Текст книги ""Фантастика 2026-113". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Казьмин

Соавторы: Влада Мишина,Аксюта Янсен,Сергей Линник,Нелли Войт,Владимир Кравченко,Ярослав Кожедуб
сообщить о нарушении

Текущая страница: 260 (всего у книги 349 страниц)

– Понял, – ответил я и пошёл в санузел.

А что мне с ним лясы точить? Тоже воспитывался в краях, где здороваться не учили. Вот как лупить в дверь, чтобы и мёртвый проснулся, это у них всегда пожалуйста, а чтобы сказать «Доброе утро», так паралич языка мгновенный.

Одежду я надел вчерашнюю. Какой смысл фантазировать? У меня и выбирать особо не из чего, да и испачкаться не успела. И позавтракал спокойно – сделал себе бутерброды с ветчиной, кофе растворимый навёл. Кум королю, сват министру. И без пяти семь подошёл к крыльцу без провожатого.

Миша уже приехал. Сегодня тоже налегке: в руке совершенно несерьёзного вида чемоданчик, в который вряд ли что-то крупнее свёртка с бутербродами и пары книг влезет. В старых фильмах в похожих работяги еду с собой носили.

Вёз нас охранник Сахарова номер два, безымянный. Включил какое-то радио и по дороге мы развлекались, слушая бестолковые песни, отличавшиеся только мужским и женским голосами исполнителей. Не удивлюсь, если выяснится, что их делают на компьютере специальной программой. Уж лучше бы в тишине ехали.

Сегодня обошлось без напутственных слов. Провели в комнату, где вчера оставили одежду, и мы снова напялили наряды жителей Советского Союза. Прошли на пункт запуска, или как он зовётся, и без напоминаний влезли на платформу. Надо было бумажку взять, под седалище подложить, чтобы не испачкалось. Поздно сообразил. Михаил хитрый, сел на свой чемоданчик.

Ну вот, проиграл я спор с собой. Ценные указания не поступили. Начался обратный отсчёт.

Глава 11

Останься я стоять, то не упал бы. Так, в голове зашумело слегка, и быстро прошло.

– Ты как? – спросил Михаил. – Готов идти?

– Ага. Кстати, должок возвращаю, – и я подал ему сосательную карамельку, «Взлётную». Даже не думал, что их до сих пор выпускают.

– Спасибо, пригодится. Открывай, нечего здесь сидеть. Кстати, к тебе Сахаров приходил?

– Был. Вёл странный базар, а не слабо ли мне взять Янтарную комнату. Сразу скажу – я за такое браться не буду. Даже прикидывать. Это не сделать.

– А у меня спрашивал, как ты проявил себя и прочее. Ответил, что претензий нет, профессионал.

– На добром слове спасибо.

Делиться соображениями, что Сахарова подгоняют, не стал. Нет у меня такого доверия к напарнику. Кто знает, может, они там все друг за друга. Так что подержу мысли при себе. Целее буду.

Я приоткрыл дверь, потом распахнул пошире.

– Никого. Пойдём. Хотя, конечно, надо было либо очень рано утром, в сумерках, либо вечером, а не как сейчас.

Да, «никого» – это я про совсем уж близкие окрестности. А так, метрах в пятидесяти, население наблюдалось. Все они куда-то шли и по сторонам особо не оглядывались, но всё же мы сейчас здорово подставлялись, выходя из вроде как запертой трансформаторной будки.

– Ещё было кое-что, – добавил Михаил, когда мы уже пошли к Хлебному переулку. – Сахаров предъявлял претензии, что долго возимся.

Вот вам, пожалуйста, подтверждение моих догадок.

– Значит, надо ещё дольше делать, – не задумываясь, ответил я. – Стоит один раз поддаться на такое, условия сразу станут более жёсткими.

– Согласен. И хотят, чтобы мы их предупреждали о переходе примерно за сутки. Дабы в будущем избежать ситуаций, подобной той, что возникла со Станиславом Игоревичем.

Последнее предложение Михаил произнёс голосом Сахарова. Вернее, с его интонациями. Впрочем, и так понятно, откуда ветер дует.

