Текст книги ""Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Николай Басов

Свиток содержал наставления о том, как замечать, выслеживать, обезоруживать и при необходимости уничтожать темные сущности. Там было многое из того, о чем ушедший учитель никогда не рассказывал. За рисунками Ахиму открывалось понимание великой опасности, которой подвергается человек, обретший этот дар. Не все тени слепы. Некоторые замечают, что их видят, и стараются отомстить. Поэтому в свитке Ахим нашел несколько красноречивых изображений людей, оказавшихся во власти темных сил. Многое можно было узнать о них по внешнему виду, по лицам и фигурам, не подвергая себя опасности, то есть не доводя себя до такого состояния, чтобы видеть присосавшиеся к ним тени жутких ящериц. Особенно зримо эти следы зла проступали у людей к старости.

Многократно изучив наставления и запомнив наизусть все рисунки, Ахим все-таки предал свиток спасительному огню и облегченно вздохнул. К нему вернулось прежнее спокойствие. Он снова стал ложиться спать со всеми, утром ждал нежного поцелуя, чтобы проснуться, и проводил дни в обычных трудах, ухаживая за беспечными кроликами и показывая подрастающей детворе, как правильно раскладывать еще теплые яйца по корзинкам.

Однажды он спросил отца, который состарился на службе и благополучно вернулся с заставы, чтобы никогда уже больше туда не возвращаться, что он имел в виду, когда много зим назад говорил, будто Ахиму предстоит довершить подвиг, начатый дедом.

– Мне казалось, ты давно уже сам понял, – ответил отец, прилаживая к табурету новую ножку вместо подпиленной проказником-внуком, который сейчас стоял в углу и глотал горькие слезы обиды. – Ты обладаешь достаточными знаниями и умениями, чтобы начать подвиг Великого Объединения.

– Я?!

Ахим ждал чего-то подобного, но, когда услышал эти три слова, обращенные к нему, и не кем-нибудь, а самым близким человеком, он ощутил слабость в ногах и снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которому взрослые говорят, что отныне он достаточно вырос, чтобы стать хозяином собственной жизни.

Про Великое Объединение слышали многие. Разумеется, громко об этом не говорили, да и не все толком понимали, о чем идет речь в древнем пророчестве, но Ахим как раз понимал. Где-то в застенках замка существовал свиток, названный на древнем языке «Сид’э», то есть «Река времени». И в самом начале этого свитка говорилось, что «река времени течет единым потоком, пока не упрется в преграду, которую не сможет преодолеть, но не потечет, от нее вспять, а станет шириться и набираться мощи и тогда зальет собой все земли, и будет в силах людей заставить ее сделаться либо гибелью, либо спасением».

Большинство тех, кто слышал об этом, считали, что пророчество гласит о гибели Вайла’туна после разлива стремительной Бехемы. В детстве Ахим тоже боялся этой сказки, особенно по весне, когда многочисленные ручьи сбегали с холмов, собирались в одном каком-нибудь тенистом месте, куда не успели упасть лучи солнца, чтобы до конца растопить почерневший лед, и там образовывалась запруда. Ахим бросался на помощь природе и деревянным топориком прорубал во льду отводные канальцы, по которым талая вода бежала дальше, а запруда на глазах мелела. Как-то раз его застал за этим занятием дед. Когда Ахим объяснил ему, что не дает таким образом реке времени остановиться и все погубить, дед посмеялся в бороду и похвалил внука за сообразительность, однако с того дня стал вести с ним долгие разговоры, рассказывая о вабонах, его сородичах, о рыжих жителях леса, которых принято считать врагами, но которые таковыми вовсе не являются, и об обитателях далекой и прекрасной страны, лежащей далеко-далеко, позади болот и лесов, в огромной долине, откуда однажды и пришли сами вабоны.

– Но если там было так хорошо, – поинтересовался Ахим, – зачем мы оттуда ушли?

