, Дема! – насупилась бабка, таки сумев всучить Максимке рыбу. – Работаешь – работай! Тольки давай без чернушества вашего! Мы люди верующие, хоть и церква без кресту стоит, о хоспади, грех-то якой! – Они синхронно перекрестились с Лексевной. – А про Купаву и ваши делишки с ней мы все слыхали, все знаем: слухами земля полнится.
Демьян поморщился, как от зубной боли.
– Слухи ваши подколодные мине не треплют. Треба буде – пред Богом отчитаюсь. А вы либо робить мне дайте и слово исполнить, либо я до дому, до хаты поехал.
– Не, ну ты делай, как знаешь… – пошла на попятный Марфа. – Но того, с нечистым не заигрывайся!
– Было б у вас тут с кем заигрываться… А вопрос такой, теть Марфа: шо там за разговор был про дамбу и Никодимку?
– О, да то история старая! – махнула рукой успокоившаяся бабуля.
– Как дамбу построили, у нас давай всю деревню выселять – в Минске и Могилеве квартиры давали. Ну туда внук мой зъехал, Шурка, помнишь такого? Ну а мы с Дорофеевной остались – наша земля, мы отсюдова никуда…
– Гэта я уже слыхал. А сейчас чего?
– А зараз Никодимка снова давай агитировать! – подхватила Лексевна. – Сулит нам квартиры свои минские, мол, там лепше, все устроились ужо, пенсию в руки приносят, и унитазы прям дома стоят, фаянсовые.
– Херня какая! – внезапно матюкнулась Марфа. – Мы-то знаем, шо стервецу выжить нас надо, но во, дулю ему! – Бабка продемонстрировала кукиш. – Никуда мы не уедем! Нам и тута добре!
– Так, может, того, и правда вам уехать, не? – вякнул из угла Максимка, и на него уставились три тяжелых взгляда.
– Кхм… – перевел на себя внимание зна́ток. – А Никодиму такая беда на кой черт? Чего он суетится?
– Дык вредитель он. Как в пионеры подался – так пропал парень, бесам прислуживать стал, тем, что в турбинах.
– Дорофеевна там как? Получше стало?
– Да куда там лучше, совсем плоха. Как бы отпевать скоро не пришлось.
– Поня-ятно, – протянул зна́ток. – Вы меня простите, дамы, но у нас тут рабочий момент. Побалакать надобно, наедине.
«Дамы» засобирались, охая и уговаривая все съесть да про баньку не забывать. Выпроводив бабок, Демьян упал на кровать и замурлыкал под нос:
А у нас во дворе
Есть девчонка одна…
– Дядька Демьян, вы чаго такой веселый вдруг?
– Просто… Слышь, ты зачины усе выучил?
– А то! – Максимка вытащил из-за пояса смятую тетрадку в линейку – не такую толстую, как у знатка, но уже исписанную кривыми строчками заговоров. – Вот, все могу прочитать.
– Молодец, благодарность тебе от всего Советского Союза. Ну ты давай збирайся, ща по́йдем бесов наших пужать.
– Мы ж только пришли!
– Бесы нас чакать не станут, у них тоже обед по расписанию.
Извечную свою клюку Демьян оставил в хате. На вопросительный взгляд пояснил:
– Не понадобится.
И снова в лес – вот только пришли, не понимал Максимка, чего там опять делать? На улице смеркалось, на удивление рано для лета, и серость дня сменилась наступающей темнотой. Весело посвистывая, Демьян брел по полю к опушке. Стало уже морозно малость, со склона журчал ручей, и в стылом полумраке вырисовывались силуэты деревьев… Мерно переступая копытами и наклонив голову, из леса вышла лошадь.
У Дорофеевны в хате Марфа полоскала в ведре тряпку, пропитанную гноем и человеческими выделениями. Умирающая старуха стонала, не открывая глаз; от кашля у нее на губах выступила желтая пена. Дорофеевна бормотала иногда про коней бледных, про смерть; звала давно сгинувшего на войне сына Лешку. Бабки внезапно столпились у окна, заохали.
– Марфа, Марфа, подойди, смотри, шо творится-то знов!
