Текст книги ""Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Николай Басов

Занятия грамотой и просто разговоры с ним темными ночами в обществе древнего филина дали Фейли больше, чем все предыдущие годы упорных тренировок тела и духа. Вскоре выяснилось, что его подозрения по поводу творящихся в замке беззаконий и козней – не выдумки обиженного на судьбу ребенка, а нечто, о чем догадываются и за чем наблюдают издалека не только они с Харлином. Харлин оказался проповедником почти никому не известного и тщательно скрываемого от посторонних глаз культа Эригена. Молва считала Эригена изгоем, предавшим дружбу с легендарным Дули и тем обрекшим последнего на верную гибель на Мертвом болоте. Харлин придерживался иного мнения и превозносил Эригена как первую жертву заговора против истинного героя. Тому существовали письменные доказательства, однако Харлин по понятным причинам не открывал их даже ближайшим своим последователям, коих у него было не так уж мало. Фейли, правда, знал лично только двоих, которые сейчас несли службу на разных заставах Пограничья.

Интересно, как поворачивается судьба! Бегство с объятой пожаром заставы свело его с подмастерьем строителя. Думающего паренька стоило попытаться обратить в свою веру. Он и предпринял несколько заходов, но так ничего путевого и не добился. А потом оказалось, что Хейзит сам когда-то был учеником Харлина, однако старик по каким-то соображениям не стал приоткрывать перед ним завесу своего основного предназначения. Об этом он узнал от Харлина, когда навестил его накануне, расставшись на рыночной площади с Мадлохом. Вместе они решили, что с Хейзитом все же имеет смысл осторожно поговорить. Харлин так и сказал: «Парень далеко пойдет. Так пусть он пойдет с тем, что знаем мы, и добавит к этому то, чего мы пока не знаем». Что поделать, он любил выражаться путано. Сперва в таверну наведался Харлин и не нашел ничего лучшего, как заинтриговать Хейзита упоминанием о пророчестве. Теперь, если Велла передаст брату предложение Фейли о встрече, это должно привлечь его внимание.

Вот бы еще заранее понять, в каких отношениях Хейзит с нынешними хозяевами замка. Уж больно деловым, если не сказать, озабоченным вернулся он оттуда на телеге Исли, груженной, правда, обыкновенной глиной. Похоже, ему дали какое-то важное задание. В разговоре с Фейли он умолчал о его сути, но было заметно, что оно крайне его занимает. Примечательно и то, что он вскользь обмолвился, что не понимает Ракли, который упустил из виду необходимость отправить хоть какую-нибудь весточку эльгяр, пребывающим в опасном неведении на других заставах. А примечательна эта обмолвка в двух отношениях: во-первых, она красноречиво доказывает, во всяком случае, для Фейли, что Ракли мало переживает о судьбе остальных застав, как если бы он наверняка знал, что им ничего не угрожает; во-вторых, очевидно, что это упущение смущает самого Хейзита, хотя и не настолько, чтобы очертя голову бросаться обратно в замок и требовать пересмотра отданных при нем приказов. Об этом как раз и можно будет при случае поговорить с Хейзитом в присутствии Харлина. Если, конечно, Велла не забудет о его просьбе. Ах, Велла, Велла! Как жаль, что первой ты повстречалась Фокдану! Глядишь, сейчас многое было бы по-другому.