– Ты сейчас задал очень важный вопрос, – совершенно серьезно ответил дед. – Важнее ответа на него нет на свете ничего. И мы с тобой обязательно его найдем. А для начала ты должен знать правду о реке времени. Но только обещай мне, что не откроешь эту тайну никому, кроме своих сыновей.

– А у меня будут сыновья?

– Конечно, и не один.

– Хорошо, деда, обещаю…

И тогда он узнал, что сказка про реку времени называется иносказанием. Тот, кто писал ее, вовсе не имел в виду Бехему. Ведь не зря в конце говорится, что «в силах людей заставить ее сделаться либо гибелью, либо спасением». Запруда – это три народа, их Великое Объединение, которое становится огромной мощью, но все в итоге сводится к тому, как и кто этой мощью распорядится. Ведь есть люди добрые, есть злые, а есть вообще нелюди, только внешне сохранившие человеческий облик. И все они так или иначе стремятся к власти. Только каждый по-своему. Добрые люди живут надеждами, часто не видят угроз, которые необходимо незамедлительно устранять, они производят впечатление ленивых увальней, но в них живет большая сила, и несдобровать тому, кто покусится на их волю. Злые люди к власти стремятся, но не сами. Потому что все их желания и устремления порабощены нелюдями, которых, разумеется, меньше всех, но которые действуют сплоченно, продуманно, жестоко и неторопливо. Настолько неторопливо, что многие их вреда просто не замечают.

Дед говорил просто, Ахим многое понимал или думал, что понимает. Хотя настоящее прозрение случилось с ним гораздо позже, незадолго до разговора с отцом, когда тот упомянул подвиг Великого Объединения. Добрые, злые и нелюди присутствовали в каждом из трех народов. Первые наивно и безуспешно стремились к общему благу, вторые – к благу для себя, а третьи – к разрушению всех благ, поскольку только тогда они могли утолять свою жажду. В прямом и переносном смысле. Нелюди, или, как теперь Ахим называл их, «темные сущности», нуждались в постоянном питании. Но поскольку обычная пища не могла пойти им на пользу, они черпали силы из тех, кто им их отдавал, сам об этом не подозревая. Больше всего сил им придавали ненависть и страх. На примере вабонов и шеважа это было более чем очевидно: соседи ненавидели и боялись друг друга. От зимы к зиме. Много зим. Столько, что никто уже и не вспомнит, с чего все началось.

Никто, но только не геволы. Они помнили. Их было мало, очень мало. Но они жили среди всех трех народов, знали общий язык – кен’шо, как назвали его шеважа, или кенсай, как называли его вабоны, или канитель, как называли его венедды, имели общие цели и обладали схожими навыками. Обо всем об этом Ахим узнал у Наставника, с которым не виделся чуть ли не с самой кончины деда, а тут заснул после шуточной, но оттого ничуть не менее возбуждающей битвы с женой, и ему приснилось, будто Наставник сам встретил его на крыльце своего Дома, чего обычно никогда не бывало, и предложил пройтись до горевшего невдалеке костра.

В Нави стояла ночь.

У огня грели руки двое. Когда Ахим подошел к ним, то заметил, что Наставника поблизости больше нет.

Один из двоих был одет в грубые шкуры и гордо выставлял напоказ огненно-рыжую шевелюру. Второй отличался высоким ростом, был светловолос и бородат, а его широкие плечи и грудь распирали простую домотканую рубаху до колен, подпоясанную красным поясом, какие носили и у вабонов; из-под рубахи красиво переливались в отблесках костра широкие черные штаны из незнакомого Ахиму легкого материала, заправленные в короткие, прекрасно сшитые сапоги на тонкой подошве и с загнутыми кверху мысками. Оба выглядели безоружными. Ахим обменялся с незнакомцами кивками и сел к огню.

Молчание затягивалось. Казалось, они ждут кого-то, кто поможет им начать разговор, ради которого они здесь собрались. Ахим не выдержал первым. Он поймал взгляд светловолосого бородача и, подбирая слова, сказал, что не хочет проснуться, так и не узнав, к чему все это. Бородач одобрительно наклонил голову. Рыжий в знак согласия поднял обмотанную кожаным ремнем руку и сказал, что его имя Гел и что он сын Немирда и вождь клана Тикали. Ахим назвал себя, причем решил, что сейчас как раз тот случай, когда можно открыть оба имени. Бородача звали Человрат.