Та выглянула на улицу. На поле, в густой полутьме, что-то светилось. Старуха прищурилась, напрягла глаза – и впрямь, как будто светлячок витает вдалеке. И становится все больше, приближаясь.
«Никакой там не светлячок!» – с суеверным страхом поняла Марфа.
Это ж лошадь! Только светящаяся, что твой призрак. Значит, не привиделось Дорофеевне? Ходит лошадь страховидная вокруг деревни, гибель предвещает?
Огромная такая, гривой трясет, а вокруг отсветы бликуют красивыми всплесками мертвенного свечения. Шкура аж переливается вся, движется во тьме, создавая ощущение, будто животное плывет над землей, не касаясь ее копытами.
А навстречу чудовищному силуэту шел, ничего не боясь, Демьян.
Марфа подумала: «Вот и все, Дема, не увидимся мы боле». А потом задернула шторы и сказала всем:
– Неча туда пялиться! Бесовщина гэта все, вот он с ней по-бесовски разберется.
Максимка подумал было, что Демьян рехнулся. Он смело шагал прямо к сияющей зеленоватым светом страхолюдине – не с заговором на губах, а продолжая насвистывать надоевшую песенку Кобзона. Без клюки, без ладана.
А подойдя вплотную, достал яблоко из кармана и сунул кобылице в морду. Та осторожно приняла лакомство одними губами – привычная к гостинцам, видать. И тут Максимка осознал, что, несмотря на светящуюся атласную шкуру, всполохи потустороннего света и жуткий ореол близкой погибели, это всего лишь… животное. Которое с удовольствием схрумкало яблоко и понюхало пальцы знатка. Благодарно фыркнуло и покосилось лиловым глазом на мальчика.
Демьян, широко улыбаясь, почесал лошадь за ухом. Шлепнул по крупу несильно и показал Максимке ладонь, которая теперь тоже слабо светилась в полутьме:
– Видал?
– Гэта шо ж, она… – но Максимка не успел договорить – на тропке в лесу, откуда вышло животное, кто-то зашуршал в кустах и негромко выматерился.
– Стоять! Гэта, як его… Хэндэ хох! – неожиданно заорал во всю глотку Демьян, отчего лошадь взбрыкнула от неожиданности, встала на дыбы и заржала.
Видимо, поняв, что раскрыл себя, тот, кто прятался в кустах, ломанулся бежать, и Демьян рванул за ним.
Ученик побежал следом, вглубь леса, вдоль ручья, путаясь ногами в полусгнившем валежнике. Впереди пыхтел Демьян, который ориентировался в темноте, как летучая мышь. Максимка же пару раз чуть не сломал ноги, едва не провалившись в лог, – ям тут хватало. Беглец, судя по всему, тоже не избежал этой участи – рухнул в один из оврагов, заверещал, пытаясь выкарабкаться. В сгустившемся полумраке Максимка увидел знатка, который стоял над ямой и почему-то смеялся:
– Ну шо, товарищ бес, вот ты и попался!
А в яме ворошился тот самый – со свиной харей, весь в растрепанной шерсти, здоровый и крепкий. Наклеенные по краям пасти зубья теперь белели среди палой листвы. «Бес» стонал и глухо кричал – из-за накладной морды вопли казались совиным уханьем:
– Не трожь, не трожь, я ногу вывернул, а-а-а!
– Я тебе ща не тока ногу выверну, а и шкуру твою наизнанку заодно! – кричал на него Демьян. – Ты чаго тут народ пугаешь, ирод, под трибунал захотел?
– Это председатель все, не виноватый я, дядька, не бей! Никодим все придумал!
Максимка подошел ближе, встал рядом с Демьяном. Упавший в овраг «бес» снял маску – обнажилось потное лицо, такое знакомое. Афоня! Тот студент-биолог!
Афоня плакал, как дитя, утирал сопли и переводил жалобный взгляд с знатка на Максимку и обратно. Нога его лежала под неестественным углом; Максимка присвистнул – да он ее не вывернул, а сломал, поди. По лесу, як заяц, не поскачешь, особенно по такой темени.