Что именно могло бы быть по-другому, Фейли не стал уточнять даже мысленно. В одной из ранних своих проповедей Харлин говорил о тщетности желания повернуть жизнь вспять и о необходимости воспринимать ее такой, какова она есть. Тогда Фейли эта истина показалась чересчур очевидной, чтобы посвящать ей отдельную беседу с вполне взрослым учеником. Теперь же, бредя между разноцветными домами обитателей Малого Вайла’туна, он едва ли был с ней согласен. Что он сделал не так? Какой его шаг получился ложным? Отчего никогда прежде он не заглядывал в таверну «У старого замка»? Дом Харлина находился от нее совсем рядом. Причем дом, судя по рассказам Харлина, заново выстроенный не кем-нибудь, а отцом Веллы и Хейзита. Нет, кажется, они вместе с Харлином все-таки сиживали там несколько зим назад, но тогда никакой девушки не было и в помине. Или была? Сколько ей самой-то зим? Пятнадцать? Семнадцать? Едва ли больше. В таком случае, ему не следует себя винить: в ту пору она была еще совсем ребенком и не могла заинтересовать никого, кроме разве что сердобольных монахинь из Айтен’гарда, Обители Матерей.

Фокдану в этом смысле повезло больше: он застал тот период, когда она еще не перестала быть ребенком в душе, но уже превращалась в женщину внешне. И, судя по его рассказам, оказалась созданием не только привлекательным, но и влюбчивым. Дорого бы Фейли дал, чтобы провести с ней хотя бы один из вечеров, живописно описанных Фокданом, когда они коротали ночи у костра. На заставе эти его воспоминания не вызывали у Фейли ничего, кроме снисходительной улыбки, которой обычно награждают поглупевшего от любви товарища его более рассудительные друзья. Теперь же, воочию увидев предмет чужих переживаний, Фейли мог разве что грустно вздыхать. Даже если бы он знал, как общаться с юными девушками и завладевать их живым воображением, все равно не стал бы этим пользоваться. Бедняга Фокдан не заслужил такой подлости. И пусть в своих рассказах он давал понять, что сознательно отрекся от продолжения каких-либо отношений с маленькой Веллой, а сейчас еще и вынужден снова покинуть ее, ведомый чувством долга, Фейли ни за что не перейдет ему дорогу.

– Смотри, куда идешь! – отвлек его от размышлений грубый оклик эделя, горделиво проезжавшего мимо на великолепном коне под желто-красной полосатой попоной.

Фейли вовремя вспомнил, что изображает горбатого старика, и не стал возмущаться. Он лишь невольно прикрылся палкой, словно ожидая удара, и бросил на всадника недобрый взгляд из-под капюшона.

Эдель был ему незнаком, но он на всякий случай запомнил дорогой зеленый камзол, новенькую серебристую кольчугу, длинный нос с горбинкой и надменные глаза под прямым разлетом густых бровей. Едва ли этот наглец обрадуется их следующей встрече, если ей суждено случиться. Кричать на немощного старика – последнее дело, каким бы прославленным ни был твой род. Жаль, что подобные типы, как правило, избегают разборок с теми, кто готов за себя постоять.

Эдель неторопливо скрылся за углом пекарни, оставив после себя тонкий аромат духов. Фейли сплюнул. Он привык считать, что с природными запахами борются исключительно те, кому приходится скрывать собственное зловоние. Лучше бы мылись почаще! Кстати, ему самому не мешало бы испросить у Харлина разрешения воспользоваться лоханью и мылом. А еще вернее – сходить на реку и как следует искупаться. Лишь бы не попасться на глаза кому не следует.

Вот и дом писаря. Рановато, конечно, его будить, но ничего не поделаешь, сам виноват: по привычке обязательно запирает на ночь дверь на засов.

Фейли осторожно постучал концом палки в прикрытую ставню. Условным стуком, как договаривались: четыре длинные паузы, три короткие.

Никто не ответил.

Фейли повторил попытку, поглядывая на окна ближайших домов. Харлин не любил, когда о некоторых его гостях знали посторонние. В особенности соседи. Для них он был старым, выжившим из ума писарем, до сих пор не разучившимся разве что переносить слова на выдолбленную кожу свитков. Собственно, Харлин и жил-то тем, что писал под диктовку послания на свитках, которые сам изготавливал и по дешевке продавал.