– Что происходит? – спросил Гел.

– Нас призвали, – спокойно сказал Человрат.

– Что это значит? – не утерпел Ахим, у которого, как и у шеважа, было больше вопросов, чем ответов.

Человрат подобрал палку и поковырял костер. В черное небо потянулась стайка оранжевых искр.

– Думаю, это значит, что мы должны действовать сообща, – предположил он, хотя и не слишком уверенно. – Я никогда не встречался с таким, как вы…

– А я повидал немало илюли, – усмехнулся Гел. – А ты, Ахим, ты убивал моих людей?

– Мой отец раньше служил на заставе. Мне не довелось. Так что перед твоим народом я чист. А ты, Гел?

Рыжий замялся.

– Я готовил нападения на заставы. Я отправлял моих воинов побеждать. Я собрал под своим началом почти все кланы Леса…

– …но сам ты давно не сражался, – подсказал Человрат, глядя в огонь. – Поэтому тебя и призвали. Ты тот, кто сможет начать Объединение.

Гел ударил кулаком о кулак и встал с пня, на котором сидел. Чувствовалось, что он сильно нервничает. Обойдя вокруг костра, он снова сел и заговорил, торопливо подыскивая нужные слова:

– Все равно я отказываюсь понимать! Мы ведь просто спим. Я скоро проснусь, и никого из вас не будет. Я уже три раза видел во сне это место, но всегда приходил сюда один. Сегодня появились вы. Я даже не знаю, существуете ли вы на самом деле. Какое Объединение? Кому оно нужно? Почему именно я должен его начинать?

Ахим ждал, что Человрат снова возьмет на себя роль старшего в их разговоре, однако бородач только неопределенно пожал плечами и перевел взгляд с костра на Ахима.

Ахим проснулся и долго лежал, рассматривая старые балки потолочных перекрытий. Он живо представлял себе двух других собеседников, которые точно так же пробуждаются от сна, растерянные, разочарованные недосказанностью, обиженные на него за бегство от ответа.

Впервые в жизни он пересказал весь сон у костра отцу. Раньше он никогда не открывал ему подробностей своих ночных странствий: когда он был маленьким, отца подолгу не было рядом, а когда отец вернулся, он слишком вырос, чтобы говорить с ним на эти темы. Но сейчас ему был необходим совет.

– Я рад, что ваша встреча состоялась. – Отец положил ему руку на плечо и усадил за стол. – Теперь ты знаешь, кто твои друзья. Втроем вы должны сделать все, чтобы исполнилось пророчество и наши народы вновь стали единым «потоком». Подумай над ответами, которые тебе предстоит дать этому Гелу. Когда ты будешь готов, постарайся вернуться в тот же сон, в то же место, как будто не просыпался. Никто из них тогда и не заметит, что ты их покидал. Это проще, чем ты думаешь.

– А ты можешь тоже войти в мой сон?

Отец задумчиво посмотрел ему в глаза.

– Последний раз, когда я там был, – сказал он, – твой бородатый друг тыкал в меня палкой и выбивал искры…

И вот, по прошествии многих зим, Ахим слушал далекий лай собаки и размышлял о том, как будут развиваться события теперь, после первого шага к примирению, шага, сделанного даже не им, хотя по его непосредственному наущению.