– Копыто сраное… – ныл Афоня, снимая и отбрасывая с подошвы закопченную дочерна металлическую кружку. Сейчас он выглядел совсем не бесом, а запаршивевшим скоморохом в нелепом костюме из коричневой пакли, местами оборванной.
– То-то, урок тебе буде. Ты какого хрена меня бил, биолух?
– Та испужался я, дядька! Я ж не со зла, вот вам крест!
– Крестишься, а сам в церкви мусора накидал и на стенах писал похабщину, – назидательно сказал Демьян. – Ты шо, студент, не определился – с Богом ты иль с коммунизмом?
– Та не я это… То до меня еще намялякали…
– Ладно, давай выползай. За руку тягай, – зна́ток протянул ладонь.
Вытащили «студента» наружу. Тот вжимал голову в плечи – ожидал, что будут бить. Плаксиво проблеял, обращаясь почему-то к Максимке:
– Ну ты-то мне веришь, малой? Не хотел я зла, вот клянусь!
Максимка пожал плечами. Он сам пока ничего не понимал – но было жутко интересно.
Зна́ток отвесил «студенту» крепкую затрещину, у того аж голова мотнулась, как у матрешки. С тихим «ай!» Афоня схватился за висок, Максимка ему даже посочувствовал – удар у знатка что у медведя.
– То тебе за церкву, – пояснил Демьян. – И мы в расчете, так и быть. Давай сказывай: ты кто таков, чаго тут забыл?
– Курсант я…
– Откуда?
– С военной части, под Гомелем… И парни тоже оттудова. С гауптвахты нас забрали.
– А тут вы как оказались?
– Бак-тер-иологи-чес-кая опасность, – с трудом выговорил по слогам Афоня и в ответ на вопросительные взгляды объяснил: – Мы вроде как эти, санитары-поджигатели. Нас месяц назад сюда спровадили, под ответственность Никодима. Деревню сжечь надо перед затоплением – так делают, когда населенные пункты всякие топят. Ну, когда дамбу открывают. Озеро тут будет вместо низины.
– Та-ак, вот это новости, – протянул Демьян. – И шо дале?
– Ну, на губе вообще хреново жить, – рассказывал Афоня, – жрать нечего, дрочат каждый день, бьют почем ни попадя. Припухали мы там так, что… Эх, Красная армия, туды ее налево… Приехал Никодим, договорился там с наччасти – нас ему в подчинение отдали, выдали смесь горючую, огнеметы и костюмы специальные, шоб деревню жечь. А тут бабки эти уезжать никуда не хотят – ну, Никодим и говорит нам, мол, я за вас, ребят, договорюсь, шо вы тут якобы работу важную делаете, буду вас кормить-поить, а вы, мол, в лесу посидите малость… Ну и бабок этих надо шугануть, шоб они сами согласились уехать, – якобы тут черти всякие живут. У Максимки будто вспыхнуло что-то в голове. Конан Дойль, «Собака Баскервилей»! Он же читал!
– Вы лошадь фосфором обмазали! – воскликнул он, и Демьян с довольным видом потрепал его по плечу – догадался сам, чертяка.
– Ага, – горестно кивнул Афоня, с гримасой поправляя ногу. – Обмазали… Фосфорный состав для розжига нужен. Никодим коняшку привел, мы ее в лесу держим. Бабок лошадью знатно так шуганули, но они уезжать все одно не хотят. Упертые как ослицы.
– А костюм откуда? – кивнул Демьян на бесовскую одежду.
– Дык это, он же в клубе раньше всякие культурные мероприятия вел. Остались костюмы разные. У меня еще один есть.
– Так ты полудницу играл! – ахнул Максимка. От всей новой информации голова шла кругом, а Демьян лишь кивал, словно во всем давно разобрался. Ну точно – аглицкий сыщик Холмс!
– Ага, я полуденница… В бабу со страшной мордой рядишься, вниз под одежку огнеупорный костюм и ранец огненный за спину – ну, которые нам в части дали для работы. Через рукав шланг – шоб огнем пыхать.
– Ну ты, брат, даешь… Тебе в актеры надо! А трактор кто завел?