– Контроля хотят больше. Пока ты им мог принести только свежий номер «Правды», никого не волновал момент переноса. Сейчас не так. И дело даже не в стоимости картин, в таком проекте пара миллионов баксов большой роли не играет. Чего-то они недоговаривают.

– Дело не в миллионах, а в уникальности, – вдруг сказал Михаил. – Ни у кого не получится купить именно этого Айвазовского. Картина погибла.

– Может, и так. Но что тогда с возрастом? Эксперт сразу определит, что картина сильно моложе. В Киев когда поедем?

– Завтра, пожалуй.

* * *

Центральный вокзал украинской столицы в общих чертах чем-то схож с современным зданием. По крайней мере, купол посередине присутствует. Но я больше никаких деталей и не припомню. Если честно, не обращал внимания.

Зато привокзальная площадь намного больше, это точно. Автобусная остановка скромно прислонилась в стороне, автомобильной стоянки нет за ненадобностью.

Основная часть пассажиров дружно потянулась на трамвайную остановку, кто-то взял извозчика, а мы нескромно пошли к такси. А что, очереди почти нет, доставят быстрее. Знать бы ещё, куда.

В ожидании пассажиров водители курили, собравшись в кружок. Несмотря на холодрыгу, все, как один в кожаных фуражках с кокардой. Красавцы.

Сегодня переговорщиком выступил Михаил. Он подошёл к курильщикам, и втиснулся в кружок.

– Мужчины, – начал он. – Думаю, только вы можете помочь мне и моему товарищу, – он мотнул подбородком, и парочка голов повернулась в мою сторону. – Мы тут приехали в командировку и нуждаемся в отдыхе. Сами понимаете, в гостинице толком не получится. А нам вдали от жён хочется… как следует.

– Ну, даже не знаю, – почесал один из таксистов затылок. – Так-то если оформлять…

– Бумаги не нужны, – остановил его Михаил. – Правда, ребята, надо помочь! В долгу не останемся!

– Не, это не к нам, – выдал ответ от всей компании худой и усатый водила. – Вон, возле трамвайной остановки попробуй. Там собираются.

Когда уже отошли, я сказал:

– Напрасно к толпе обратился. Они же там все поголовно стучат друг на друга. И на пассажиров тоже. Если кто и хотел хапнуть куш, промолчал.

– Ошибся, признаю.

– Ладно, пойдём, посмотрим, что скажут за углом.

А там с предложениями оказалось как-то не густо. Койки в частном секторе для самых непритязательных. О квартирах в центре никто и не слышал даже, что их сдают. В нас не заподозрили переодетых ментов только по той причине, что и эти бабули, наверное, тоже тесно сотрудничают с ними.

Двинулись к извозчикам. Их осталась парочка, и они, казалось, пассажиров не ждали. Сидели на своих повозках, уткнув носы в воротники.

Я решил не гадать, а подошёл к ближнему.

– Слышь, дядя, жильё найти не поможешь?

– Нашёлся племянник, – проворчал извозчик, глянув на меня. – Где, на сколько?

– Центр, недели на две. Если задержимся, доплатим. Хорошо бы со всеми удобствами и отдельный ход.

– Это тебе в горсовет с такими запросами. Там в очередь запишут. Но могу показать кое-что. Садись, чего встал?

Он поправил шапку, сдвинув её на затылок, и я увидел, что фраерок совсем не старый, лет сорок, не больше.

Мы сели на заднее сиденье, над которым даже имелся небольшой навес. Хотя сегодня он без надобности: лёгкий морозец есть, но ветра почти нет и небо ясное. Чемоданы поставили в ногах. Извозчик дёрнул поводья, лениво прикрикнув на лошадь. Та сразу отомстила, шумно выпустив газы, и неспешно пошла вперёд.

* * *

Вёз нас мужик по каким-то древним улочкам. Дома большей частью старые, этажа три-четыре, ничем не запоминающиеся. А потом вдруг выехал на большую и широкую. Экскурсия в программу не входила, а потому все молчали.

Минут через двадцать мы оказались на совсем уж запущенной улице. Довольно крутой и извилистый спуск с обеих сторон был застроен знавшими лучшие времена двухэтажными зданиями с облупленными фасадами и балконами с ржавыми перилами.

– Что-то на центр не очень похоже, – пробормотал я.

