Текст книги ""Фантастика 2026-74". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Соавторы: Джон Голд,Андрей Ткачев,Теа Сандет,Диана Курамшина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 128 (всего у книги 353 страниц)

Глава 13

КАК ТОЛЬКО МЫ ПЕРЕТАЩИЛИ общие и личные вещи и разместились на нижней грузовой палубе, паром вздрогнул и завибрировал – рампа сложилась, мы отчалили. Карим сразу сказал, что незачем терять время, и достал стимулятор. Я закатала рукав. Напротив меня сидели Эрика и Иштан, и их кураторы готовились сделать им инъекции – видимо, сговорились заранее.

– Какое задание?

– Отрабатываем быстрое переключение и передачу бойца от одного медиатора к другому. По моей команде подключаешься к тем, кого я назову.

Паром качнуло, и меня замутило.

– Есть подключаться по команде.

Я бы с большим удовольствием вылезла с нижней палубы на верхнюю, туда, где стояли два наших вездехода и транспортная платформа. А то, пока мы разгружались, я ничего и не видела – Хольт орал, если ему казалось, что кто-то слишком медленно двигается, по сторонам не поглазеешь, а потом чуть ли не пинками погнал нас вниз. А я бы посмотрела на море – первый раз в жизни. Конечно, это не настоящее море, это пролив, из которого торчат маленькие каменистые острова, поросшие елками. Но я не привередливая, мне и такое подойдет.

Нам предстояло плыть часа два до одного из островов, находящегося прямо на границе между Церой и Северным Союзом. Это называлось «территория совместного влияния» – общий остров для наших двух стран.

От солдат из группы Дале я узнала, что некоторые из них там уже были два года назад – тоже на совместных учениях, когда еще числились в обычном, а не секретном подразделении. Они говорили, остров довольно большой, на одном его конце есть маленькая деревушка, называется Ранта – на норска это значит просто «берег», там живет человек сто, но есть бар, куда можно пойти, если разрешит командир, и церковь, если вдруг надо, а на другой половине острова такой рельеф – скалы, ущелье, обрывы, два озера – мелкое и глубокое, даже пещеры есть, самое то отрабатывать спасательные операции.

Хотя мы и продолжали держаться особняком, формально нас с группой сержанта Дале объединили, нейроимплант теперь был у каждого, и у всех на форме появилась буква М, и я хорошо знала, как выглядит каждый из них внутри своей головы.

Эта тренировка тоже была стандартная, кураторы иногда нас так гоняли. Карим сказал как-то, что эта тренировка и для них тоже. Они должны научиться координировать свои действия, чтобы вместе успешно координировать наши.

Мы должны были переключаться, не пересекаясь. Вдвоем подключиться было невозможно, кто первый успел, тот с модификантом и работает, но на этом мы теряли секунды, а в бою секунды значат очень много. За все время мы ошиблись дважды, в самый первый день, и больше такого не случалось. Может, мы чувствовали ответственность. А может, боялись Хольта. Я тогда полночи приседала с Эрикой на плечах.

Стимулятор подействовал, и я старательно удерживалась от того, чтобы не отключиться полностью, слушать, что говорит Карим.

Одно имя за другим. Разные ощущения, странные, но уже знакомые.

Муха, бьющаяся о стекло.

Запах нагретого асфальта.

Чувство, с которым бежишь со всех ног, и земля бьет тебя по пяткам.

Музыка, которая стала цветом, нота высокая и низкая одновременно.

Чувство, будто тебя замотали в полиэтилен.

Ощущение, что зубы впиваются в сырое мясо.

Руки погружаются в теплый песок – и ответное ощущение принятия.

Ветер, который несет тебя, будто ты фантик и засохший лист.

Ток, гудящие провода, высокое напряжение.

Ощущение, будто проводишь языком по шершавой стене, прямо по побелке.

Сумерки и низкие облака над степью.

Водка, бензин, пузырьки лопаются внутри тебя, будто в газировке.

Сержант Дале тоже решил даром времени не терять, и я слышала чужими ушами, как он рассказывает об идеологии терроризма, то и дело переключаясь на недавний теракт в Агневеце.