Внутри дома послышались шорохи. Недовольно крикнула разбуженная птица. Фейли подошел к двери и прислушался. Дважды коротко постучал. Дверь приоткрылась, и голос из темноты прошамкал:

– Когда ты торчал у себя на заставе, нам было спокойнее.

Фейли ничего не оставалось как прошмыгнуть внутрь. Здесь царил не только кромешный мрак, но и удушливо затхлый воздух, в котором смешались запахи дубленых шкур, пыли и птичьего помета.

– Я все-таки поговорил с Хейзитом.

Не видя вокруг себя почти ни зги, Фейли знал, что стоит в узких сенях, откуда можно пройти в не менее душную комнату, где обитал хозяин дома, или подняться по приставной лестнице на более или менее приспособленный для жизни чердак с низким потолком, под которым приходилось чуть ли не ползать на четвереньках. Но зато там была постелена мягкая солома, а сквозь щели в крыше проникал ветерок с улицы.

– Потом расскажешь, – почувствовал он на запястье крепкие пальцы Харлина: старик словно лишний раз проверял, тот ли он, за кого себя выдает. – Отоспись, пока снова дождь не пошел. А дождь будет наверняка: у меня всю ночь кости ломит.

Он даже не дал себя поблагодарить за столь своеобразное гостеприимство и удалился, прикрыв дверь. Фейли же недолго думая взобрался по скрипучим ступенькам лестницы, улегся на солому и с наслаждением вытянул ноги. Лежа на спине с закрытыми глазами, попробовал заснуть, однако сон не шел. Очевидно, того короткого времени, что он продремал за столом в таверне, хватило, чтобы его привыкшее к лишениям лесной жизни тело восстановило израсходованные за день силы.

Однако когда Фейли вновь открыл глаза, весь потолок над ним был пронизан косыми солнечными лучами. Как же так? Неужели он все-таки продрых до полудня? Если судить по отчаянной пустоте в желудке, то да, последний раз он ел целую вечность назад.

Но первым делом, спустившись, точнее, чуть не кубарем скатившись по не успевшей даже скрипнуть лестнице в сени и добежав до общей уборной, расположенной в закутке между соседними домами, он с наслаждением справил нужду. «Вот чем хорошо пиво, – думал он, заглядывая через опущенные руки в глубину сточной ямы, – пьешь в охотку и избавляешься с радостью!»

Когда он вышел, ему на смену явилась жена пекаря, нестарая, но уже дородная женщина с лукавыми глазами. Фейли уступил ей дорогу, но обмениваться любезностями не стал: подобные матроны, уж слишком охочие до общества мужчин, вызывали в нем оторопь.

– Не пора ли проветрить дом, вита Харлин? – поинтересовался он, осторожно заглядывая в обиталище писаря.

«Обиталище» – иначе и не скажешь. Покосившийся от старости стол у занавешенного пыльной мешковиной и никогда, даже летом, не открывавшегося окна; два грубо сколоченных стула с треснувшими спинками и шатающимися ножками; большой потертый сундук, служивший одновременно вместилищем всякого рванья и кроватью хозяина. Очерченный закоптелыми камнями полукруг у боковой стены, внутри которого лежали давно не поджигавшиеся угли, с нависшей прямо над ними жестяной воронкой дымохода. Рядом с этим подобием очага – на удивление ровная стопка тщательно выделанных кроличьих шкурок; и всюду, где только можно и нельзя, – пузырьки с разноцветными чернилами, заточенные, перепачканные и переломанные палочки для письма, мешочки с присыпкой и свитки, свитки, свитки. На почетном месте, в углу, справа от стола висела проржавевшая до состояния хрупкости большая клетка, в которой на новенькой деревянной жердочке, явно прилаженной совсем недавно кем-то из его немногочисленных последователей или учеников, гордо восседал слепой филин, не имевший ни имени, ни возраста. Харлин любил рассказывать историю, давно ставшую легендой, о том, как его далекий-далекий пращур поймал эту птицу на равнине, теперь занимаемой Вайла’туном. Рассказывал он ее вкрадчиво, исподволь наблюдая за слушателем и радуясь изумленным восклицаниям, когда до собеседника доходил смысл повествования. А разве вы думали, что Вайла’тун был здесь всегда, как бы спрашивал его рассеянный взгляд? И Харлин не без удовольствия пускался в еще более пространные рассуждения о значении степи для древних вабонов, охоте на филинов, почитание которых было со временем позабыто, и о смысле жизни вообще. Сейчас филин отрицательно крутил головой и недовольно хохлился, будто в ответ на предложение Фейли.