– Вон, на Нижней станции на фуникулёр сядешь, через пять минут на Владимирской горке, – махнул извозчик кнутовищем куда-то вправо. – Самый что ни есть центр, с гарантией.

Метров через пятьдесят он остановил лошадь, спрыгнул на землю, и закричал:

– Манечка!

Вскоре из двора вышла блондинка лет пятидесяти, в домашних тапках и накинутом на плечи ватнике.

– Чого крычиш, Вовчик? – спросила она, прищурив глаза.

– Вот, жильцов тебе привёз, у флигель.

– Тю, чорт! Чого крычиш на всю вулицю? Ну, ппишлы, покажу.

Мы уже слезли с повозки, а потому не отстали от довольно проворной дамы, которая почти побежала во двор.

– Тут постийте, я за ключами пиду.

Да уж, не хоромы. Возле входа по стене трещина, и не свежая, окна старые, поеденные жучком, черепица на крыше щербатая. Стёкла местами надколотые или собраны из половинок.

– Пробачайте, трохы не прыбрано, – хозяйка успела переобуться и, отперев замок, любезно распахнула дверь. – Цэ я быстро зроблю. От вам тры комнаты, правда, дальня запэрта, там вещи всяки, но остальни дви в вашому роспоряжении. Вода е, отопление пичное. Дров хватэ, не замэрзнэтэ, покажу де брать. А от и ватерклозет, – она с гордостью показала на дверь. – Тут Гробинський жыв, коммерсант, обустроив всэ як надо.

Мы подумали и согласились. Если вдруг получится найти получше, переедем. Тем более, что Манечка сама вызвалась носить нам свежее молоко и творог.

Уже и по рукам ударили, и заплатили вперёд за две недели, как Михаил, что-то вспомнив, вышел из двора на улицу. Вернулся он быстро.

– Послушайте, Мария… – он замялся, потому что отчества та не сказала.

– Та просто называйтэ, я не прывыкша, – махнула та рукой.

– Вы же здесь давно живёте?

– Та скикы помню сэбэ. Андреевский спуск, тринадцать, з рождения мий адрес.

– Это же здесь Булгаков жил?

– Венеролог? Миша? Да, – ответила она, отжимая тряпку.

* * *

Музеев в Киеве много. Каких угодно. А вот художественных три штуки. Самый главный – Киевский государственный музей украинского искусства на улице Кирова. Местная Третьяковка. Здоровенное здание с портиком, колоннами и прочими причиндалами. Естественно, мы туда сходили. Для общего развития. Богатейшая коллекция, спору нет. Даже если отбросить творения местных художников, в остатке огромное количество бесценных экспонатов. Да там одно собрание икон любого клюквенника до пяти инфарктов сразу доведёт.

Но соваться сюда вдвоём нет никакого смысла. Здесь явно не сонный сторож, а несколько охранников. Шанс есть исключительно с поддержкой изнутри. Даже искать не буду. Оно мне надо? В нашем списке этот объект отсутствует, и слава богу.

Два оставшихся – Киевский музей русского искусства и Музей Ханенко находятся на одной улице! Кем был Чудновский, не знаю, но она его имени. С точки зрения проникновения и ухода на первый взгляд – кошмар. На все остальные – тоже. Русское искусство ещё и обнесено по периметру решётчатой оградой, довольно высокой, что значит дополнительное время на её преодоление.

Только и счастья, что парк через дорогу, из которого можно вести наблюдение. Летом, когда зелени много, это устроить легче, но посмотрим, что тут с освещением.

– Ну, что скажешь? – спросил Михаил, когда мы прошлись по этой самой улице Чудновского.

– Глаза боятся, руки делают, – попытался пошутить я. – Вижу помехи – забор, движение по улице. Но спешить некуда. Надо заходить и всё осматривать.

* * *

Три дня я бродил мимо музеев, кружа вокруг них по улицам и пытаясь понять, как туда лучше зайти, а потом выйти. Второе, естественно, важнее.

В отличие от Минска, здесь всё ещё витал дух богатства, жившего на этих улицах. Строили на совесть. Никаких сарайчиков и заборов, держащихся на соплях. И не только с фасада. Во дворах даже будки дворников поражали основательностью стен.