Наконец все закончилось, и я пришла в себя как раз на словах Дале о том, что основной источник финансирования «Ин урма Эва» – торговля наркотиками и запрещенными имплантами. Несколько секунд я сидела не шевелясь и думала, откуда берутся эти ощущения. Почему я уверена, что бензин на вкус именно такой. Откуда я знаю, что чувствуешь, если рвешь зубами мясо и кровь стекает по подбородку. И еще эта степь – я никогда там не была, откуда мне знать, какую тоску чувствуешь, когда низкие облака и ранние сумерки и теплый ветер колышет траву?

Потом я тряхнула головой и полезла в рюкзак. Помимо стандартного набора – сменной одежды, гигиенических принадлежностей, спального мешка и прочего – там лежал запас кислых конфет.

Я сунула в рот сразу несколько и обратилась к Кариму:

– Разрешите выйти на верхнюю палубу.

Карим замешкался.

– Голову проветрить немного, – пояснила я.

– Я поговорю с твоим сержантом.

Сержант Хольт моей просьбе ожидаемо не обрадовался. По его мнению, всем солдатам полагалось не лазать по парому туда-сюда, а сидеть внизу и слушать, как террористы забивают подросткам голову величием нации, вырасти которому мешает только отсутствие в нашем правительстве еще одного Галаша, и потом отправляют их в школы со взрывчаткой в коммах. Но Карим сказал, что это необходимо, и Хольт нехотя кивнул.

Я дождалась, пока Хольт уйдет кошмарить кого-нибудь еще, и спросила:

– А можно Коди пойдет со мной? – Я придала лицу страдальческое выражение. – Мне правда как-то не по себе. Не хотелось бы свалиться за борт. Если сержант Хольт разрешил мне…

– Да, конечно, – кивнул Карим.

Он хорошо ко мне относился и думал, что я плачу ему тем же.

– Плохо? Очень? – обеспокоенно спросил Коди, подавая мне руку и помогая встать. – Медиатор?

Каждый раз, волнуясь, он начинал пропускать слова. Его словно отбрасывало назад во времени, когда он учился говорить после операции и по привычке жестового языка изъяснялся отдельными словами, исключая все лишнее. «Тебе очень плохо? Это из-за твоей медиаторской работы?» – вот что он собирался сказать.

«Терпимо, – показала ему жестами. – Ты разве не хочешь посмотреть море?»

Коди улыбнулся и кивнул.

Мы поднялись по узкой темной лестнице – пол раскачивался под ногами, обеими руками я упиралась в стены и, если бы не ежедневные упражнения Карима на равновесие, точно свалилась бы. Я толкнула дверь, нырнула в низкий проем, и внезапно мир распахнулся, стал огромным, шумным, мокрым. Порыв ветра едва не столкнул меня обратно, но Коди поймал меня и помог выбраться. Щурясь от солнца, я пролезла между вездеходами, добралась до борта и свесилась вниз. Меня обдало брызгами, я отшатнулась назад и рассмеялась.

– Море! – Широко улыбаясь, я обернулась к Коди. – Море!

– Море! – крикнул он в ответ и раскинул руки.

Мы оба видели такое впервые, и нам не надо было ничего говорить. «Море» – этого было вполне достаточно.

Это значило – смотри, это море, мы никогда в жизни не видели столько воды и столько неба и не дышали таким воздухом.

И еще – мы видим море и увидим еще очень много всего, мы никогда и не думали, что с нами это случится.

И – мы здесь, мы вместе, мы встретились, и теперь точно все будет хорошо.

Коди что-то сказал, но из-за ветра и рева мотора я его не услышала.

– Не слышу, – произнесла я одними губами.

«Я говорил, – повторил он жестами, – это будет здорово – работать вместе».

«Да, – кивнула я. – Здорово».

И впервые я в самом деле так думала.

* * *

Лагерь мы разбивали уже в сумерках. Мы причалили в Ранте, и Хольт снова заставил нас погрузиться за рекордно короткое время, так что я опять ничего не рассмотрела, а потом мы ехали через весь остров к месту нашей стоянки, и одновременно с нами подъехали еще четыре машины – серые с синим грузовики Северного Союза.