– Свежий воздух вредит свиткам, – наставительно прошамкал Харлин, сидевший за столом спиной к двери и что-то писавший. – Что сказала тебе Эльха?

– Кто? – не понял Фейли.

– Эльха, жена простофили пекаря. Только не говори, что не встретил ее на улице. – Спина писаря задрожала от беззвучного смеха.

– Откуда вы знаете? – искренне поразился Фейли, проходя внутрь и без приглашения усаживаясь на сундук.

– Она всегда норовит занять отхожее место раньше нас, мужиков, чтобы потом сделать вид, что уступает его по доброте душевной.

– Кажется, сегодня я ее опередил.

Харлин оглянулся и погрозил Фейли палочкой.

– Не пойми меня превратно, но и ее можно понять, – сказал он, не изменяя своему обыкновению несколько раз использовать во фразе одно и то же слово. Вероятно, Харлин считал подобные речевые обороты особенным изыском. – Между прочим, вот эту галиматью я пишу по ее просьбе.

– Что-нибудь заслуживающее внимания? – вытянул шею Фейли.

– Только не твоего. Под предлогом отчета о работе пекарни за последние несколько дней наша соседка дает понять одной благородной особе, что питает к ней не одни лишь деловые чувства.

– И вы все это пишете для нее?!

– А ты считаешь, что два лишних силфура, не считая трех за свиток, могут мне помешать? – Харлин начертил в спертом воздухе закорючку и вернулся к работе. – Так что сказал наш добрый Хейзит?

– Мне подождать, пока вы закончите, или рассказывать прямо сейчас?

Фейли спросил его об этом из вежливости. Все, кто когда-либо пользовался услугами писаря, знали, что Харлин любит заниматься несколькими делами одновременно. Причем чем больше у него находилось забот, тем безупречнее он с ними справлялся. Фейли не раз был свидетелем того, как старик читает про себя один свиток, делает записи в другом, разговаривает с посетителем и свободной рукой кормит хлебными корками проголодавшегося филина. При этом он помнил прочитанное, не делал ошибок в написанном, отвечал впопад на любые вопросы и успевал отдернуть руку прежде, чем острый клюв слепой птицы больно тыкался в палец.

– Вижу, что жизнь на заставе заставляет человека поглупеть, – сочувственно сказал старик, изящно поставив рядом два созвучных слова. – Рассказывай.

Фейли в общих чертах передал услышанное от юного строителя и от себя добавил:

– По-моему, он выполняет какое-то поручение для замка.

Харлин дописал свиток, придавил его по углам круглыми камешками, чтобы сох, и сел на стуле боком.

– Какое поручение мог получить строитель, кроме как строить?

– Скорее всего, – неуверенно согласился Фейли.

– Мне Хейзит всегда казался мальчуганом головастым. Готов поспорить, что из него когда-нибудь выйдет толк.

– Тогда тем более непонятно, – начал Фейли, – почему вы не воспользовались этим и не обратили его в нашу веру.

