Текст книги ""Фантастика 2026-74". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Соавторы: Джон Голд,Андрей Ткачев,Теа Сандет,Диана Курамшина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 116 (всего у книги 353 страниц)

– Нико говорит только со мной, ― привычно соврала я.

– А это тоже не будет иметь значения. Поверь, есть очень много способов сделать так, чтобы ты разговаривала с ним на нужные темы. Ты полтора года молчала об этом ― надо и дальше молчать. Дольше проживешь.

– Да мне не так чтобы очень много и осталось. Но я поняла мысль.

– Это хорошо. Потому что мне очень надо, чтобы ты с твоим дружком кое-что для меня сделали.

– Слушай, Ворон, так не… ― начал было Ди, но Ворон остановил его жестом:

– Я добрый доктор. Поэтому в обмен на помощь я, во-первых, никому ничего не расскажу, а во-вторых, разрешу вам поработать с этим оборудованием и сделать то, что поможет остановить сумасшедшую девчонку из Сити. ― Ворон посмотрел мне в глаза. ― Другие будут не такие добрые. Так что соглашайся.

Я повернулась к Ди.

– Он и так не расскажет, ― заявил тот уверенно. ― Но если ты сомневаешься в Марте…

– Да уж, сомневаюсь. Знаешь, я не против помочь. Но нужно спросить у Нико.

– Я завершил проверку, Рета, ― тут же раздался голос Нико.

– И что? Сможем мы сделать все это еще раз, но уже с Владимиром Джехоной?

– Нужно будет разобрать кое-что. ― Я заметила, как помрачнел Ворон при этих словах. ― Но в целом ответ положительный. Я смогу подключить для Владимира Джехоны голосовой модуль. К сожалению, у меня нет образца его голоса, так что имитация будет не вполне точной.

– Это я как-нибудь переживу, ― пробормотала я. ― Что ж, остается дождаться, когда Марта поймет, что самой ей не справиться.

Ждать пришлось недолго ― всего два дня.

* * *

Ворон сдернул мешок с головы Кару, и тот заморгал, щурясь от света.

– Это было обязательно? ― спросил он.

– Не-а, ― ответил Ворон, ― просто мне так больше нравится.

Эме рассмеялась, Ди тоже, и я с трудом подавила улыбку.

– Где он? ― спросила я.

Мой разбитый комм уже был подключен, а декодер мы собрали еще вчера и ждали только чип Измененного.

– Вот.

Я взяла чип и передала Ди, тот покрутил его в руках и подошел к компьютеру Ворона.

Я уселась на операционный стол рядом с Эме, поджав ноги. Ворон привычно курил возле вентиляции.

– Нико, ну что? ― спросила я. ― Сможем мы с ним поговорить?

Несмотря ни на что, я волновалась. Все-таки этим штукам сто лет в обед, мало ли что может пойти не так. Да и Нико, честно говоря, уже крепко сидел на флойте, когда их пересобирал.

– Да, Рета. Подожди, пока я не перекодирую часть данных.

– Надеюсь, он его не сотрет, ― пробормотал Ди. ― Было бы просто капец как обидно.

Кару молчал ― может, боялся, что ему снова наденут мешок на голову. Это было требование Ворона, и то мне пришлось привлечь Эме, чтобы его уговорить.

В конечном счете Ворон согласился при условии, что Кару не узнает, где именно находится его подвал. А это значило, что мы должны встретить его где-то в Гетто и вести на место с повязкой на глазах.

Мы встретились у дома Ди.

– А как мы теперь поедем? ― спросила я, глядя на Кару, который спокойно, будто ему каждый день глаза завязывают, занял пассажирское место.

– Я могу сесть за руль, ― сказал Ди.

Я кивнула. Не звать же Эме, в самом деле. Ее навыки вождения были мне слишком хорошо знакомы.

Впрочем, когда Ди рванул с места, я подумала, что, возможно, они учились вместе.

– Ты же сказал, что умеешь водить, ― выдавила я, когда он лихо затормозил возле подвала Ворона.

– Не-а, ― помотал головой Ди. ― Я сказал, что могу сесть за руль. Это не одно и то же.

Перед тем как спуститься, он шлепнул на стекло какую-то наклейку.

– Это чтобы машину не трогали, ― пояснил он. ― Теперь это вроде как временно машина Ворона.