Разгружаясь, мы то и дело посматривали друг на друга. Каждый, с кем я встречалась взглядом, улыбался мне, некоторые приветственно махали или кивали, и в конце концов я тоже сумела изобразить на лице дружелюбие, хотя чувствовала скорее настороженность. Я никогда в жизни не видела вживую кого-то из другой страны. Чего от них ждать?

Все начальство, даже кураторы, ушло на короткое совещание, потом появились наши сержанты и принялись руководить сборкой жилых куполов. Я думала, нас просто поделят поровну, но оказалось, что для девушек выделили отдельный купол, а поскольку нас было мало, то он был общим для обеих групп. Так что моими соседками, кроме Эрики и Аре, оказались две высокие светловолосые девчонки из Северного Союза – Ханнеле и Биргит. Обе они изъяснялись с чудовищным акцентом, а норска из нас троих знала только Эрика, и купол мы ставили, общаясь в основном жестами.

Когда мы почти закончили, явились Коди и Детлеф.

– Нужна помощь? – спросил Детлеф.

– Нет, – ответила Биргит.

– Да, – одновременно с ней кивнула Ханнеле.

Они переглянулись с улыбками.

– Отнести это. – Ханнеле показала на ящики, которые были сложены неподалеку. – Наши… ламмитин. Тепло.

– Они нетяжелые, – сказала Аре, – я могу сама.

Они были тяжелые, эти ламмитин – то есть обогреватели, и мы планировали перетаскать и собрать их позже. Но, конечно, не для модификантов.

– Я принесу, – вызвался Детлеф.

Подмигнув Ханнеле, он отправился за ящиками и уже через минуту вернулся.

Я могла бы понять его рвение – Ханнеле была красивой, настоящая принцесса севера из древней баллады, волосы как лен и глаза как васильки и все такое. Могла бы понять – если бы не знала, как сильно он привязан к Эрике и как ждет, когда наконец Коди ей надоест.

Детлеф никогда не показывал этого – за исключением того случая, когда его накрыло на минус втором этаже желтой зоны и он все мне выложил. Он ни за что не сделал бы ничего плохого Коди. Никогда не стал бы вмешиваться в их странные отношения. Но я все видела в его голове.

Ребята принялись открывать ящики, но почти сразу их вызвали в другой конец лагеря, и мы снова остались одни.

Ханнеле проводила Детлефа взглядом. Повернувшись к Эрике, она что-то сказала. Эрика пожала плечами.

– Что она говорит? – поинтересовалась Аре.

– Спросила, как он это делает, – нехотя объяснила Эрика.

Я могла понять ее удивление. Если бы я не видела – и не чувствовала, – как они втроем растащили на запчасти ветрогенератор, тоже не поверила бы.

– У него усиленные мышцы! – радостно сообщила Аре и для верности показала на свою руку. – У-си-лен-ны-е, понимаешь?

Ханнеле кивнула.

– Мы можем много всего! – похвасталась Аре. – А Рета и Эрика… И еще у нас есть парень, Иштан, потом покажу, они вообще…

– Поменьше говори, – оборвала ее Эрика.

– В общем, увидите, – быстро закруглилась Аре. Но ее явно тянуло поболтать, и она спросила: – Как вы сюда добрались? Тоже на пароме?

– Мы приехали мост, – покачала головой Ханнеле.

– Приехали по мосту? От самого Северного Союза?

– Нет. – Ханнеле замотала головой, не переставая улыбаться. Улыбкой она, кажется, компенсировала нехватку слов. – Ехать паром от Котти до Нарга, это саари…

– Остров, – подсказала Биргит.

Голос у нее был низкий и хриплый, почти мужской. И сама она напоминала парня со своими широченными плечами и выступающей челюстью.

Да, подумала я с сочувствием, ей, наверно, так не подмигивают.

– Остров, – повторила Ханнеле, растягивая букву с. – Оттуда мост на другой остров. И еще на другой остров. И сюда. Мост вон там. – Она указала куда-то на север.

– Нам повезло попасть сюда, – сказала Биргит.

– Почему? Это что, опасно, да? Мосты старые? – жадно спросила Аре.