– Не все сразу, друг мой, не все сразу. – Тон старика как будто смягчился. – Торопить человека – все равно что раньше времени вырывать из земли саженцы и проверять, не принялись ли корни. Ему еще предстоит кое-что понять самому, а уж потом не мы его, а он нас найдет. Помяни мое слово. И чем больше он будет крутиться в замке, тем скорее какой-нибудь пустяк подскажет, что гибель его отца не была роковой случайностью. У нас с тобой нет доказательств, хотя мы понимаем, что иначе быть не могло. Он же пока этого не понимает, но у него будут доказательства. Он почувствует. И тогда даже мы с тобой не сможем его переубедить в обратном. Он захочет проверить свои догадки, а никто, кроме нас, не станет его слушать. Он тебе доверяет?

– Так вот как вы и меня заманили в свои сети! – рассмеялся Фейли.

– Он тебе доверяет? – повторил свой вопрос Харлин.

– Это мы поймем, если он придет.

– Ты что, сказал ему, у кого остановился?

– Я просто объяснил, где меня можно при желании найти.

– Меня не спросил!

– Вы разве против?

– Это мы тоже поймем, когда он придет, – Харлин скривил рот в беззубой улыбке. – Значит, Ракли послал вдогонку второй отряд, в котором очутился твой приятель Фокдан и сын самого Тивана? Занятная картина! И при этом не спешит гнать гонцов на другие заставы, надеясь, что общими усилиями двух отрядов удастся разбить шеважа? Видать, не один я к старости глупею.

Он начал долго и нудно рассуждать, какую Ракли совершает ошибку. И ни слова о том, в чем может корениться ее причина. Фейли слышал нечто подобное еще накануне, когда впервые с прошлой зимы постучал к нему в дверь и рассказал о случившемся в Пограничье. Едва ли это стоило называть глупостью, но что старость берет свое, и не только в смысле выпавших зубов, было очевидно.

Фейли с каждым мгновением все больше хотелось есть.

В доме Харлина еды отродясь не водилось, а рассчитывать, что хозяин изменит своему обыкновению и сходит на рынок ради нежданного гостя, было бы наивно. Вспоминать о том, что пора-таки перекусить, ему помогал филин. Если только не спал, как сейчас, – что могло продолжаться несколько дней. Иногда Фейли казалось: птица потому так долго и не умирает, что живет двумя жизнями: в реальной и во сне. Что будет с Харлином, когда однажды она не проснется, он старался не думать.

– … героев больше не осталось, – закончил писарь свой пространный монолог и посмотрел на слушателя. – Ты чего-то ждешь?

– Нет, я только хотел спросить, что вы делаете, когда проголодаетесь?

– Не помню, чтобы подобное случалось с тех пор, как мы с Хоканом, отцом известного тебе теперь Хейзита, строили этот дом. – Он почесал затылок палочкой и постучал крючковатым пальцем по прутьям клетки. Филин резко повернул лишенную шеи голову, но глаз так и не открыл. – Иногда хожу к ним в таверну. Там неплохой суп.

«Не идти же и мне туда, – подумал Фейли. – Только ушел – и на тебе, здрасьте вам снова. Чего доброго, девчонка решит, будто я к ней специально наведываюсь. Навязчивость – худший порок. После глупости. В этом Харлин прав».

– Ладно, хватит сидеть сложа руки! – Старик бодро шлепнул себя по коленкам и встал со стула. – Клянусь именем Эригена, я сумею помешать планам Ракли. Даже если он сам о них пока не знает, – добавил он с многозначительной ухмылкой. – Ты со мной?

Этот вопрос на самом деле означал, что Фейли в любом случае придется убираться на все четыре стороны до тех пор, пока Харлин не вернется. Без него в доме имел право оставаться только филин.