– Надеюсь, действительно временно, ― заметил Кару негромко.

Эме была уже на месте. Она сказала, что такое ни за что не пропустит, и даже отпросилась со смены, разругавшись с Георге. Он пообещал ее уволить, но она утверждала, что он обещает это сделать минимум раз в неделю и на самом деле ей ничего не грозит. Я надеялась, что она права, ― в конце концов, из нас двоих работа была только у нее. Ждать, пока Нико все настроит, пришлось минут пятнадцать. Мы сидели молча, глядя на темные мониторы. Если бы была хоть какая-то анимация процесса, было бы куда легче.

– Заканчиваю, ― сказал наконец Нико. ― Осталась минута до контакта.

– Нико, ты же ему как-то ограничишь, не знаю, права доступа? ― спросила я. ― В смысле чтобы он тут ничего не это самое?

– Не волнуйся, Рета, я его контролирую.

– А видеть нас он будет?

– Да.

– А… кто с ним может говорить?

– Я могу настроить доступ на твой голос, если хочешь.

– Нет, ― покачала я головой. Хватит с меня. ― Пусть кто угодно его спрашивает. Главное, чтобы он вообще захотел нам отвечать.

– Готовность ― пять секунд, ― сказал Нико.

Я увидела, как Кару подобрался.

– Четыре. Три. Две. Одна.

– Эй, вы тут? ― спросил Кару, не успела я рот открыть. ― Вы меня слышите?

– Да, ― раздался голос из динамиков.

Голос был мужской, но какой-то неживой. Даже у голосовых помощников речь была больше похожа на человеческую.

– Вы помните, кто вы? Можете себя назвать?

– Капитан Владимир Джехона, командир пятого воздушно-десантного взвода глубинной разведки, личный номер четыре-шесть-шесть-пять-пять-ноль, позывной «Джин-тоник». ― Отвечал он четко, подробно и совершенно спокойно. Хотя Нико вот тоже не особенно волновался, когда мы в первый раз разговаривали. ― С кем я говорю?

– Меня зовут Борген Кару, я занимаюсь нейротехнологическим биомоделированием в компании «НейроКортИнн», отделение в Чарне, ― представился Кару.

Не знаю, много ли понял из этого Джехона, но уточняющих вопросов он задавать не стал. Может, ему вообще не нужно было понимать ― только спросить. Может, у него такой парт… патр… такая модель поведения.

– Так… Вы осознаете, где вы сейчас?

– В госпитале, ― сказал Джехона уверенно.

Впрочем, синтезированный голос плохо передавал интонации. Если это был вопрос, никто этого не понял.

– Нет. ― Кару замялся. ― Как бы вам объяснить… В общем, с войны прошло довольно много времени. И вы сейчас подключены к специальной системе… Не знаю, слышали вы о технологии «Голос» или нет…

– Технология имитации мыслительной деятельности, использовавшаяся во время производства модифицированных солдат, известных также как Измененные.

Имитации? Почему это ― имитации?

– Что-то вроде того.

Кару было заметно не по себе от этого разговора.

– Короче, ― перебила я его, ― дайте теперь я. Привет, меня зовут Рета, я вообще ни в каком месте не ученый, но это я вас нашла. Вы же военный, да? Значит, должны спокойно ко всему относиться. Так что я вам лучше сразу скажу. Ваши воспоминания скопировали и запихали в чип, а потом мы этот чип нашли и вот сейчас подключили, только не к телу, а к компьютеру. Так что вы не в госпитале. Ну, в некотором смысле в госпитале, потому что тут операционная. Но это не настоящая больница. И вы тоже не очень настоящий. А вы за кого воевали, за Альянс или за Возрождение?

– Рита, это сейчас едва ли имеет значение, ― остановил меня Кару.

– Ладно, нет так нет. Слушайте, Джехона, вы меня понимаете? Я говорю, мы нашли в Вессеме ваш чип и подключили. Я не думаю, что вы сойдете с ума от этой новости, потому что вы вроде как и так не очень живой, просто скажите, вы меня понимаете вообще?

– Я понимаю, ― подтвердил он.

– Значит, вы были в лаборатории Вессема, да? Вы ее помните? Можете рассказать, что там было?