– Нет. – Ханнеле замотала головой так, что волосы рассыпались по плечам. – Попасть сюда. – Она топнула ногой и добавила что-то на норска.

– Повезло, что взяли, – пояснила Биргит.

Я повернулась к Эрике. Хоть она что-то понимает?

– Они рады, что их взяли на учения, – пояснила Эрика со вздохом. Ролью переводчика она тяготилась. – В Северном Союзе служба для женщин необязательна, но без нее на хорошую работу не возьмут. Чем больше достижений за время службы, чем больше опыта они получат, тем лучше потом устроятся.

– Да! – кивнула Ханнеле с широкой улыбкой. – Потом можно даже сделать одла.

– Фарма, – поправила Биргит. – Взять свою землю.

– Ферма, – вздохнула Эрика, распаковывая последний обогреватель. – Они получат землю в аренду на сто лет.

Я бы еще с удовольствием послушала про мосты между островами и аренду земли, но браслет на моей руке завибрировал. Эрика тоже посмотрела на свое запястье. Нас вызывали.

Когда мы дошли до купола, в котором разместился медицинский блок, Иштан был уже там. Тренировка была стандартная – никого не стали отрывать от работы ради того, чтобы мы рисовали круги и квадраты, так что кураторы заставляли нас переключаться по какой-то одной им понятной системе. Как назло, раз за разом я оказывалась в голове Рейниса, Петера и Каукса, того парня, который был похож на сырое мясо, так что через пару часов, когда все купола были поставлены и ужин приготовлен, я вконец измоталась. С трудом запихнув в себя пару ложек (казалось, у еды был вкус крови, и меня едва не стошнило), я поднялась и вышла. Все устали, проголодались, все были взбудоражены, кто-то знакомился, кто-то обсуждал северных девчонок (особенно, как я понимала, Ханнеле).

На меня никто не обратил внимания.

До вечерней переклички оставалось еще полчаса, надо было успеть прочистить голову. Кислые конфеты лежали в рюкзаке, но я была уверена, что и у них сейчас будет мерзкий привкус. Лагерь окружали деревья, невысокие кривые сосны, растущие прямо из серой скальной породы, из трещин в камнях. Я подошла к одной из них, потерлась щекой. На секунду стало легче, но тут же мне показалось, что кора расплавилась от моего прикосновения, стала мягкой, липкой. Я шарахнулась в сторону и еще целую секунду видела, как от дерева к моему телу тянутся темные нити. Меня передернуло.

Внутри поднималась волна злости, и одновременно захотелось плакать. Я схожу с ума? Кто вообще знает, что происходит с медиаторами со временем? Что, если герр доктор проверяет не только к какому количеству людей я могу подключиться, но и сколько вообще времени выдержу?

Затылок начал болеть.

Как там говорил Карим – исследования определят будущее наших вооруженных сил? Но им же наверняка нужно знать обо всех последствиях, обо всех рисках, прежде чем расширять программу. И чем быстрее все эти последствия наступят, тем, получается, лучше.

Что, если совсем скоро я вслед за той девчонкой стану серым туманом?..

Я шагала, сама не замечая, все быстрее и быстрее, и едва не упала, неожиданно влетев в воду. Остров кончился.

Давно уже наступили светлые северные сумерки, в спокойной воде отражались редкие звезды. Вдоль горизонта словно провели маркером желто-рыжую полосу. Вдалеке я видела огоньки – то ли лодка, то ли соседний остров.

Опустившись на корточки, я погладила мокрые камни и скользкие водоросли, дотронулась до воды. Она оказалась ледяной, но неожиданно от этого мокрого холода мне стало легче.

Не успев ни о чем подумать, я скинула ботинки и носки, стянула и бросила на землю куртку, майку и штаны, сверху положила нижнее белье и вошла в воду.

Ноги тут же свело, но я продолжила идти. Шаг, другой – и вот я уже по пояс в ледяной воде, еще шаг – от холода перехватило дыхание. Я погрузилась по плечи, и сердце едва не остановилось.

Но мне определенно становилось лучше.

– Я вода, – сказала я вслух, сжала зубы и окунулась с головой.