– Да Ванька в нем ездил. Ну, ушастый который. Он малой просто шкет, сховался внутри так, будто трактор сам по себе катался. Стекла покрасил там снизу. Во-о-от… Ну а в церкви мы по очереди дежурили. Орали там, бесились. Как сказано было!
– И курей у старух воровали? – строго спросил зна́ток.
Афоня лишь виновато шмыгнул носом.
– М-да-а, набедокурили вы тут… Давай сюда лапу свою, шину наложу. А потом к твоим пойдем.
Двое других курсантов быстро поняли ситуацию, потупили взоры, принялись в два голоса оправдываться. Над костром снова пыхтел котелок; пахло вкусно.
– Никодим скоро придет, – уведомил лопоухий Ванька. – К полуночи обещался. – Гэта добре. У меня к нему разговор сурьезный. Сходи-ка за лошадью – она там, небось, в лесу совсем очумела, бедолага.
– Та она привычная.
– Чего готовите? – спросил Максимка, подсаживаясь к костру.
Демьян даже попробовать не дал всех вкусностей, что принесли домой Лексевна с Марфой, – в лес потащил.
– Та супчик куриный… – виновато ответил Юрка, помешивая в котелке ложкой. – Готов уже. Бери миску, подливай. Вон хлеб, лук, чеснок бери. Сальце есть.
Максимка только налил миску супа, и тут из лесу вышел Никодим. Уставился на мальчонку. С края поляны выскочил Демьян и так дал председателю по уху ладошкой, что тот аж скатился мордой вниз, к самым Максимкиным ногам. Председатель замычал и пустил струйку слюны. Юрка, не обращая внимания, продолжил прием пищи – видать, привык к дракам в казарме. В ветвях удивленно ухнула сова.
– Ну чаго, товарищ председатель, скушал? Кашу заварил – как теперь расхлебывать будешь?
– Че?.. – только и смог произнести Никодим.
– А вот че! – Демьян с удовольствием наподдал ему ногой по заднице, но больше бить не стал. – Давай оправдывайся, дурак. Будем думать, чего с вами робить.
Никодим кое-как поднялся, сел на зад. Поднял свою упавшую кубанку, водрузил на голову и с опаской глянул на знатка. Вздохнул горестно.
– Все уж понял, да?
– А то! Твои солдатики ужо все доложили по форме, считай.
– Курсанты они…
– Да хоть генералы, мне все одно. Давай кажи, на кой черт ты усю гэту байду выдумал.
– Я ж все ради них, дур старых… Ну чего им тут делать, в деревне этой? – Никодим махнул рукой в сторону Сычевичей и помассировал ушибленную голову. – Ох и больно ты мне по уху дал, зна́ток… Там у них в городе квартиры уже стоят, ждут не дождутся. С водопроводом, с канализацией нормальной! Пенсию на дом приносят! Все подруги рядом – вышла на лавочку и сиди себе болтай. Нет, они Дорофеевну все слушают… Ох, Дорофеевна же…
– А шо с ней? – вскинулся зна́ток.
– Да померла она… Час назад. Сердце не выдержало. Старенькая совсем была.
Максимка подумал, что сейчас Демьян опять ударит председателя, даже руку протянул, чтоб удержать. Но зна́ток только сжал крепко кулаки и сказал, пристально глядя на Никодима из-под кустистых бровей:
– Ты ж понимаешь, что на тебе грех?
– Он во всем виноват! – неожиданно отозвался Афоня из палатки.
Юрка согласно кивнул, не прекращая есть.
– А вы вообще замолкните, курокрады! Ну дык шо робить будем с тобой, Никодимка?
Никодим повесил голову. Сказал тихо:
– Моя вина, да… Дорофеевна мне как мамка была, не хотел я этого. Не думал, что ее так лошадь испугает. Я ж, понимаешь… Ради них все, клянусь! Вот хоть в КГБ меня сдай – не хотел я!
И председатель тихо, искренне заплакал. Все молчали, даже Юрка прекратил черпать ложкой в миске. Афоня глухо произнес из палатки:
– Слышь, дядька… Не хотели мы их насильно тащить, а то их бы всех инфаркт хватил. Прикладами их, шоль, из дому выгонять, як немчура? Еще огнеметы эти. По доброй воле хотели шоб. Им тут правда не жизнь. Пущай бы жили в городе, в палисадничках там ковырялись. Опять же хозяйство, а им некоторым уж под сотню.