Исход зависел от Демвера Железного, от того, как он себя поведет на встрече с посланниками шеважа, что им скажет, будет ли высокомерен или сдержит свой начальственный гонор, от того, какие ему зададут вопросы и что он на них ответит, наконец, насколько правильно и твердо выдвинет свои встречные требования. Гел обещал Ахиму, что сам будет на той встрече. Но будет, разумеется, не один. И решение будет принимать тоже не один. Поэтому просил, чтобы посланник вабонов был и птицей высокого полета, и умеющим, если надо, низко приседать. Тем ли человеком оказался Демвер? Ахим, простой сторож, видел его несколько раз, да и то издалека, когда он приезжал со свитой на встречу с главным из своих «кошельков» – доверенным ростовщиком замка Томлином, хозяином Ахима. Впечатления поэтому он никакого не произвел, кроме разве что внешнего лоска и уверенности в своей силе. Сын Демвера, Гийс, иногда сопровождавший отца, нравился Ахиму гораздо больше, но он еще не был готов взвалить на свои юношеские плечи такую ответственность. Да и едва ли его бы кто послушался. Если что-то пойдет не так, разумеется, у геволов было в запасе несколько параллельных ходов, однако Ахиму уж больно не хотелось думать о необходимости их применения. Падение власти Ракли не должно стать напрасной жертвой. Бегство из отчего дома умного паренька Хейзита со всем своим семейством не должно закончиться крушением последних надежд и гибелью. Преодоление стремнин Бехемы и далекие, полные опасностей странствия отважных друзей Локлана не должны привести их обратно в Вайла’тун раньше отведенного времени. Дерзкая вылазка отряда венеддов под предводительством Яробора не должна стать последней. Ахим слишком долго и кропотливо готовил, вынашивал и воплощал со своими единомышленниками эти внешне никак не связанные между собой события, чтобы в итоге хвататься за них по очереди как за спасительные соломинки.

Он подбросил поленьев в очаг и стал чего-то ждать. С утра у него было предчувствие. Появление гонца от шеважа и почти одновременно с ним гонца из замка его не рассеяли. Значит, оно относилось к чему-то другому.

Когда строишь планы, невольно думаешь о тех, кто случайно или сознательно способен их разрушить. А разрушителей во всех уголках Торлона хватало. Некоторые действовали очень четко и согласованно. Не зная наверняка о том, что существуют люди вроде Ахима, они словно догадывались об этом и плели свои хитрые козни – расчетливо, жестоко и успешно. Кого-то из них удавалось остановить, хотя бы на время. К примеру, если все пошло по-задуманному, сейчас один из них корчится в замке от сильнейших болей в животе и мечтает о том, чтобы побыстрее умереть. Умереть ему вряд ли дадут, но несколько дней без его постоянных козней станут полезной передышкой для других звеньев цепи, тянущейся из этой старенькой неприметной сторожки.

Ахим улыбнулся. Знал бы Томлин, кого берет себе в услужение. Тихий и скромный Ахим был присоветовал хозяину все тем же Рикером, конюхом, который теперь запанибратски наведывался к нему по поводу и без повода помолоть языком да поделиться новостями, с опозданием доходящими до его конюшни. Томлин в то время как раз подыскивал себе охрану, и Ахим понравился ему своей нетребовательностью к содержанию и непоколебимым спокойствием. Разумеется, он подверг старика обычным испытаниям, поскольку искал все-таки не сиделку, а человека, умеющего обращаться с оружием, и Ахим не моргнув глазом сперва отлупил в рукопашном поединке двух уже принятых на службу молодых охранников, с которыми Томлин после этого быстро и без сожаления расстался, а потом показал себя весьма метким стрелком из собственного, видавшего виды арбалета. Почему фолдит, у которого свой торп, семья и большое хозяйство, ни с того ни с сего решил пойти на старости лет в сторожа, Томлина совершенно не интересовало. Он принял Ахима и, вероятно, сразу позабыл о нем. А напрасно. Рикер, с которым Ахим был знаком через одного из своих сыновей, проявил больше внимательности и, когда они отмечали в сторожке его назначение, задал этот вопрос. Ахим, беспечно подливая собеседнику домашнего крока, ответил, что, мол, устал от такой жизни, от постоянной суеты и неотложных дел и хочет пожить в одиночестве. В торпе и без него хватит рук, чтобы поддержать и преумножить нажитое. К этому разговору они больше не возвращались.