Много времени я посвятил парку, который отделял от дороги почти двухметровый крутой склон. Почему-то мне казалось это важным, я наносил на карту города чёрточки, обозначавшие ступеньки, и считал лавочки. С утра до вечера здесь гуляли десятки студентов, так что примелькаться я не боялся. Кроме того, аллейка вдоль улицы освещалась крайне плохо, почти никак. Три фонаря на квартал не в счёт. Плюсик для Михаила, который придёт сюда поздно вечером.

Нормальный путь отхода я видел только один – мимо главного корпуса университета. Если пройти через парк на Владимирскую, то упираешься в красный фасад, справа и слева от которого есть ворота. Держат их закрытыми, но перед походом, на всякий случай, я их открою, и тогда можно пробраться к ещё одному парку.

Убегать дворами на Пушкинскую? Самый очевидный вариант, я видел пару мест, где получится пройти, но в случае чего пойдут нас искать именно там.

Наконец, я собрался с духом и пошёл внутрь. Сначала в музей русского искусства – просто он ближе, если идти от Верхней станции фуникулёра.

Жил промышленник Терещенко, в чьём доме организовали музей, ни в чём себе не отказывая. Огромный особняк в центре города, в нём прислуги, наверное, десятка три держали. Нет ни сантиметра поверхности, о котором можно сказать «а вот здесь сэкономить пытались». Хорошую жизнь прожил, ничего не скажешь.

Первый этаж – как обычно, мечи, сабли, горшки, пояса и кресла. Ну и гобеленов до кучи. Я прошёлся по залам, больше высматривая дверь служебного хода. Не на что мне тут глазеть.

Возможностей для входа пока две. И со двора к ним в темноте просто подойти, там довольно глухие закутки. Освещены, но недостаточно. Пока буду держать их в уме.

Второй этаж – сплошь картины. Старые, новые, на любой вкус. Разбиты по залам, типа здесь Западная Европа, а там – Россия, девятнадцатый век. Пусть Михаил ходит и высматривает, что где висит. Мне голову только этим осталось забивать.

На третий этаж, к запасникам, пройти с наскоку не удалось. Стоило мне направиться к лестнице, кто-то прокряхтел у меня за спиной: «Товарищ, туда нельзя! Это служебная лестница!». Только что ведь не было никого! Прошаркала мимо меня старушка-смотрительница, села на стул, достала из узелка вязание – и всё. Засела надолго. И что её сюда понесло? Сидят они не в каждом зале, одна бабуля на два, а то и три помещения.

Я даже подумал, что если бы нам сделали заказ на одну картину, совершенно спокойно можно провернуть это и днём. Навык освобождения от рамы и подрамника у нас имеется, уложились бы в пять минут. Только вот у нас не одно полотно, а штук шесть в планах, и никто не даст нам это сделать.

* * *

С Мишей мы почти не виделись. Его время ночь, моё – день. Уж не знаю, о чём думала Манечка, глядя на наш посменный отдых, но молчала, ничего не спрашивала. Наверное, давно усвоила, что лишнее любопытство до добра не приведёт. И в вещах не рылась – все незаметные меточки, которые я оставлял, когда мы уходили вдвоем, никто не трогал. А если приплюсовать свежее молоко и творог к завтраку, то она у нас вообще – золото, а не хозяйка.

Результаты ночных дежурств Михаила радовали, но не сильно. В русском искусстве два сторожа, обходы каждые полчаса, если один и спит, то второй в это время бдит. Кто знает, может, им после Минска хвоста накрутили, но теперь так. В музее Ханенко охранник один, но он тоже не прекращает бдеть среди ночи.

И самое обидное – милицейский наряд, приезжающий как по часам – вскоре после полуночи и примерно в четыре утра.

– Дело – дрянь, – выдал я заключение. – Понятно, что единственное разумное окно у нас с часу до трёх. А я хочу взять оба музея за раз.

– Да ты что? Очумел? Как ты себе это представляешь?

– Шутка, – улыбнулся я. – Мало того, что такое не для нас двоих, так еще и совершенно ненужный риск. Возьмем один музей, потом, когда всё успокоится, вернёмся. Куча запасных вариантов – Харьков, Одесса. И вторая половина списка. Даже если весной приедем, успеется.