– В лаборатории, расположенной в природных пещерах и неиспользуемых шахтах под городом Вессем, проводятся работы по биологической и технологической модификации людей, что нарушает закон о трансгуманизме и договоренности, отраженные в Радостокском соглашении.

Говорил он хорошо, я прямо заслушалась. Интересно, этому можно научиться только после смерти? Или у меня еще при жизни получится говорить «стереть данные с жестких дисков» вместо «ничего тут не это самое»?

– Мне также известно, что испытуемые, находящиеся в лаборатории, не были в должной мере информированы о содержании медицинских манипуляций и их последствиях. Доктор Амелия Лукаш, руководитель проекта по созданию модифицированных солдат, целиком несет ответственность за эксперименты на людях, является военным преступником и должна предстать перед судом.

– А я думал, она его девушка, ― сказал Ди. ― Кто тогда этот Вэ-Дэ из ее дневников?

– Это сейчас неважно, ― снова влез в разговор Кару. ― Капитан Джехона, нам нужны подробности. В чем именно заключались эксперименты? Как конкретно создавались Измененные? Процесс, этапы? Вы ведь все это проходили!

– Наиболее подробные сведения содержатся в записях доктора Лукаш. Внутренняя сеть лаборатории закрыта, однако в случае необходимости я могу передать коды доступа военной полиции.

– Нет уже никакой внутренней сети, ― вздохнула я.

– Лаборатория Вессема разрушена?

– Ага. А вы знаете, что там произошло?

– Да, ― ответил Джехона и после паузы добавил: ― Я ее уничтожил.

Эпилог

2065 год

― Доктор Лукаш?

Амелия подняла глаза от листа ежедневника, изрисованного цветами и завитушками так плотно, что едва можно было разобрать написанное. Выплюнула изжеванный кончик косы.

В дверях стояла Ката, толковая девчонка, но очень уж неуверенная в себе. Вечно смотрит на нее, будто ждет, что Амелия с ней что-нибудь сделает. Надо бы предложить ей перевод в новый центр в Чарне.

– Доктор Лукаш, номер сто двадцать девять… Вы просили сказать, когда поедут на полигон…

Ката замолчала, и Амелия с усилием улыбнулась. Жаль, нельзя просто ее уволить.

– Хорошо, ― кивнула она и встала.

– Вы поедете?

От плохо скрываемой радости в голосе Каты она почувствовала раздражение.

– Нет, ― ответила она сухо, ― с платформы им вслед помашу.

Все они ее боятся, все. Просто некоторые скрывают это лучше, некоторые хуже, а кто-то не может скрыть совсем.

Замолкают, когда она подходит, начинают суетиться, стоит ей войти в лабораторию. Засмеяться или пошутить в ее присутствии ― такого себе никто не позволяет. Они Измененных так не боятся, как ее!

Наверное, если бы они знали, кто она такая и кем была раньше, они бы вообще не согласились тут работать. Половина ― точно.

Широко шагая, Амелия направилась к лифту.

«С номером сто двадцать девять все получится», ― сказала она себе. После прошлого раза она отладила нейроимплант ― пакет «Голоса» должен встать хорошо. Конечно, это будет ясно только через месяц, но она чувствовала, что в этот раз все пройдет как надо.

Лучше будет только с номером сто тридцать один.

Она почувствовала, что краснеет, как школьница, и непроизвольно снова сунула кончик косы в рот.

Если все получится… Нет, не «если». Просто ― получится. Получится перенести память целиком. Он все будет помнить, все-все. И ее тоже.

А если вдруг не получится, сказала себе Амелия решительно, то она запишет его «Голос» в другое тело. Возьмет кого-нибудь в Программу или потребует вернуть в лабораторию номер сто пятнадцать.

Двери лифта разъехались, она вышла, и тут же как по команде установилась тишина.

– Доброе утро, ― кивнула Амелия всем и никому.

Она будто увидела себя их глазами ― уставшая некрасивая женщина сорока пяти лет, ни семьи, ни друзей, всю жизнь просидела в подвалах, кабинетах без окон, закрытых лабораториях или вот как сейчас ― в переоборудованных шахтах, тянущихся на десятки километров под землей…

Сейчас все иначе, они просто не знают. Владимир ее не боится, подумала она. Ни ее, ни ее работы.