Демьян достал из кармана предмет, найденный в тракторе, бросил тому самому мелкому Ваньке – тот как раз вернулся с лошадью и стоял, слушая разговор:
– Держи папиросы свои, потерял в кабине.
– Вы тогда и догадались? – спросил Максимка.
– Ну, скорее, убедился. Только ума не приложу, шо с гэтыми товарищами делать. В КГБ вас за шкирку, як вредителей и шпионов?
– Не надо… – сказал Ванька и, подумав, добавил: – Пожалуйста. У меня мамка болеет, не выдержит, если на дисбат залечу.
Никодим вновь вздохнул, комкая в руках кубанку. Демьян прищурился:
– В хороших квартирах, гришь, жить будут?
Лексевна стояла у окна, прижав к лицу ладони и глядя сквозь раздвинутые пальцы. По полю что-то бежало будто на четвереньках, быстро приближаясь.
– Марфа, гля, гэта шо? Нияк человек?
– Ну-ка отойди, погляжу.
Едва она это сказала, как стекло взорвалось сотней осколков – и как только не посекло? Тут же открылась печная заслонка, и по избе заметалось пламя – как живое. Катался огненный колобок, не поджигая, но стреляя во все стороны жгучими искрами. Сорвался с крюка ухват и поддел Лексевну под обширный зад. Колотились в ящике ножи да ложки, просясь наружу, хлопали ставни и тумбы, летало по избе полотенце, скручиваясь в жгут и хлеща во все стороны.
– Наружу, быстро! – сориентировалась Марфа, выгоняя кумушек. В сенях, провожая старух, полопались банки с закрутками на зиму. Огурцы да помидоры покатились за старухами следом до самого порога.
Снаружи и вовсе творилось какое-то светопреставление: на поле закладывал виражи трактор, гоняясь вперегонки со старой телегой без одного колеса. В телегу, конечно же, никто запряжен не был. Дымили трубы давно заброшенных изб, ведро само по себе вычерпывало из колодца воду и плескало на дорогу; трехлапый пес исступленно тявкал на электростолб, хлещущий во все стороны проводами.
– Батюшки-батюшки, да что же гэта!
– Ильинишна, гля, не твои куры-то?
По огороду внаглую бродили пестрые птицы, средь них гордо вышагивал петух. Лексевна почти ощутила, как последняя темная прядь под платком окрасилась в серый: все как одна куры были без голов. Обрубленными шеями они невозмутимо пытались склевать горох. Обезглавленный петух заквохтал не пойми чем, кое-как взлетел на конек крыши, загородив луну, и во все свое кровоточащее горло закукарекал.
Тем временем бежавшая через поле фигурка приблизилась; в ней Лексевна с изумлением признала председателя. Никодим – голый, в чем мать родила, исходил пеной и перебирал конечностями, как заправский скакун, а на шее у него, свесив ноги, сидело что-то маленькое, черненькое, покрытое шерстью…
– Сгинь! Сгинь, нечистый! – замахали юбками старухи. Но нечистый не сгинул. С веселым гиканьем он пришпорил Никодима своими мелкими острыми копытами, и тот поддал ходу, направляясь прямо на бабок. Паскудник правил «скакуном», тягая того за уши; у него самого головы не было – вместо нее торчал огромный выпученный глаз на тонкой ножке с пальцами заместо ресниц.
– Изыди! Слезь с него, бес! – голосила Агаповна, дальняя родственница председателя.
– Про-о-о-очь, старые! Про-о-о-очь отседа! Моя это деревня, моя! – завыл в ответ председатель. – Всех сгною, всех в Пекло заберу!
– Отче наш, иже еси… – залепетала Марфа.
– На-ка это выкуси! – ответил в рифму председатель, встал во весь рост и затряс, чем природа наградила. В глазах Никодима плескался ужас вперемешку со стыдом, красный он был как рак.