Плавать я не умела. Я просто зависла посреди темноты, в ушах шумело, холод постепенно уходил, и не было ни «Мадженты», ни доктора Ланге, ни Рейниса с его ментальными лезвиями, ни страха, не было ничего, только я и вода, и мне было хорошо – пока вдруг какая-то сила не рванула меня вверх.

От неожиданности я закричала и сразу наглоталась воды. Но тут сработали рефлексы, вколоченные в меня сержантом Дале на дополнительных занятиях, и, развернувшись, я резко выбросила кулак вперед и вверх.

Мой кулак врезался в чей-то нос, человек отпрянул, выпустив меня, и с некоторым удивлением я увидела перед собой полностью одетого мокрого Петера.

– Ты что творишь?! – возмутилась я, пытаясь откашляться.

– Я думал, ты тонешь, – сказал он.

– Ты ненормальный? – Я вырвалась из его рук и медленно побрела к берегу.

Судя по звуку, Петер пошел следом:

– Ты долго была под водой.

– А ты что, за мной следил? Я, блин, медиатор. Мне надо всякую чушь делать. Чтобы не было дери… лизации, понял? Если увидишь, как я сосновые иголки жру, будешь их у меня изо рта доставать?!

– Прости, – сказал Петер, помолчав.

Я наконец выбралась на берег, вытерлась футболкой и принялась натягивать одежду. Меня колотила крупная дрожь. Петер стоял, отвернувшись и глядя на огоньки на горизонте. Его тоже трясло. Камни под его ногами стали темными и блестящими.

Кинулся меня спасать, надо же. Даже ботинки не снял.

– Я испугалась, – сказала я. – Думала, что схожу с ума. Мне нужны были очень сильные ощущения, чтобы это перебить. Да повернись уже, что я с твоей спиной разговариваю? Я обычно разное делаю, чтобы прийти в себя. Но в этот раз ничего не помогало. И я подумала… Знаешь, я ведь ее видела, – сказала я шепотом.

– Кого? – спросил Петер.

Он так и стоял ко мне спиной.

Здесь не было камер, и даже если мой трекер передает информацию – прямо сейчас меня вряд ли кто-то слушает.

– Ту девушку. Медиатора. Которая была до меня и Эрики.

Теперь Петер резко обернулся и посмотрел на меня.

– Нет, – покачал он головой. – Зачем ты так? Я же знаю, что она… Что ее нет в живых.

– С чего ты это взял?

– Я знаю.

– Поверь, она жива. Лежит в желтой зоне, с трубкой во рту и заклеенными глазами. Но она все еще медиатор. И очень сильный. Она все время пытается связаться с кем-то, только далеко не дотягивается.

Петер, кажется, сделал всего один шаг, но оказался очень близко ко мне:

– Откуда ты это узнала?

– Я там была. Случайно. Это было в тот день, когда… Ну, на полигоне, помнишь? Потом, вечером, мне стало плохо, я пошла за помощью в желтую зону и спустилась ниже, чем надо было. Я чувствовала, что она там. Чувствовала ее присутствие. Но, знаешь… Это было очень страшно. Она была как серый туман, который тянется к тебе, тянется… Я сбежала. Я не знаю, чего она хотела, но я уверена – она все еще пытается что-то сделать. Кого-то зовет.

Я не видела лицо Петера в темноте, но слышала его дыхание.

– А сегодня я испугалась, что еще немного – и я стану как она. Я же не знаю, что происходит с медиаторами. Может, от меня ничего не останется. Только серый туман, который растекается по коридорам желтой зоны. Я тоже буду вот так лежать и звать хоть кого-нибудь, а никто не придет. Поэтому я полезла в воду.

Петер вдруг обнял меня, притянул к себе, и я удивилась, но в следующую секунду поняла, что он обнимает не меня. Для него на моем месте сейчас Ива.

– С тобой этого не произойдет, – сказал он тихо.

– Откуда тебе знать?

– Потому что это… Это не из-за экспериментов.

– Тогда из-за чего? Слушай, расскажи мне, я тебя очень прошу! Мне страшно, понимаешь? Каждый раз, когда мне вкалывают стимулятор, я боюсь, что уже не очнусь. Если ты знаешь, почему с ней это случилось, пожалуйста, скажи мне!