– Рада, что все вы пришли нас проводить ― по-видимому, дел ни у кого нет. Пока пакет «Голоса» не импринтирован полностью, работаем с оператором, проверяем реакции и работу техносоматики. Кто оператор?

Вперед выступил Леони, и Амелия кивнула ему почти с теплотой. Два с лишним года назад, когда после Караги война повернула к финалу, ей предложили продолжить работу ― на территории, принадлежавшей Альянсу, на новое правительство, на условиях полной анонимности, ― и она вырвала, выгрызла право оставить Леони в живых. Она раз за разом доказывала, что операторы еще понадобятся, что нельзя вычищать всех, что найти и натаскать хорошего оператора ― дело не одного месяца, она готова была его под кроватью у себя прятать после долбаного манифеста. Никто не ненавидел Возрождение сильнее нее ― из-за их действий под Карагой ей пришлось пустить всю свою работу, своих людей псу под хвост. Ей удалось сохранить лишь Леони ― лучшего из всех. Теперь операторов у нее было четверо, но Леони все равно оставался лучшим.

И всех остальных людей в команду пришлось искать новых ― ее бывшие коллеги, отказавшиеся сотрудничать с правительством Фогараши, очень скоропостижно умерли в тюрьме.

Амелия подошла к транспортной платформе, на которой уже было закреплено тяжеленное кресло, и лишние мысли тут же отступили на второй план. Улыбнувшись, она провела кончиками пальцев по щеке Измененной, ласково погладила отросшие волосы, прикоснулась к плечу. Накачанная релаксантами, Измененная медленно, с усилием повернула к ней голову, приоткрыла рот, будто пытаясь что-то сказать.

Ничего она не скажет, Амелия это знала. Пока «Голос» не выстроит новые связи и структуры в ее мозге, она будет такой. Идеальной с виду и пустой внутри. Ничего, Амелия наполнит эту оболочку содержанием ― таким же гармоничным и идеальным.

– Все хорошо, маленькая, ― сказала она с нежностью. ― Все будет хорошо. Сейчас поедем на полигон, побегаешь. Ты же хочешь побегать, правда?

Она уловила за спиной бормотание, в котором определенно расслышала слово «урод».

Амелия резко обернулась, пробежалась взглядом по лицам, которые застыли, будто замороженные.

– Ты, ты и ты, ― ткнула она пальцем в троих, в ком безошибочно вычислила этих, разговорчивых, и с удовлетворением увидела испуг на их лицах, ― едете со мной. На платформу, живо.

«Я им покажу „урода“», ― с холодной яростью подумала Амелия. Побегают сегодня с ее девочкой и поймут, что это они сами ― уроды, жалкие, слабые, бесполезные. А ее Измененная совершенна.

* * *

Хейке уснула и теперь смешно сопела и дергала ногой. Макс посмотрел на сестру ― точь-в-точь Луна, когда перебирает лапами во сне. Он обнял белую лайку, и та положила голову ему на колени, подтолкнула мордой, напрашиваясь на ласку.

Макс зевнул и тут же выпрямился. Нет, он не уснет. Он слышал, как взрослые говорили ― не ему, конечно, а между собой, ― что Джехона сегодня придет. И принял решение его дождаться. Неизвестно, когда он появится в следующий раз. Может, как их с Хейке родители ― никогда.

За занавеской, отделяющей их с сестрой матрас от общей комнаты, послышались шаги, и он, опознав тетку, тут же закрыл глаза и уткнулся лицом в собачий бок. Тетка заглянула, пробормотала: «Опять он со своей псиной», ― но гнать Луну не стала и ушла.

Он слышал, как она переговаривается с Андреем. «А Джехона точно придет?» ― «Точно, он говорил, обсудим связь». ― «Общее собрание будет?» ― «Нет, сегодня нет, иначе он сказал бы всем передать сообщение». ― «Надо ему поесть сделать, что ли».

Макс обнял Луну крепче. Одной лапы у собаки не было ― подорвалась, когда они ушли из Озерувица. Он тогда вспомнил, что в Селиполе живет тетка, мамина сестра, и решил ее искать.

Они шли след в след ― Луна, потом Хейке, потом он ― сначала вдоль реки, потом через обугленные яблоневые сады, потом, когда стемнело, решились выйти на дорогу, и там Луна нашла мину первой. Когда у него перестало звенеть в ушах, он услышал плач сестры ― она аж заходилась, прямо выла, а не плакала.