Почему на самом деле Ахим в один прекрасный день принял решение переселиться поближе к дому богатейшего из жителей Вайла’туна, знал только он. Все последнее время он посвятил тому, чтобы постараться определить на всем пространстве Торлона то место, где сосредоточено наибольшее зло. Изначально он, как и многие, полагал, что таким местом окажется замок. Однако наблюдения, размышления и даже некоторые вычисления привели Ахима к выводу, что замок играет крайне важную роль, но некогда главенствующее положение уже несколько зим как им утеряно. Управление же передано в другие руки. К счастью, эти руки оказались не в Айтен’гарде, Обители Матерей, куда он едва ли получил бы когда-нибудь допуск. Разумеется, благодаря Нави, ставшей для него второй жизнью, он постепенно свел нечто вроде дружбы с некоторыми тамошними наставницами и послушницами и уж во всяком случае знал теперь об этом месте побольше любого мужчины, однако явный вход за его высокие стены был ему закрыт.

Размышляя дальше, Ахим понял, что поиски можно значительно сузить, если понять, что все плохое в этом мире держится на двух вещах – власти и деньгах. Власть – это сила, а она с незапамятных времен была, совершенно очевидно, в распоряжении тех, кому подчинялись мерги и сверы. Раньше этого было достаточно. Теперь же даже власти, чтобы поддерживать себя и укрепляться, приходилось идти в добровольную зависимость к тем, у кого были средства, чтобы ей помочь: к богатым торговцам, заинтересованным в еще большем упрочении своего положения и гарантиях определенных свобод. Так Ахим вышел на Скирлоха, которому принадлежала по меньшей мере половина лавок на рыночной площади. Но и Скирлох, как скоро удалось выяснить через доверенных людей, не в состоянии позволить себе того, что позволено его партнеру по нескольким предприятиям, Томлину. При этом Томлин не был даже торговцем. По сути своей он вообще был никем. Просто у него было очень много силфуров, и он умел их постоянно преумножать.

Один знакомый Ахима в Нави, сладкоголосый песенник и поэт по имени Ривалин, которого, как он с удивлением случайно узнал, уже вторую зиму нет среди живых, рассказал ему о том, что иногда к Томлину заглядывают особо приближенные люди из замка, такие, например, как Олак, преданный слуга Локлана, единственного сына Ракли. Ривалин одно время гостил в поместье Томлина на правах шута для подрастающего наследника, которому нравились его многословные песни о героическом прошлом вабонов. В силу своей природной наблюдательности поэт быстро сообразил, что целью этих посещений всегда является одно и то же: получение значительных сумм денег. Разумеется, взаймы. Он даже выяснил, что в зависимости от статуса просящего Томлин ввел какую-то хитрую систему подсчета долгов, при которой большинству должников приходилось в итоге возвращать больше, чем они брали. Как такое возможно, ни Ривалин, ни Ахим представить себе не могли, однако именно эта система позволяла Томлину называться ростовщиком, то есть заставлять деньги расти. Едва ли он брал что-нибудь сверху со своих высоких заемщиков, однако всех остальных он без зазрения совести превращал в «дойных коров», по образному выражению все того же Ривалина.

Чем больше Ахим узнавал о жизни в поместье Томлина, тем крепче становилась его уверенность в том, что именно здесь суждено произойти главным событиям задуманного им плана, если, конечно, он доведет его до конца. И первым делом нужно устроиться к богачу хоть грядки копать, хоть одежду шить, хоть на кухне помогать. Причем и это, и многое другое Ахим умел, и умел неплохо. Просто так получилось, что в то время, когда сын Ахима вспомнил про своего приятеля Рикера, служившего там конюхом, Томлину понадобился сторож. Сторож так сторож. Ахим постарался и получил место. Оно ему подходило как нельзя лучше, поскольку позволяло, с одной стороны, быть в непосредственной близости от ростовщика и его небезынтересного семейства, а с другой – находиться вдали от посторонних глаз прочей прислуги, быть может, кто знает, излишне преданной своему хозяину. Ради этого он с готовностью тряхнул стариной и показал, что значит скромный фолдит, привыкший рассчитывать исключительно на свои силы. Драться его учили и дед, и отец, и жизнь, а стрелять из арбалета он умел, сколько себя помнил. Если все это делать сызмальства, то и после шестидесяти зим навыки не пропадут, а только упрочатся, как кожа на пальцах в тех местах, которыми изо дня в день держишь орудия труда.