Петер молчал, и я тоже. Все, что я могла сказать ему, я уже сказала. Теперь он либо расскажет мне правду про Иву, либо этот разговор продолжать бесполезно.

Моя одежда пропиталась водой. Мы оба дрожали от холода. Нужно было возвращаться в лагерь.

Я готова была признать свое поражение, как вдруг Петер отстранился и спросил:

– Ты когда-нибудь слышала про заброшенный город, который называется Вессем?

Глава 14

НИ У КОГО ИЗ НИХ НЕ БЫЛО СЕМЬИ. Петер рос в детском доме в Озерувице, Андрюс – в Нова-Ветке, Райнгольд – в Адарме, Ива – в Тополячеке. Они познакомились уже на военной базе, уже после того, как согласились участвовать в эксперименте и подписали все необходимые бумаги, после того как были проведены первые операции.

Райнгольд пострадал сильнее всех. Он был самым старшим, работал со взрывчаткой уже три года, и в его характеристике были слова «ответственный» и «внимательный», когда он совершил ту свою ошибку – первую и чуть не ставшую последней. Он поначалу производил на Петера жутковатое впечатление. Правая половина его лица была закрыта искусственной кожей, искусственными были его глаза, и частично руки и ноги. Искусственным был даже голос. И еще он все время путал слова, мог сказать «мороженое» вместо «хорошее» или «осколки» вместо «футболки». Когда Райнгольду предложили участие в проекте, то стандартную форму пришлось заполнять позже. А тогда в госпитале он едва смог кивнуть.

Андрюс сжег легкие, потому что при маркировке бочек кто-то перепутал коды машинного масла и отравляющего вещества. Он успел только вскрыть ту бочку и смазать несколько деталей. Андрюс подписывал согласие, задыхаясь и отплевываясь кровью. Позже оказалось, что и сетчатку тоже сожгло. Если он и переживал по этому поводу, то не слишком. Ему, казалось, вообще все было нипочем. За работой он всегда едва слышно мурлыкал что-то себе под нос. Он бы с радостью вернулся в гараж своей воинской части, ремонтировать любимые вездеходки, но раз теперь надо быть здесь – что же, он и здесь будет с радостью.

Про самого Петера можно было сказать, что он легко отделался – его глаза были при нем, из-под кожи не просвечивала сетка, но в той аварии, после которой остальные бойцы ушли на своих ногах, металлический прут воткнулся ему прямо в грудь, задев сердце и сломав позвоночник.

А еще была Ива. Когда она смотрела Петеру в глаза, ему казалось, что в его сердце снова втыкается что-то острое. Он бы умер за нее, если потребуется.

И не только он. Андрюс и Райнгольд тоже. Когда она подключалась к ним троим – легко, словно с детства этому училась, – он иногда слышал отголоски их эмоций.

Он бы никогда не смог сказать ей, что чувствует, но она, конечно, знала. Она все про них знала.

И доктор Эйсуле тоже знала. Однажды он слышал, как она говорила этому доктору-немцу, что их реакция называется «перенос». Как будто это что-то ненастоящее.

Что она вообще понимала.

А потом немец и доктор Эйсуле поссорились, как раз перед тем, как полковник Валлерт вызвал их к себе и сказал, что для них четверых есть важное задание.

Позже Андрюс припомнил, что еще в детстве слышал про Вессем – мол, там случилось что-то ужасное и таинственное, даже, пожалуй, зловещее, правда, подробностей он вспомнить не смог. А Райнгольд сказал, что это и неважно: полковник Валлерт же уже объяснил им, что там, в старых шахтах под городом, прятались остатки армии Возрождения, террористы, которые сумели забаррикадироваться и подорвать себя, когда их все же обнаружили. Террористы пытались воссоздать Измененных, так что туда им и дорога. Террористов Петеру жалко не было. Плохо было то, что все это так и осталось забаррикадированным под городом. Устройство этих тоннелей таково, что тяжелую технику для разбора завалов туда спустить невозможно. А силами обычных людей эти тонны камня не сдвинуть. Поэтому им четверым предстоит сделать то, что не смог сделать никто до них – спуститься вниз, осмотреться и вынести все, что там осталось. Если там и вправду есть Измененные, их тоже нужно доставить на поверхность – разумеется, чтобы затем уничтожить. Никто, кроме них, во всем мире не сможет справиться с этой задачей.