– Тихо ты, а то щас как дам, ― сказал он хрипло, горло драло, он сам не понимал отчего.

Но Хейке все не унималась, и тогда он понял, что это не Хейке.

Он достал пистолет, который взял вчера у убитого солдата ― их полно было возле Озерувица, некоторые еще с начала войны валялись, и сказал Хейке: «Закрой глаза, заткни уши и считай ― громко, чтоб я слышал, поняла?» ― а сам направил пистолет на Луну, потому что знал: раненое животное лучше пристрелить, чтоб не мучилось, и что если Луна будет так завывать, то их услышат, и мало ли кто тогда придет, и еще ― что с такой собакой им не дойти.

– Ты не бойся, ― сказал он Луне. ― Это не больно. Я просто нажму, и все. Ты ничего и не почувствуешь.

Луна прекратила скулить и смотрела на него, и из глаз у нее текли настоящие слезы, и кровь из белой лапы бежала и впитывалась в развороченную землю, и пахло грязью, металлом и еще чем-то сладким, и пистолет в руке весил целую тонну, и Хейке за спиной громко считала: «Восемь, девять, десять, Макс, а я дальше не знаю, что после десяти, давай я тебе лучше спою», и Луна тяжело дышала и непрерывно облизывала черный нос, и Макс понял, что сам скулит и что ни за что он не выстрелит, это же Луна, его Луна, ее же папа принес еще такусенькую, держал ее вот так вот, а она лапами перебирала в воздухе, и мама смеялась, и тогда он опустил пистолет и стал заматывать лапу своей футболкой, и Луна все норовила лизнуть его руку.

А мама тогда уже два месяца как пропала.

* * *

― Надо ему поесть сделать, что ли, ― сказала Кристина.

– Ну так сделай. ― Андрей пожал плечами и уставился в монитор.

Джехона появлялся все реже ― говорил, это небезопасно, и каждый раз перед его приходом в доме устанавливалась какая-то нервная атмосфера ― в основном стараниями Кристины. Сегодня хотя бы нет никого, кроме нее и ее малышни.

Андрей не понимал, зачем командир их здесь держит, но вопросов, конечно, не задавал. Его, пожалуй, спросишь…

Парень быстро переключился между окнами, проверил полицейские сводки. Ничего нового. На них пока никто не вышел. Если бы еще удалось установить связь с лабораторией… без того, что придумал Джехона. Не нравился ему этот план. Джехона говорил, что все продумал, однако Андрей не понимал, как он собирается выбираться.

Но в лаборатории была своя Сеть, пробиться к которой сквозь тонны камня было нереально. А все выходы охранялись слишком хорошо.

Джехона появился минут через десять. Вошел не здороваясь, кинул куртку на стул и кивнул Андрею:

– Докладывай.

Он подавил желание вытянуться по стойке «смирно». Всего два месяца он был в армии, уже в конце войны, когда стали брать подростков, и не повоевал толком, а стоит увидеть Джехону ― и на́ тебе, подсознательные какие-то рефлексы.

Но в этот момент из-за занавески выскочил Макс, племянник Кристины, и кинулся к Джехоне, обнял его, прижался, а тот уронил ладонь ему на макушку. Следом вышла трехлапая лайка, завиляла обрубком хвоста. Лайка Андрею нравилась ― в отличие от детей. Сидит себе, не мешает, а главное ― вообще голоса не подает, никогда.

С некоторым удивлением Андрей отметил, что лицо Джехоны разгладилось, даже кривой шрам, пересекающий щеку, словно стал не таким заметным. Любит он этого пацана, что ли. Впрочем, у него, кажется, свой сын был ― вот такого же возраста, жили они где-то под Карагой. Или он сражался под Карагой, а жил в другом месте?

– Я сделал, ― сказал Андрей, возвращаясь мыслями к текущему делу. ― Вшиваем вот сюда, ― он показал пальцем на кадык, ― реагировать будет не просто на голос ― мало ли что там с голосом будет, ― а на вибрацию.

Джехона кивнул, а Андрей вдруг засомневался:

– А они не найдут передатчик?