– Я уже думал, у тебя с головой не всё в порядке, – облегченно вздохнул Михаил. – Но какой музей тогда?

– Брось монетку. Оба хуже.

– Как скажешь, – не стал спорить Михаил и достал пятак. – Орёл – русское искусство, решка – Ханенко.

Честно говоря, даже не смотрел. Ничего судьбоносного, просто выбор. Выпал орёл.

– Тоже вариант. Потому что если бы взяли Ханенко, весной в этом уже три сторожа и милиция с собакой сидеть будут.

– Почему не сказал?

– Так я тебе и за Ханенко десяток причин придумаю. Давай завтра еще раз сходим днём, посмотрим, прикинем на местности. А потом будем решать, когда пойдём.

* * *

На втором этаже нас ждал неприятный сюрприз. Репин, который висел у входа в зал, исчез. Вместо него повесили Николая Ге, художника, наверное, просто замечательного, но в нашем списке отсутствующего. Мне портрет мальчика понравился, лицо такое живое, рубаха тщательно выписана. Но нам нужен Репин.

– Унесли. Реставрация, выставка, плановый осмотр, что угодно может быть. Решили экспозицию обновить, в конце концов, – объяснил я, как большой знаток музейного дела.

– Что за осмотр? – вцепился в термин Михаил.

– Оценить состояние холста, краски, лака. Протереть специальным составом.

– Блин, вот засада.

– Ничего страшного, в инвентарной книге всё записано. Найдём. Давай-ка на первый этаж, я двери посмотрю, а ты комнату сторожей. Сегодня ночью нам это пригодится.

Мы решили, что надо как следует отдохнуть перед походом. Нового ничего не увидим, а за Репина переживать незачем – заглянуть в запасники всё равно придётся, потому что нужный нам Айвазовский в экспозиции отсутствовал изначально.

Из музея до дома на Андреевском спуске совсем недалеко. Неспешным шагом с полчаса. По Владимирской мимо Софийского собора до Андреевской церкви – и вниз по брусчатке. По дороге зашли в пирожковую и съели по три пирожка с капустой. И еще с собой взяли. Вечером можно с чаем. А если положить на горячую плиту, то совсем хорошо.

Дома я растопил остывшую печку. За всё заплатили, так что нечего на топливе экономить. Не знаю, как тут коммерсант Гробинский с семьей жил, может, у него из окон не так дуло, а у нас стоит пару-тройку часов пропустить, и во флигеле довольно свежо становится. И это еще плюсовая температура на улице. А зимой?

Проснулся я уже в темноте. Подумал, стоит ли вставать. Через несколько секунд Михаил перестал сопеть и совершенно не сонным голосом сказал:

– Пора собираться, наверное.

Глава 12

У меня каждый раз как первый. Нет никакой привычки. Уверенность с годами появилась: я хорошо знаю, на что способен. А азарт не пропал. Просто каждый раз опыт приходится прикладывать к чему-то новому.

Освещение уличное в Киеве, даже в центре – прямо на радость всяким деятелям, не желающим палиться. Слабенькие лампочки на столбах выдирали из темноты совсем уж куцые клочки. Обойти их, чтобы никто не видел – дело пустяковое.

А улица Чудновского – и вовсе гимн экономии электроэнергии. В парковой аллейке три фонаря на квартал, да во дворах одинокие лампочки местами. Красота, да и только.

Электричество в музей русского искусства идёт с разных сторон, я так и не разобрался в хитросплетении проводов. Дёрнешь сейчас один, а окажется, что не всё обесточил, а проложен кабель от соседнего здания. Полной надежды на успех этой затеи нет. Но мы попробуем.

Кстати, телефонные провода собраны в кучу и точно спрятаны под землю до самого музея,, выходят на поверхность в хорошем месте, так что перерезать их – совсем ерунда.

На место мы прибыли вскоре после полуночи и на углу Чудновского и бульвара Шевченко разделились: Михаил отправился на лавочку напротив фасада, следить за обходами и визитом милицейского патруля, а я пошёл сначала к университету, на Владимирскую, где аккуратненько отпер и одни ворота, и другие. Пусть будет, есть не просит.