Прежде иногда Петер спрашивал себя, в чем цель эксперимента, в котором они участвуют. Исследования ради исследований? Испытания новых имплантов на тех, кто все равно был обречен? Не то чтобы его это сильно беспокоило – он был счастлив, что не умер и что не придется при этом провести годы в инвалидном кресле, пытаясь выжить на крошечное пособие. Но теперь, стоя рядом с людьми, которые стали его семьей, он слушал полковника Валлерта и все понимал.

– Мы столкнулись с угрозой, с которой, как полагали, давно покончено. Наши информаторы сообщают, что «Ин урма Эва», последователи Партии Возрождения, перешли к активным действиям. Они планируют сконструировать новых Измененных солдат и выпустить их на свободу. Нет ничего более важного сейчас, чем уничтожить их. Эту заразу мы задавим в зародыше. Но мы должны исключить саму возможность, что разработки Партии Возрождения могут попасть в руки кому-то еще. От вас сейчас зависит будущее не только Центральноевропейской Республики, но и всего цивилизованного мира.

Петер слушал его и кивал. В армейской учебке им показывали съемки, которые были сделаны в Караге и потом еще в Мышанке, вместо которой теперь пустоши. Кем нужно быть, чтобы захотеть вернуть этих тварей, зная, на что они способны? Нет. Этого не должно повториться.

Они выдвинулись затемно. Сначала ехали на внедорожнике, потом, когда проехать стало совсем невозможно, вышли и пошли пешком. Петер нес генератор и запас горючего, Райнгольд – прожектора, при свете которых они должны были работать внизу, в шахтах, Андрюс тащил на себе все их вещи, а сержант Хольт – рюкзак с какими-то медицинскими штуками. Иве они не дали ничего, и она шла легко, этой своей танцующей походкой, время от времени пиная листья так, чтобы они разлетались, и видно было, что ей нравится эта прогулка. Ива вообще любила лес, ее интернат в Тополячеке стоял посреди леса.

Однажды Петер спросил ее, как она попала в проект. Ведь она не была военной, у нее не было ни травм, ни аварий. После интерната она должна была, как и все, кто не пошел в армию, получить комнату в социальном общежитии и работу в какой-нибудь дыре, где она будет вкалывать лет пять, пока не возместит государству потраченные на нее ресурсы. Помявшись, Ива ответила, что однажды для всех старшеклассников, у которых были высокие баллы по социальной работе, провели целую кучу медицинских тестов, а после ее вызвал к себе директор интерната. В кабинете, кроме него, был мужчина в военной форме без опознавательных знаков, который предложил ей интересную и высокооплачиваемую работу.

Вообще-то она любила возиться с детьми, с удовольствием отрабатывала обязательные часы в отделении для малышей и рассчитывала после выпуска получить работу в своем же интернате. Куратор их группы пару раз намекала на это, и Ива считала вопрос почти решенным. Но вышло иначе.

– Мы все получили распределение накануне, – сказала Ива немного виновато. – Я должна была ехать в «Дом жизни» в Трепен. Это на самой границе пустошей, очень бедный поселок, и выбраться потом оттуда очень сложно. Пришлось бы годами работать за еду и комнату, и то неизвестно, накопишь ли на переезд. Ну и… Все думают, что я туда и уехала.

Впоследствии Петер много раз думал, насколько случайным было это распределение, но так ни к чему и не пришел.

К тому же Ива и правда много времени проводила в желтой зоне. И по случайно услышанным обрывкам разговоров – «патогенез», «атрофия стриатума», «еще лет пятнадцать» – Петер понял, что те медицинские тесты в ее интернате что-то все-таки выявили.

У сержанта Хольта была карта, по которой он нашел вход в лабораторию прямо из города, и сразу же заставил их подключить прожекторы. Петер считал, что достаточно было бы и фонариков, но спорить, конечно, не стал. Хотя от синеватого света было неуютно. Хольт вдобавок раздал всем респираторы – здоровенные, ярко-желтые, и теперь они все напоминали стаю каких-то мультяшных собачек.