Домашние отпустили Ахима без лишних расспросов. Он всегда отличался независимостью мышления и поступков, да и успел к этой поре сделать немало, чтобы торп жил и процветал стараниями повзрослевшего и расплодившегося на радость жене потомства. Она-то и оставалась там теперь за старшую, чем была горда и польщена, поскольку муж в силу большой разницы в возрасте всегда обращался с ней как с несмышленой девочкой. Отныне у нее была своя жизнь, свои заботы, а он мог позволить себе заняться делами поважнее, чем понукать детей да потакать внукам.

Оказавшись в итоге там, куда стремился, он скоро понял, что должен был стремиться сюда еще сильнее. Одна жена Томлина чего стоила! Ахим сразу же узнал ее: именно так издревле было принято изображать олицетворение на земле омерзительной повелительницы насильственной смерти Квалу – в виде пучеглазой совы с кривым коротким клювом и такими же лапками. Звали ее не менее противным именем Йедда, говорившим Ахиму о том, что ее родители, когда думали, как назвать дочку, решили выделить ее из общей массы и подчеркнуть принадлежность к чему-то инородному, отличному от вабонов. Увидев ее впервые, он стал судорожно присматриваться, будучи уверенным в том, что заметит позади нее уже хорошо знакомую ему тень ящерицы на задних лапах. Ничего подобного он ни в тот раз, ни впоследствии не заметил. Это поначалу показалось Ахиму странным. Навыков он не утерял, так что никакие темные сущности этой выразительно-гадкой женщиной явно не управляли.

То же самое касалось самого Томлина, который внешне производил гораздо более приятное впечатление. Правда, он был узкоплечим и сутулым, что при довольно высоком росте делало его похожим на другую птицу – аиста, а длинный нос с горбинкой только усиливал сходство, однако по сравнению с женой он мог бы прослыть писаным красавцем. Всегда надменный взгляд из-под густых бровей Ахим счел наигранным. Умея заглядывать в суть людей, он видел, что Томлин совершенно не уверен в себе, многого боится, а больше всех – свою драгоценную половину, которая тоже прекрасно это знала и вертела им как хотела.

Их единственный отпрыск по прозвищу Павлин, которое он получил от ровесников за постоянную манеру пыжиться, напускать на себя важный вид и пытаться выглядеть взрослым, то есть гораздо старше своих шестнадцати зим, больше всего на свете не любил, похоже, закрывать рот, отчего Ахим поначалу вообще счел его не совсем нормальным. Отчасти, вероятно, так оно и было, хотя говорить парень умел довольно сносно, а при виде любой миловидной женщины, не говоря уж о юных девушках, которые пытались обходить его стороной, превращался в птицу-соловья, правда, с дурным запахом из распахнутого клюва. Сколько Ахим ни присматривался, ничего оформленного за Павлином не волочилось, так, разве что смутные полутени, которые вполне могли быть обычным обманом зрения, что с Ахимом тоже иногда случалось.

Зато кто буквально поразил его при первой же встрече, так это неопределенного возраста помощник Томлина, которого звали почему-то женским именем Сима и который сам по себе был воплощением ящерицы: с бесцветными, навыкате глазами, не такими, разумеется, как у Йедды, но заметно выпуклыми, а главное, с огромными черными зрачками, иногда, казалось, закрывающими собой все пространство часто слезящихся белков. Следом за ним двигалась чудовищных размеров тень, которая запросто могла бы довольствоваться не одним таким тщедушным во всех отношениях заморышем, а управлять сразу дюжиной ему подобных. Но он был у нее один, и тень это вполне устраивало, из чего Ахим сделал вывод, что человек этот заслуживает более чем пристального внимания. Если его хватает на каждодневный прокорм подобной сущности, каким же темным должно быть его нутро!