У вабонов двери обычно запирались изнутри, на щеколды и засовы. Снаружи на косяк мог крепиться разве что крючок, который набрасывался на металлическую или деревянную петлю и, таким образом, скорее показывал, что хозяева отсутствуют, нежели действительно охранял дом от вторжения. Другое дело, что подобного крючка с петлей обычно бывало достаточно, чтобы непрошеные гости проходили мимо. По отношению друг к другу вабоны старались избегать лишних ссор и нелицеприятных разбирательств и не имели привычки вторгаться в чужую жизнь без спроса. Разумеется, иногда хозяева по возвращении домой обнаруживали ту или иную пропажу, обычно еду, но случалось это крайне редко, а если воров все же удавалось найти, ими, как правило, оказывались фолдиты из числа бывших виггеров, которым ранения не позволяли полноценно трудиться на земле. Поймав, их почти всегда отпускали из жалости. Нет-нет, да и наступали, правда, времена, когда многим вабонам оставалось только жалеть о своей беспечности, но это было связано в основном с неурожаями, провоцировавшими голодные бунты. Тогда, как ни старайся, ни один крючок не мог удержать рассерженной толпы. А так в обычное время роль соглядатаев выполняли соседи, чьи дома почти соприкасались стенами, и нужно было изловчиться, чтобы пробраться в один из них незамеченным.

При этом Харлин изобрел некий способ запирать дом в свое отсутствие на внутреннюю щеколду, а потом так же незаметно отпирать длинным железным гвоздем, который он носил под рубахой на шее. В двери для этого имелись сквозные отверстия, однако, даже обладая возможностью рассмотреть весь механизм изнутри, Фейли до сих пор не сумел понять принципа, по которому тот работал.

– Пожалуй, мне не мешает тоже кое-чем заняться, – сказал он, снимая со стены плащ и набрасывая его на плечи. – Если я вам, конечно, не нужен.

– Думаю, я справлюсь сам, – кивнул Харлин. – Увидимся вечером.

«А как же быть, если придет мальчишка», – спохватился Фейли. Не успел он об этом подумать, как раздался стук в дверь: не условленный, но довольно настойчивый.

– Открыто! – крикнул старик, останавливаясь в нерешительности посреди комнаты, и добавил, поскольку ничего не происходило: – Да входите! Кто там?

– Доброе утро, вита Харлин, – послышался знакомый обоим голос, и из-за приоткрытой створки выглянула голова Хейзита. Новый гость с неприязнью повел носом и собрался было податься назад, однако заметил обращенные на него взоры и был вынужден открыть дверь настолько, чтобы робко протиснуться внутрь. – Сестра передала, что вы хотели меня видеть. Я не вовремя? – Он покосился на Фейли, кутавшегося в плащ.

– Ну уж проходи, раз пришел, – не слишком любезно приветствовал гостя Харлин. – Ты-то как, останешься?

Это относилось к Фейли, который охотно повесил плащ на место, успев заметить в руках новоприбывшего узелок и почувствовать доносившийся из него аппетитный запах. Похоже, его собирала предупредительная мать, знавшая обыкновения Харлина, а может, кто знает, и сестра. Бывают же на свете чудеса!

Хейзит чувствовал, что нарушил замыслы собеседников. Он тоже прекрасно помнил привычку писаря закрывать перед уходом дом, так что убираемый обратно за пазуху гвоздь о многом ему поведал. Но ведь Велла передала ему слова Фейли как просьбу, а он только рад был подчиниться, потому что хотел прояснить для себя вопрос с загадочными пророчествами да скоротать сегодняшний день в кругу приятных ему людей. Главное было сделано: обожженные в кухонной печи лиг’бурны вышли на славу и теперь дожидались своего часа вместе с сохнущими на открытом воздухе собратьями. Завтра он будет готов воспользоваться верительной грамотой и предстать перед Ракли с ответом на многие вопросов. Только бы перебить чем-нибудь этот спертый дух и не разбудить спящего филина…

– Как тут у вас душно! – робко, чтобы не обидеть хозяина, сказал он, подходя к столу и кладя рядом со свитками принесенный узелок.

– Вот и я о том же, – поспешил поддакнуть Фейли, довольный, что у него появился товарищ по несчастью. Не дожидаясь, пока писарь сообразит, что к чему, он широко распахнул дверь и сделал вид, будто наслаждается свежим воздухом с улицы. Оглянувшись, он подмигнул Хейзиту и, кивая на узелок, спросил: – С чем пожаловал?