– У хату! Назад! У хату! Там иконы! – велела Лексевна, принявшая в отсутствие Дорофеевны командование на себя.
Бабки набились в темную хату, зажались в красный угол, без остановки крестились. Домашняя утварь не унималась, но кое-как удалось ее запереть в сенях; только дергалась придавленная сундуком ожившая скатерть.
Вдруг помытая по православной традиции, желтая и усохшая Дорофеевна открыла слипшиеся веки, с хрустом расправила тонкие птичьи ручки; старухи завизжали. Выкрутившись каким-то немыслимым образом, так, что голова оказалась промеж бледных старушечьих колен, она встала в гробу и теперь глядела на старух из-под сбившегося на бедрах савана.
– Ох, батюшки… – только и сумела произнести Лексевна.
Дорофеевна расплылась в беззубой улыбке; лицо растянулось так, что того и гляди лопнет. На синих губах выступили черные кровяные пузыри. Еще раз с хрустом провернувшись вкруг себя, Дорофеевна зашлась в безумном, макабрическом плясе, выбрасывая далеко вперед сморщенные лодыжки и задирая саван сверх всякого приличия – как распутницы из фильмов американских. Мертвая прокашлялась какой-то желчью, разогревая слипшиеся голосовые связки, и запела:
Из-за леса, из-за гор
Показал мужик топор,
Да не просто показал…
– Батюшки святы! – грохнулась в обморок Марфа; тут же умывальник заботливо плюнул на нее водицей.
– Вали-и-ите отседова, кошелки старые, пока целы! А кто останется – со мной в могиле плясать будет, покуда черви не сожрут! – веселилась Дорофеевна. – И, запевай! Эндель-мендель-гендель-ду…
Побледневшие старухи прижались к стенам, крестясь и закрываясь иконами от вселившегося в Дорофеевну беса. В посмертном веселье крутилась покойница, расшвыривая предметы, кидалась угольями из печи; наконец, выдрала ногтями из гроба два гвоздя и со всей дури загнала себе по одному в каждый глаз; только брызнула в стороны темная кровь.
– Здесь очи не пригодятся боле! – стращала Дорофеевна.
– Бежим! Бежим отсюда! Знатка отыскать надобно! – осенило Лексевну, и бабки принялись разбирать баррикаду, уворачиваясь от беснующегося трупа. Будто приглашая спасаться, заиграли в заброшенной церкви колокола. Обрадовалась было Лексевна, да вспомнила – комиссары-то колокол уж лет как двадцать на переплавку пустили. С высокого стога сена за творящимся шабашем и мечущимися по деревне старухами наблюдали зна́ток и ученик.
– Курей жалко, – протянул Максимка.
– Усе одно – в город их не возьмешь, пришлось бы тут оставить. А так хоть на дело пошли, – махнул рукой Демьян. – А тушки мы потом соберем да Полкану сварим, на неделю хватит.
– А этот… их не заморит совсем?
– Кто, анчутка-то? То ж мелкий пакостник – молоко там скуксить али еще чего. Это его вишь с куриных голов так раздухарило – долго голодный сидел. Давай-ка и правда его присмирим, а то как бы бабки не околели.
Демьян сложил оба кулака в фиги и каким-то неведомым образом хлопнул в ладоши. Тут же попадали и безголовые куры, и жуткий кадавр Дорофеевна – как и положено мертвым. Один лишь председатель продолжал наворачивать по полю круги.
– А Никодима не отпустим? – жалостливо спросил Максимка.
– Та не, пущай побегает яшчэ, башку проветрит, шоб мыслей дурацких меньше в ней крутилось.
Утро наступило незаметно – в какой-то момент черное небо просто сменилось серым; без петушиного кукарекания. Тогда Демьян ловко съехал на спине со стога, помог спуститься Максимке, взъерошил ему волосы, намазал щеки сажей. Сам скривил лицо так, будто его удар хватил, надорвал рубаху, измазал припасенной куриной кровью и оперся на клюку, как глубокий старик.
– Ну як, похоже, что бес нас одолел?
– Похоже, дядька! – засмеялся Максимка.
– Ну тады почапали! Ток морду не такую веселую нацепи.