Лаборатория была огромная, а террористы постарались на совесть. Петер сразу понял, что торчать под землей им придется не один день, и загрустил.

Для Ивы устроили почти уютное рабочее место с матрасом из пеноблоков, на котором удобно было лежать. Улыбнувшись им всем троим, она закатала рукав и подставила руку сержанту Хольту.

Петер уже много раз видел, как это происходит. Ее тело вытянулось, будто сведенное судорогой, а потом обмякло, и тут же он почувствовал ее присутствие в своей голове. Самый лучший момент каждого дня.

Петеру было не по себе от осознания, что где-то поблизости могут быть Измененные. Конечно, они давно умерли. Это понятно. Разумеется, живых Измененных тут нет. Но вот у них в школе говорили, что в теории они могли жить лет по двести. Вдруг кого-то из них тот взрыв все же не убил?

Райнгольд не любил темноту – не боялся, нет, но после того, как несколько недель провел в темноте, пока ему не сделали новые глаза, без света ему было не по себе.

Андрюс неуютно чувствовал себя в замкнутых пространствах.

Но, как только Ива подключилась к ним, страх исчезал. Каждый раз, стоило ей попасть в его голову, не оставалось ни страха, ни злости, ни зависти, ни раздражения. Только спокойное мерцание и запах яблок. Всегда почему-то это был запах яблок.

Оставив Иву неподвижно лежать, Хольт подошел и по очереди разблокировал им все, что военные техники встроили в их тела.

Она не должна была идти в армию, подумал Петер, сдвигая первый камень и не чувствуя его веса. Ни в армию, ни в «Дом жизни» на границе пустошей. Она не такая девушка. У нее должен быть свой дом, и свой сад, и кухня с деревянным полом, чтобы она стояла босиком, пока режет яблоки для пирога, и чтобы обязательно кто-нибудь все время забегал и спрашивал: «Мам, ну скоро уже?»

Генератор накрылся утром третьего дня. Хольт настаивал, чтобы они не выключали чертовы прожекторы даже на ночь, но спать так, конечно, было невозможно, и очень кстати пришлось, что у Хольта с собой был запас аналептиков. Отдых им был не нужен, работа шла быстро, правда, никаких Измененных они так и не нашли. Техника была – ни Петер, ни Райнгольд, ни даже Андрюс не смогли понять, что это, но Хольт велел упаковать все в ящики и забрать с собой. Они занимались этим, пока Ива спала, завернувшись в спальный мешок, как в кокон, и усилители были отключены. В одном из кабинетов нашлись жесткие диски – их они тоже забрали. Днем они чувствовали подземные толчки, но в лаборатории ни один камень не шевельнулся. И только под утро, когда землетрясение давно закончилось, по полу прошла дрожь, потом послышался звук падающих камней, какие-то хлопки – словно воздушные шары взорвались. А потом сверху сорвался кусок стены и прихлопнул генератор. Стало темно.

– Выходим, – тут же сказал сержант Хольт. – Все на выход, быстро.

Райнгольд подхватил Иву на руки – она даже не проснулась, так сильно устала за день. В темноте сориентироваться оказалось непросто. Подсвечивая себе фонариком, чувствуя нарастающий страх, Петер нашел один из выходов, но оказалось, что обвал заблокировал лестницу. Зато совсем рядом нашлась трещина в потолке, через которую было видно серое рассветное небо.

– Выходим здесь, – принял решение сержант Хольт. – Будите Перович. Какого хрена, где ее респиратор? Ладно, к черту.

Ива с трудом пришла в себя. Петер видел ее глаза – темные, словно радужки вообще нет. В глазах плескался страх, и ему тоже было страшно. Но они с Райнгольдом все равно подсадили ее, встав один другому на плечи, а потом вытащили ящики. Надо было теперь так же переправить наверх Андрюса и сержанта Хольта, а потом вылезать самим. Но тут стало понятно, что с Ивой что-то не в порядке. Она вдруг упала на колени, согнулась, словно от сильной боли, издав какой-то утробный вой, от которого волосы встали дыбом.