Когда путь к главному входу в университет оказался свободен, я пошёл по бульвару назад. Здесь, если свернуть во дворы, имеется скромная калиточка, наверняка предназначавшаяся для прислуги. Сейчас она почти не используется, просто стоит закрытая на замок. Как и ворота неподалёку, но они нам не нужны. Визит на грузовике сегодня не планируется.

Что радует – калитка находится у глухой стены, ни одна душа не сможет случайно увидеть, как в темноте некто возится с замком, а потом уходит.

Вернёмся мы сюда скоро, как только доблестная советская милиция скроется за поворотом.

* * *

Михаил сидел на лавке в аллейке. Если бы не мешок с тубусами, его можно было бы принять за загулявшего мечтателя. Или просто уставшего пьяницу, который набирается сил перед финальным рывком к дому. Кстати, настоящие гуляки прошли по бульвару Шевченко от университета, когда я возвращался от калитки, и мне пришлось ждать, пока они, громко смеясь над каким-то анекдотом, повернут на Пушкинскую.

– У меня готово, – сообщил я, приземляясь рядом с напарником.

– Только что закончили обход второго этажа, – сказал Михаил. – Вдвоём ходили, судя по фонарям. Не сачкуют.

– Ага, мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой, – вспомнил я детский стишок.

– Ждём ментов и начинаем. Зябковато тут сидеть.

– Согласен.

Интересный факт: только что Михаил следом за мной начал называть милицию ментами. До этого, вроде, произносил исключительно полный вариант. Да, капля камень точит. Это он начинает привыкать к роли музейного вора? Или просто так произносить короче?

И мы посидели, молча рассматривая тёмный фасад бывшего особняка Терещенко. Я, например, пытался угадать, куда выходили окна спальни фабриканта – во двор или на улицу? О чём размышлял Михаил – не знаю, он тоже делал это молча.

Патруль приехал к музею без четверти час. Мы посмотрели, как один из ментов вылез из машины и подошёл к входной двери. Там его уже ждал охранник с фонарём. Открывать не стал, немое свидание через стекло прекратилось спустя пару секунд. Если бы не сегодняшняя наша вылазка, смотришь, спустя месяц-другой, бдительность притупилась бы. Но нет, постараемся не загубить столь ценную инициативу. Народное добро надо охранять как следует.

Машина тронулась с места, доехала до бульвара, повернула налево, а потом ещё раз туда же на Владимирской. Сделав таким образом круг вокруг парка, они скрылись в ночи. Через минуту даже шум мотора стал не слышен.

* * *

Встали мы одновременно, не глядя друг на друга. Пора. Михаил быстро пошёл по аллейке к ближайшему спуску. Вот мешок мог бы и с собой прихватить. Я ещё инструменты тащу.

И правда, холодно. Вроде сидели недолго, а ноги как деревянные. Ничего, сейчас должны в тепло попасть.

Такое впечатление, что электрические провода, которые порвал напарник, питают что-то другое. По крайней мере дежурное освещение в музее даже не мигнуло. Ничего, это не повод для расстройства. Телефонные провода Михаил разрезал походя, почти не останавливаясь. Позёр. Я бы точно посмотрел, всё ли получилось как надо. Ладно, моё дело – дверь.

Подозреваю, что со времён, когда здесь проживал господин Терещенко, никто замки не менял. Другой бы спорил, я не буду. Если мне облегчают работу, против выступать как-то глупо. Немного времени, чтобы зацепить штифты – и готово. Мне даже показалось, что совать внутрь самоимпрессию, отмычку для сувальдных замков, – слишком большой комплимент для этой поделки. Наверное, любая болванка для ключа справилась бы запросто.

– Поехали, – сказал я, отступая назад и пропуская Михаила.

Сейчас, наверное, самый стрёмный момент. Мы не знаем, где сейчас находятся сторожа, и вместе ли они. А ну как мы выскочим, а один из них решил сходить в туалет и пропустит всё шоу?

Я пропустил Михаила вперёд и прикрыл дверь. Только после этого включил фонарик на самую маленькую мощность.

Напарник осторожно прошёл по коридору, остановился перед следующей дверью и прислушался.

– Точно вдвоём сидят, – прошептал он. – Анекдоты травят. Давай, пока они ржут и ничего не слышат.