– Нет, ― коротко ответил Джехона, потом глянул на него и пояснил: ― Спрячем в фильтрах, которые они устанавливают в легких и гортани. Если передатчик небольшой ― то не найдут.

– В общем, по кодовому слову он активируется, ― продолжил Андрей, ― и положит всю внутреннюю сеть лаборатории. Тогда уже можно будет… Только как мы вас… То есть…

Он внезапно сбился и замолчал.

– Это мое дело, ― сказал Джехона ровно, не глядя на него. ― Делай свое. Кодовое слово будет ― «жасмин».

– Как? ― переспросил Андрей. ― Жасмин?

Это настолько не вязалось с образом их командира, что он даже не поверил.

– Жасмин, ― повторил он, глядя куда-то в сторону. ― Настраивай активацию, вот пароли для доступа, впиши их в программу. Завтра я должен быть у нашего врача. И дай мне связь с боевой группой.

Андрей проследил за его взглядом и понял, что Джехона смотрит на Кристину, которая так и замерла в своем углу.

Разомкнув руки Макса, который все еще цеплялся за него, он подошел к ней.

– Когда я активирую передатчик, ― сказал он, ― бери детей и уезжай в Чарну. Они все силы бросят на поиски виновных, у тебя будет не так много времени, пара часов.

– Но…

– Твоей сестре не помочь, ― перебил он. ― Поэтому просто бери детей и уезжай.

Она покачала головой, глядя на него огромными глазами.

– Когда я согласился принять тебя в группу, ― жестко сказал он, ― условием было ― никогда не пытаться ослушаться приказа, не спорить и не возражать. И если я говорю тебе уехать ― значит, ты должна уехать. Все.

Он отошел, а Кристина так и осталась стоять, сжимая в руках тарелку с чем-то, что она собиралась предложить ему на ужин.

– Я тут давно уже не только… из-за сестры, ― услышал Андрей ее шепот.

Джехона не обернулся.

* * *

Когда Кристина мечтала, что встретит мужчину ― героя войны и полюбит его, и у них будет дом, двое детей и собака, ― она не думала, что все это свалится на нее вот таким образом. В двадцать лет она оказалась матерью двоих детей, одному из которых восемь, другой четыре, и хозяйкой собаки, которая ее ни во что не ставила. С сестрой она никогда не ладила, виделись они лет пять назад ― кажется, еще до войны, да и переписывались не часто. И когда в Селиполе объявились Макс и Хейке, она была обескуражена. О существовании Хейке она вообще не знала, и еще большой вопрос, кто ее отец. Макс-младший был копией Макса-старшего, а его сестра ― чернявая, смуглая ― непонятно на кого похожа. И что это за имя вообще ― Хейке?

В полиции, передавая ей детей и оформляя временное опекунство, сказали, что Анна исчезла несколько недель назад, ее муж ― и того раньше, и что сначала дети жили с соседкой, бабулей Неле, но потом бабуля тоже куда-то делась, а беспризорников в Озерувице было столько, что на еще двоих никто и внимания не обратил, и, не дождавшись матери, они решили пойти искать родню из соседнего города.

Кристина схватилась за голову и кинулась на поиски сестры ― в конце концов, сейчас же не война, не может человек просто взять и исчезнуть, и даже сумела узнать, что Анна, отчаявшись найти работу, пошла на какой-то эксперимент ― ей должны были заплатить за испытание нового импланта, ― а дальше Кристина будто наткнулась на стену. Но она не бросила искать, и эти поиски привели ее сюда, в подвал лесного домика, в группу Джехоны.

Сначала Кристина была связной в городе ― за обещание Джехоны узнать о судьбе ее сестры. Потом, когда он рассказал, что из нее сделали и где она сейчас, Кристина попросилась в его группу.

– В войну я делала бомбы, ― сказала она.

При этих словах воспоминания накатили на нее все разом. Рваные, пропитавшиеся машинным маслом перчатки, резкий запах ацетона, радужная бензиновая пленка на лужах, скрип крошащегося пенопласта, вес полной бутылки в руке, жар горящего фитиля…

– И еще я умею готовить. И стрелять.

Готовила она лучше, чем стреляла, и Джехона взял ее в группу связи. На практике это означало сидеть в подвале и ждать сообщений, встречать каких-то людей и передавать им закрытые пакеты, следить за тем, чтобы оборудование Андрея было в порядке, и слушать полицейскую волну.