Главное строение в поместье Томлина было сложено из камня вперемежку с бревнами и всей своей конструкцией походило на небольшую башню. Позади нее текли спокойные воды обводного канала, а в некотором отдалении лежал не слишком-то оживленный мост. Сюда вообще мало кто заходил. Тем более случайно. Из своей сторожки, укрытой среди деревьев начинавшегося тут же леска, который никто не отваживался называть Пограничьем, хотя, если проследовать по нему вглубь, можно было легко убедиться, что он составляет с Пограничьем одно целое, так вот, из своей сторожки Ахим хорошо видел и все, что делается на канале, и мост, и башню с прилегающими к ней другими избами и теремами. Отсюда он мог частенько наблюдать всегда неожиданные появления спешащего куда-нибудь или откуда-нибудь Симы, а иногда, под видом оплаченной заботы, успевал выйти ему навстречу и невзначай обменяться несколькими ничего не значащими словами. Собеседником Сима был никудышным, старого сторожа замечал разве что краем черного глаза, однако Ахим не тушевался и не опасался произвести впечатление слишком настырного собеседника. Ему было важно оказаться поблизости от Симы и постараться прочувствовать этого человека или то, что от человека в нем осталось. Как он и предполагал, почти ничего. Сима был раздираем противоречивыми идеями и желаниями, кого-то жалел, кого-то хотел убить, был страшно испуган неведомо чем и при этом воплощал собой полнейшую наглость и бессовестность. После нескольких встреч с ним и двух-трех ответов, полученных на невинные вопросы, Ахим уже не мог отделаться от ощущения, что Сима – один из тех, кто подлежит скорейшему уничтожению во имя Великого Объединения. Случившийся накануне скандал с его исчезновением обнадеживал, однако Ахим не верил в то, что задача разрешится так просто и сама собой. Сима рано или поздно обязательно вернется к своему благодетелю, и тогда кому-то придется брать на себя ответственность и устранять его по-настоящему. Предварительно Ахим имел несколько разговоров у костра со своими собратьями по Нави, однако ни Гел, ни Человрат ничего по поводу Симы сказать не могли. Зато однажды к ним подсел невесть откуда взявшийся Ривалин и стал напевать свои странные, не слишком складные песенки, одна из которых рассказывала о мальчике, что…

 
…Женского имя достоин.
Встал бы с колен, оказался бы воин.
Но прозябает он в доме богатом.
Сын от отца, ни на ком не женатом.
Думает он, что отца погубил.
Свиткам он брат и заложник чернил…
 

Стих этот звучал поначалу по меньшей мере невнятно, однако Ахим почему-то его запомнил, а наутро, когда проснулся, начал узнавать через свои доверенные источники в замке и других местах, какой смысл могли скрывать совершенно на первый взгляд разрозненные слова. Постепенно из получаемых сведений у него в голове стала складываться более чем занимательная картина.

Оказалось, что этот Сима действительно явился причиной гибели сперва матери, умершей при родах, а затем и отца, которого он считал родным, что не мешало ему его ненавидеть. Судя по песне, настоящим его отцом был человек, ни на ком не женатый и рождавший его братьев – свитки, то есть рукописи, хроники, то есть какой-то писарь. Как недавно посчастливилось выяснить Ахиму, не «какой-то», а самый что ни на есть главный, который мог сделать «заложником чернил» не только своего родного сына, но и любого обитателя Вайла’туна. Речь шла о Скелли, главном писаре замка, уже давно обладавшем тайной, но оттого ничуть не менее страшной властью над всеми, кто из корысти или по неопытности попадал в его прочную паутину интриг и изощренных заговоров. Скелли был истинным пауком, и паутина его растягивалась от замка во все нужные ему стороны, достигая и поместья Томлина, где жил его сын, и Обители Матерей, куда он удачно пристроил преданную ему женщину по имени Иегота, и каждого из домов эделей, которым он своей волей даровал этот титул, что зачастую, если не сказать всегда, сопровождалось необходимостью вносить соответствующие изменения в старинные свитки. Теперь Ахиму предстояло принять решение, с кого из обнаруженных врагов начать их незамедлительное уничтожение. Потому что иного выхода, чтобы расчистить путь для Великого Объединения, ни у него, ни у его сторонников не было.