Но вскрывать замок не пришлось – его просто не закрыли. Вот тебе и повышенные меры безопасности.

– Готов? – спросил я, дождался кивка, и резко открыл дверь. – Пошёл!

Михаил промчался мимо меня, чуть зацепив плечом. Сейчас уже таиться смысла не было – до поста сторожей тут десять шагов, обычных. Семь метров. И секунды не пройдёт.

– Быстро встали! Руки за голову! – крикнул напарник.

* * *

Когда я подошёл, Михаил уже скомандовал:

– На колени! Ну⁈

Оба сторожа опустились на колени. Один, что помоложе, быстро, второй, совсем старик, кряхтя, уцепился за край стола, и тяжело рухнул на пол, глухо стукнув коленями.

Ну вот и хорошо. Я до последнего момента опасался, что дело дойдёт до стрельбы. Не знаю, насколько далеко готов зайти Михаил. Судя по тому как он себя ведёт, особенно сейчас – краёв он не видит.

Напарник связал охранников очень быстро. Когда он закончил, стало понятно – без посторонней помощи им не освободиться. Даже пошевелиться – и то будет трудно.

Побежали на второй этаж. Надо действовать очень быстро. Мы не знаем, вдруг в схеме охраны присутствует звонок раз в час, мол, всё в порядке, граница на замке, враг не пройдёт. Сторожей спрашивать смысла нет – соврать им проще всего, ведь проверить их слова невозможно.

Четыре объекта в двух залах. Работали мы вместе, не отвлекаясь ни на что. Я дёргал крепёжные гвоздики из подрамников, Михаил освобождал картины от рам и сматывал на вал. Немного притормозили только раз, когда хост крепился деревянными колышками. Они, собаки, сильно рассохлись, и пришлось тупо выковыривать их. Но за двадцать минут справились.

Наступила очередь запасников. Вот здесь я впервые столкнулся с относительно неплохим замком. Вроде и обычный сувальдный, но пластины никак не хотели становиться на место. Провозился с ним непростительно долго, хотя Михаил молча стоял рядом и под руку не говорил ничего. Кто знает, может, надо было разделиться? Но мы договорились делать всё в таком порядке, метаться поздно.

Порядок в запасниках поддерживался – никакой пыли и ящиков под ногами. Инвентарная книга на месте, картотека тоже. Карандаши заточенные в стаканчике на столе. Хранитель даже обернул обложку папиросной бумагой, и сделал это явно недавно: страницы, особенно в начале, уже со слегка истрёпанными краями, а обложка белоснежная.

Репин нашёлся сразу, в последних записях, а вот какого-то Маковского пришлось искать в картотеке. В спешке мы вытащили не ту картину, но догадались сначала сверить номер. Так я и не узнал, что мы чуть не ухватили по ошибке. Может, какого-нибудь Ван-Гога. Да и пофиг, кто бы там ни был, запросили Маковского, принесём именно его.

* * *

Когда мы уже выходили, я заглянул к охранникам. Молодой лежал спокойно, только сопел обиженно, а вот дед мне не понравился: бледный, с каким-то синюшным румянцем, дышит тяжко. Не успел я даже ничего подумать, как Михаил отодвинул меня в сторону, подошёл к лежащему старику и разрезал верёвки, стягивающие его руки. А потом кивнул на дверь. Я подхватил мешок и взвалил его на плечо. Осталось самое трудное – уйти.

Приоткрыв ту дверь, через которую мы зашли, я прислушался. Вроде тихо, но не нравится мне что-то. Вот по бульвару проехала какая-то машина, и… не знаю, кажется мне, или я действительно услышал невнятное бормотание. Может, ветер шумит. Вроде и затихло, так и оставшись намёком, но я повернулся к Михаилу и мотнул головой. Пойдём по запасному варианту.

Самый наглый ход иногда оказывается самым правильным. Потому что никто не ждёт его, отметают как слишком очевидный. Если на улице засада, то они наверняка перекрыли все служебные выходы – такие незаметные и будто зовущие злодея: давай, дружок, сюда. И, если на бульваре Шевченко или на Пушкинской засада, то у главного входа в музей – вряд ли.