Кристина упрашивала сделать из нее настоящего солдата, говорила, что пойдет за ним на штурм лаборатории и куда угодно, но он ее словно не слышал. А потом она узнала про его план ― про Амелию Лукаш и про то, что лаборатория ― это подземный лабиринт, штурмом ее не взять, поэтому он решил добровольно пойти в Программу и открыть им двери изнутри.

Она знала о том, что Джехона сражался при Караге, что там полег весь его взвод, а потом, когда Измененные ворвались в город, погибла и его семья, он пытался спасти их, но не успел, и с тех пор он стал вот таким.

Иногда, сидя где-нибудь в темном углу, Кристина смотрела на него, смотрела, как он говорит, как раздает приказы, и ей хотелось схватить его за плечи, встряхнуть, закричать: «Ну посмотри на меня, вот она я, живая, посмотри, какая я живая, разреши мне тебя любить!» ― чтобы он очнулся уже от своего бесконечного кошмара. Но, конечно, она ничего не говорила. С ним и взглядом-то встречаться было страшно, глаза как сталь, посмотришь ― порежешься. И сам он с ней не заговаривал. Кроме того раза, когда он сказал: «Бери детей и уезжай».

Кристина закусила губу так, что во рту появился металлический привкус, и запихнула в рюкзак детскую одежду.

«У тебя будет не так много времени, пара часов».

Остался один час и сорок минут.

Андрея не было ― он оставил ее дежурить за мониторами и поехал куда-то, сказав, что вернется к утру. Двадцать минут назад она получила сигнал от Джехоны, установила связь с лабораторией, запустила программу, которую показал ей Андрей, убедилась, что она сработала и двери лаборатории открыты, отправила шифрованное послание боевой группе, дождалась подтверждения приема, обесточила компьютер и выдрала жесткий диск ― все по инструкции. И только тогда ее начало трясти.

Все это время, все эти месяцы он спал с этой выдрой ― доктором Амелией Лукаш, скажите, пожалуйста! ― с этой тварью, которую по ошибке не расстреляли в Радостоке, улыбался ей, наверное, ― Кристине он никогда не улыбался, боже мой, да она ни разу даже не видела, как он улыбается! ― столько месяцев, а для нее у него не нашлось ничего, кроме «Бери детей и уезжай»!..

– Макс, Хейке, ― она потрясла их, и на нее уставились две пары заспанных глаз, голубые и черные, ― подъем, мы уходим.

Хейке начала было хныкать, Макс тоже попытался что-то возразить, и Кристина от души влепила им обоим по затрещине.

– Ни звука, ― сказала она. ― Ни одного гребаного звука. Поднимайтесь наверх и ждите меня.

Вскарабкавшись по лестнице, она вылезла из подвала, пробралась через хлам, которым был завален сарай, быстро перебежала через лужайку и постучала в дверь.

– Эй, Норт, ― позвала она шепотом, ― ты там?

Занавеска на окне дрогнула, дверь приоткрылась.

– Ты знаешь, который час вообще? Я уже сто раз пожалел, что с вами связался.

– Дай мне ключи от машины, ― попросила она появившегося на пороге мужчину.

– Зачем это? Что случилось? ― спросил он, прищурившись и глядя на нее с подозрением.

– Не знаю, ― сказала Кристина. ― В смысле ничего, мне просто надо в Чарну. Вот, смотри, ― видя сомнения Норта, она сняла кольцо и сунула ему, ― это настоящее золото. Плата за аренду. Я тебе потом машину пригоню, честно.

– А где Джехона?

– Нету Джехоны! ― Кристина почти сорвалась в истерику. ― Ну дай ключи, ну пожалуйста!

– Вот сукин сын. ― Мужчина потер переносицу, потом взял кольцо, которое все еще протягивала ему Кристина. ― Сдается мне, надо всем сваливать. Подожди, Белле совсем плохо…

– Черт, Норт, нету времени!

– Машина моя, ― сказал он, ― ключи я тебе не дам. Хочешь ― иди пешком, не хочешь ― жди меня.

Дверь захлопнулась.

Кристина саданула по ней кулаком, выругалась, кинулась обратно к сараю ― как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макс и Хейке вдвоем вытаскивают из подвала лайку.