«Хорошо, что я не отказался прихватить с собой пироги с грибами и капустой», – подумал Хейзит, развязывая узелок и выкладывая еще теплое содержимое прямо на стол между свитками и чернильницами.

– Угощайтесь, – сказал он, отступая и присаживаясь на сундук. – Мать велела кланяться и передать, что ждет к ужину.

– Хорошая у тебя мать. – Фейли уже с нескрываемым наслаждением жевал пирог, роняя на пол кусочки капустных листьев и делая вид, что не замечает укоризненный взгляд Харлина. – Я так и не успел поблагодарить ее за преподанную тебе науку врачевания ран. – И он в двух словах пересказал историю их лесной операции. – Как сестра?

Хейзит только плечами пожал. В душе ему было приятно внимание к Велле посторонних мужчин, однако было в этом внимании нечто, что заставляло его испытывать странное чувство, иногда казавшееся ему отвращением, иногда – ревностью.

Теперь он сидел на сундуке и наблюдал, как оба собеседника, один – медленно и растирая в беззубом рту каждый кусочек, другой – торопливо, будто боясь, что ему не хватит, расправляются с принесенными пирогами.

– А ты что не присоединяешься? – спохватился Фейли, вытирая кулаком губы и не решаясь взять со стола последний кусок.

– Да я все утро ел, – соврал Хейзит, рассчитывавший перекусить вместе с ними, поскольку после долгого сна в таверне и возни с лиг’бурнами ему хватило времени только на простенькую яичницу, но слишком поздно осознавший свою ошибку. – Так я правильно понял, что вы меня звали?

Харлин посмотрел на Фейли, хмыкнул и подошел к Хейзиту:

– Встань-ка.

Тот послушался, а писарь нагнулся, приподнял крышку сундука, покряхтел, шаря внутри, и наконец извлек глиняную бутыль с длинным горлышком. На столе откуда-то появились три металлических стакана, старинных и помятых временем, с красивой резьбой по верхнему и нижнему краю. Харлин откупорил тугую деревянную пробку и плеснул в стаканы мутной красноватой жидкости. К приятному удивлению Хейзита комната наполнилась терпким ароматом перебродившего винограда.

Щедрость не была свойственна Харлину, однако сейчас это исключение оказалось как нельзя кстати.

– Угощайтесь, – сказал он, первым делая глоток и поднимая взгляд к потолку. – Этому вину уже много зим, но всякий раз, когда я пробую его, оно становится все вкуснее и вкуснее, – как ни странно, он не убрал бутыль обратно в сундук, а подождал, пока все распробуют напиток, и разлил по новой. – Когда-то им торговал на рынке один молоденький фолдит, но потом с ним что-то, наверное, случилось, потому что на месте его лавки вот уже года два предлагают свои кольчуги и ножи двое оружейников. Хорошо, что я успел прикупить у него целый бочонок.

– Вероятно, это бутылка – последнее, что от него осталось, – предположил Фейли, не помнивший случая, чтобы старик проговорился о столь не похожей на него покупке.

Они определенно не хотят сознаваться, зачем меня позвали, думал тем временем Хейзит. Он до сих пор никак не мог взять в толк, каким образом Фейли оказался знаком с Харлином. Последний представлялся ему нелюдимым затворником, трудно сходящимся с новыми людьми, тогда как Фейли слишком хорошо разбирался в людях, чтобы заподозрить его в такой же замкнутости. Кроме того, Харлин неоднократно высказывался пренебрежительно по поводу виггеров, мергов, сверов и всех тех, кто так или иначе связан с боевыми действиями, в то время как Фейли был явно опытным воином, у которого чесались руки сейчас, когда он не по своей воле ходил без оружия. Да и помощником Граки едва ли станешь просто так.