Как водится в подобных случаях, подсказка появилась сама, откуда ее никто не ожидал. Ахим стал прикидывать, где у него находятся наиболее доверенные люди. Очень не хотелось, создав свою сеть близких по духу друзей и приготовившись к решительным действиям, с первых же шагов наделать ошибок. Поэтому он отпросился на два дня у распорядителя в поместье Томлина, сказал, что, мол, как изначально договаривались, должен отлучиться и проведать своих, но что обязуется к исходу второго дня быть на месте; распорядитель не слишком охотно, но в положение старика вошел, тем более что Ахим незадолго до этого оказал ему некоторую услугу, согласился его отпустить, однако велел вернуться не к вечеру, а до обеда, потому что хозяин сам будет в разъездах все это время, но после обеда может его хватиться. Он конечно же перестраховывался, поскольку сторожка, насколько знал Ахим, ни на мгновение не будет пустовать: туда посадят одного, а то и двоих ребят из внутренней охраны, которая теперь насчитывала больше дюжины человек, так что отсутствия старика никто даже не заметит. Но распорядитель на то и распорядитель, чтобы все было как следует, чтобы все сидели на своих местах и не проявляли излишнюю самостоятельность. Он когда-то служил в замке и с тех пор считал главным на свете порядок, обеспечивающий простоту и правильность жизни.

Ахиму, собственно, хватило бы и одного дня. Два он просил на всякий случай. Получил полтора – вот и славно. Собрав в дорогу мешок, больше для вида, потому что кто же поверит, что он пойдет домой с пустыми руками, Ахим отправился прямиком на встречу со своими единомышленниками. Место это было выбрано им заранее, незадолго до окончательного его утверждения в должности сторожа. В черте Вайла’туна, но подальше от Стреляных стен, внутрь которых и раньше-то не всегда удобно было проходить, а тем более сейчас, когда к власти пришли виггеры, первым делом ужесточившие охрану всего, чего только можно. В избе этой никто одно время не жил, но все знали, что принадлежит она одному из самых уважаемых в здешних местах вабонов – оружейнику Ротраму. Сам он тут почти никогда не появлялся, предпочитая уютное жилье где-то там, за Стенами, поближе к рыночной площади, однако здесь он некоторое время жил, когда вынужден был после смерти отца и гибели братьев оставить родной торп и обустраиваться по-новому.

Ахим был постарше Ротрама и знал его с самого что ни на есть детства. Особенно дружны были их отцы. Торп семейства Ротрама находился в низине, поблизости от изб других, отдельно живущих фолдитов, в прямой видимости из торпа Ахима, до сих пор стоявшего на вершине пологого склона, вдали от соседей. Отец Ротрама разводил лошадей, что было довольно опасным занятием, чреватым обвинениями в неподчинении принятым порядкам и вообще – власти замка, и терпеть не мог сборщиков оброка, которые либо тоже обходили его стороной во избежание рукоприкладства, либо заявлялись с целым отрядом вооруженных виггеров. Завидев с холма приближающуюся толпу, Ахим с братьями хватали всегда стоявшее наготове оружие и мчались бегом по склону туда, где уже собиралась другая, дружественная толпа, называвшаяся «игрушечным войском», которым командовал Ротрам. Именно те жаркие стычки с хорошо обученными, хотя и не слишком радивыми воинами научили Ахима достойно пользоваться приемами рукопашного боя и быстро перезаряжать арбалет. Вспоминая те веселые времена, он до сих пор улыбался и по-хозяйски потирал многочисленные шрамы, оставшиеся ему в награду за стремление к всеобщей вольнице.