– Бросьте эту долбаную собаку! ― велела она.

– Нет, ― ответил Макс и вцепился в белую шерсть. ― Ни за что! Я тогда сам тут останусь!

Кристина махнула рукой ― некогда спорить, схватила собаку за шкирку и потащила вверх. Следом ― также за шкирку ― вытащила Хейке.

Норт уже выходил из дома, выносил на руках дочь ― девчонку примерно тех же лет, что и Макс. Следом топал его сын, за ним ― бабка, мать Норта, тащившая коробку с каким-то хламом, последней вышла жена ― она несла две расстегнутые сумки, из которых, как змеи, свешивались рукава и штанины. Вещи они явно собрали заранее и были готовы в любой момент вот так схватить их и бежать. «А может, ― подумала Кристина, ― они еще с войны эти сумки не разбирали».

– Ну и как мы все поместимся? ― пробормотала она.

Наверное, Норт тоже об этом подумал. Потому что, пока Кристина бежала к машине ― на плечо закинут рюкзак, в одной руке ладошка Хейке, в другой ― рука Макса, а мальчишка тащил за собой собаку, которой все это казалось веселой игрой, и она скакала, постоянно оказываясь у Кристины под ногами, ― он уже захлопнул дверцу и нажал на газ.

– Стой! ― заорала Кристина, отпустила детей и бросилась за ним. ― Стой, гнида, это же я тебя предупредила! Ты же взял кольцо!

Споткнувшись, она упала, ободрала колени и ладони, рюкзак соскользнул, оставив ссадину на плече. Не чувствуя боли, она схватила камень и кинула вслед машине. Ей показалось, что по заднему стеклу разбежалась паутина трещин. Но машина скрылась, издевательски посветив на прощание тормозными сигналами, и Кристина опустила лицо к самой земле и заорала, пытаясь выплеснуть все сразу ― злость на Норта, на детей, на дурацкую собаку, на Джехону, на сестру…

– Тетя Кристина?

Она подняла голову и посмотрела на Хейке.

– Теперь мы пойдем пешком?

– Ага. ― Она поднялась, отряхнула руки, закинула на плечо рюкзак. ― Еще как пойдем. А когда придем в Чарну, я этому говноеду все пальцы переломаю. Давай, Макс, бери свою псину. Может, поймаем попутку.

Он сказал ― бери детей и уезжай. Значит, надо не на земле валяться, а уезжать.

– А когда мы придем, мне можно будет называть тебя мамой?

И еще сказал ― твою сестру уже не спасти. Значит, другой мамы, кроме нее самой, у Макса и Хейке не будет.

«А может быть, ― впервые подумала Кристина, ― он никогда и не собирался никого спасать».

* * *

…это были ее любимые цветы, я специально посадил перед домом, она говорила, родится девочка ― так и назовем, а родился мальчик, и я сказал: значит, следующая будет девочка.

…почему все такое красное.

…где я.

…у нее были любимые цветы, белые такие, весной запах был ― на всю улицу, она говорила, родится девочка.

…почему так больно.

…кто здесь.

…чей это голос.

…я ранен.

…Карага.

…что такое Карага.

…родится девочка ― так и назовем.

…я ничего не вижу.

…как я должен назвать девочку.

Амелия напряженно всматривалась в лицо Владимира. Прошло уже две недели после процедуры с FX и три дня ― после установки пакета «Голос», хоть что-то должно было импринтироваться, и сейчас она поймет, все ли сделала правильно. Потому что сейчас он приходит в себя.

Она скрестила пальцы на удачу.

Она выпила столько кофе, что руки тряслись, зато спать совсем не хотелось. Стоило бы дождаться утра и тогда проверить, но она знала, что не выдержит несколько часов неизвестности. Во всем комплексе осталась только Амелия и несколько ночных дежурных и охранников. К ней никто не заходил ― чувствовали, что гостям она сейчас не обрадуется. Сидели, смотрели в мониторы, пока она здесь умирала от ожидания.

«Давай же, давай же, давай же, ― повторяла она мысленно. ― Ну пожалуйста. Я же все сделала, я все для тебя сделала, и я все сделаю, ты будешь лучшим из всех, будешь таким, каким мечтал стать, таким, как мы мечтали. Я всегда буду рядом, только, пожалуйста, пусть все получится».