В таком виде они доковыляли до хаты Дорофеевны. На скамейке – не смея зайти внутрь – сидели бабки, все бледные до синевы. Конвульсивно скрюченные пальцы сжимали иконы и распятья.
– Простите, матушки, – уронил голову на грудь Демьян. – Не сдюжил я. Больно силен черт оказался. Заломал нас только в путь.
– Як же так, батюшка? – охнула Марфа. – Неужто нияк?
– Нияк. Силен, собака. Я ему «иже на небеси», а он мне… В рифму тоже, значит. Сказал, кажную ночь такое буде. Да с каждой ночью хуже.
– Что ж нам теперь-то…
– Уезжайте отседова, чертово теперь это место. Будут тут под водой бесы турбины крутить да фараонок за бока щипать. Усих заморят, кто останется.
– Дык чаго же, Демьянушка, ничога поделать не можно? – комкая платочек, спросила со слезами Лексевна.
– Та ничога тут не поделать… Уезжать вам надо. Подальше – лучше в город. Там сейчас гэта, як ее… урбанизация – нечистой силы нема совсем. И врачи там, медицина… – Демьян кивнул на окна хаты, где еще подергивался труп Дорофеевны. – В город вам надо, всем… А то уморит совсем. Надо только Никодима найти – тут он где-то бегает…
– У мене в Могилеве квартира, – пискнула одна.
– А у мене в Минске, – отозвалась Марфа.
– Ну дык и чаго вы тут забыли?! Езжайте! Проклята деревня!
Максимка и Демьян стояли на пригорке, дожидаясь Федорыча. Видно было, как бабки суетятся, выносят из хат пожитки – скоро за ними должен приехать транспорт. А потом из лесу выйдут санитары-поджигатели – жечь хаты, отгонять остатки техники, готовить Сычевичи к планомерному затоплению. Скоро все здесь станет глубоким озером.
Им навстречу поднялся Никодим, ставший немного пришибленным после знакомства с анчуткой. Демьян смотрел на него насмешливо, попыхивая самокруткой и крутя в руке трость, – врезать, что ли, напоследок? Так, для острастки.
– Это, слышь, колдун… – смущенно обратился председатель, поправляя на голове кубанку. Ему все казалось, что на шее у него кто-то сидит.
– Не колдун я, нияк вы, собака, не навучитесь. Зна́ток я, зна-ток! Чаго хотел?
– Ты мне помог, а я виноват… Дорофеевна тебе не заплатила, а я… В общем, денег ты не берешь, так что держи. Это мне от мамки досталось украшение, вот… Оно бабское, конечно, но, мож, хоть на толкучке сдашь.
Никодим сунул в руки Демьяну красную бархатную коробочку. Зна́ток открыл, и Максимка ахнул – изнутри блеснуло искрами нечто красивое, переливалось топазовыми брызгами света.
Демьян захлопнул коробочку и посмотрел на председателя.
– От души подарок-то?
– От души. Ну и ты того… Прости меня. Не хотел я зла.
– Раз от души – возьму.
– Спасибо тебе… это… зна́ток.
– Бывай, товарищ председатель.
Никодим горько усмехнулся и начал спускаться к деревне – помогать бабкам с переездом. За ним привычно поковылял трехлапый кабыздох.
Позади на склоне рыкнул мотор – Федорыч явился вовремя. Остановил полуторку на изломе дороги, приветственно высунул татуированную руку в окно и крикнул:
– Ну шо там, товарищ партизан? Бабок ублажил?
– Здоро`во, товарищ мичман. Ублажил – в сказке не сказать.
– Ну тады полезайте – домой вас повезу!
Максимка окинул взглядом Сычевичи – опустевшую, сиротливую вёску, даже без плешивого домового. Спросил у знатка:
– Дядька Демьян, а отчего у нас в Задорье так много… паскуди? И проклятий всяких. И заложных. А тут анчутка один на всю деревню… Почему так?
Тот пожевал губами, затушил окурок и сунул в карман.
– А вот насчет этого, хлопче, я и сам задумался. Но сдается мне, есть виновник… Разберемся, сынку, – зна́ток взлохматил ладонью светлые вихры Максимки.