Это не американское кино, где к месту ограбления съезжается вся полиция страны и перекрывают все дороги в пять рядов. Если допустить, что из музея не поступил доклад, какие действия ментов? Пошлют наряд разобраться. Те и попрутся проверять округу. Поэтому я просто взял висящий на гвоздике под надписью «Гл. вход» ключ и пошёл к двери.

Ну, здесь точно, враг бесшумно не пройдёт. Поперёк входа заложен здоровенный брус. Так что только с выносом двери, не иначе.

Через минуту я аккуратно приоткрыл дверь и прислушался. Ничего.

– А теперь – ходу, Миша, – прошептал я и побежал через дорогу.

* * *

Никаких криков «Стоять!!!» сзади и топота сапог. Только наши торопливые шаги по едва освещённым дорожкам. Вот по бульвару Шевченко проехала машина со стороны университета, но не затормозила, покатила в ночь по своим делам.

Идти до Владимирской по парку метров триста, особенно если срезать углы по жухлой траве газонов, как это делали мы. Остановились только на самой кромке, когда между нами и тёмной громадой здания главного корпуса осталась одна брусчатка.

Самый короткий путь – повернуть направо и идти до Андреевской церкви, а потом вниз. Конечно, и ещё при этом повесить на грудь табличку «Это я обнёс музей». Нет никакой гарантии, что не встретится патруль, или бдительные граждане не стукнут куда надо о подозрительных личностях с мешком, шастающим среди ночи.

Так что мы пересекли Владимирскую, прошли в открытые ворота, и через несколько минут уже шагали по другому парку. А из него по окольным улочкам – на Смирнова, который киевляне упорно продолжают именовать Вознесенским спуском. Ну и ночная прогулка по Подолу. Весело, конечно, и познавательно. Зато гораздо безопаснее, и это перекрывает все неудобства.

Ночной жизни в городе почти нет. Большей частью население в койках, смотрит сны, и путешествие наше прошло практически в одиночестве.

– Ты извини, но деда я освободил, чтобы он там на полу не кончился, – сказал Михаил, когда мы уже шли по тёмным переулкам Подола.

– Да ты мог спокойно всех развязать, ничего бы это не изменило, – ответил я. – Руки-ноги у них затекли, пока они там валялись, броситься на нас не вышло бы. Телефон не работает, тревожной кнопки нет. А старика сейчас посадят, и помрёт он в тюрьме или на этапе.

Напарник только тяжело вздохнул.

– На-ка, вот, мешок лучше понеси. Мне уже всю спину отбило этими тубусами, – добавил я.

* * *

Во двор я зашёл первым и случившееся наблюдал не с самого начала. Михаил сзади вдруг странно ухнул, а потом я услышал, как что-то большое упало на землю, а вслед за этим так знакомо затарахтели тубусы в мешке.

Напарник мой лежал лицом вверх и его неслабо колотил припадок. Добра этого я насмотрелся достаточно. Поэтому сразу опустился на колени и схватил голову, чтобы он не разбил её, когда очередная судорога приподнимет, а потом бросит вниз.

Закончилось всё довольно быстро, но в себя он не пришёл, просто задышал ровно, и глаза под закрытыми веками забегали как во сне. Всю эту красоту я наблюдал в боковом освещении от упавшего фонарика, которым Миша подсвечивал себе дорогу.

Блин, вот только этого мне и не хватало. Кто там вспоминал стишки про санитарку Тому? Получай, что просил. Я взял напарника подмышки и потащил к флигелю, благо, до него оставалось совсем немного, шагов пять.

Уже открыв дверь, я посмотрел на Манины окна. Темно, не светится. Вот и хорошо. Меньше знаешь – крепче спишь. Вроде и нет в падучей ничего преступного, но время нашего появления, плюс непонятный груз… Мало ли что баба сболтнёт, даже без всякой задней мысли.

Втащил Михаила внутрь, и вернулся за мешком и фонариком. С напарником хуже не будет, а следы скрыть лучше побыстрее. В комнате я раздел Мишу и уложил на кровать. Беглый осмотр привёл к обнадёживающим результатам: голову не разбил, язык не прокусил, штаны сухие. Сейчас он должен поспать, а потом проснуться и удивиться. Про припадок болезные не помнят никогда.