– Вовсе нет, – гордо ответил Харлин. – И если кто-нибудь удосужится запереть эту дурацкую дверь, я покажу вам кое-что, чего никто из вас не видел.

Фейли изумленно поднял бровь, а Хейзит бросился выполнять выдвинутое условие. Он не стал трогать странный механизм, с помощью которого старик умудрялся закрывать вход в дом снаружи, а просто задвинул проржавелый засов. Скрежет заставил его оглянуться. Харлин изо всех сил тащил на себя сундук, пытаясь выдвинуть его на центр комнаты. Фейли пробрался к стене и толкал сундук вперед. Хейзит поспешил было им на подмогу, однако старик уже выпрямился и со словами: «Хватит, а то потом обратно не поставим», – полез через крышку к присевшему на корточки Фейли. Под сундуком обнаружился люк, точь-в-точь как те, что позволяли им дважды покидать заставы незамеченными.

– Да тут у вас подвал! – воскликнул Фейли, поднимая крышку люка и заглядывая в открывшийся лаз.

– Так я и думал, – усмехнулся Харлин, первым ступая на перекладины отвесно уходившей вниз приставной лестницы. – Кроме меня, о нем знал только твой отец, Хейзит. Он сам выкопал его, трудясь по ночам втайне от соседей. Сперва мы с ним построили этот дом, а потом решили рыть подвал. К тому времени у меня уже было что там хранить.

Он скрылся под землей, и несколько мгновений было слышно, как он бродит в темноте, бормочет что-то себе под нос, тщетно чиркая кремнем, пытаясь разжечь огонь, и наконец кричит:

– Поройтесь-ка в очаге! Там должны заваляться угли.

Хейзит предполагал, что старик просто спустится в подвал и вернется с недопитым бочонком, однако, похоже, он собрался что-то им показать. Порывшись в углях специальной железной ложкой, он выудил один, при дутье на который его черно-серое брюшко краснело и начинало дымиться, и передал ложку Фейли, а тот в свою очередь протянул ее Харлину. Вскоре отверстие лаза озарилось неровным светом факела.

Хейзит спустился следом за Фейли по лестнице и оказался в начале короткого коридора, выводившего в тускло освещенную одним-единственным факелом комнату с низким потолком и невидимыми стенами. Здесь было свежо и прохладно.

«Да уж, – подумал Хейзит, – если иметь такой подвал, совершенно не обязательно выходить на улицу, особенно в жару. Интересно, зимой тут тепло?»

Стоявший рядом Фейли нерешительно переминался с ноги на ногу. Судя по его бегающему взгляду, он тоже не ожидал ничего подобного.

– Идите сюда, – окликнул их из темноты голос писаря. – Я обещал вам кое-что показать.

Харлин стоял посреди комнаты и водил из стороны в сторону факелом. В его пляшущем свете проступали очертания стен, и эти очертания наводили на мысль, что они очутились внутри гигантского пчелиного улья: все стены как сотами были испещрены ячейками, из которых на гостей таращились выпуклые донышки глиняных сосудов.

– Упиться можно! – ахнул Фейли.

Харлин отечески погрозил ему пальцем и, сделав широкий жест, с едва скрываемой гордостью добавил:

– Это все – моя жизнь. И хранилище памяти Вайла’туна. Второе такое есть только в замке. Но туда вам едва ли когда-нибудь попасть по своей воле.

Хейзит недоверчиво погладил ладонью шероховатые донца. В самом деле, подобного запаса вина не было даже у его матери, хоть та и считала, что, в отличие от пива, не обладавшего долгой жизнью, вино – неплохое вложение денег. Для таверны отец тоже прорыл нечто вроде подвала, но там вино хранилось в небольших деревянных бочках, которые до и после зимних заморозков нужно было как следует взбалтывать.

Словно услыхав его мысли, Харлин вынул из ячейки одну бутыль и встряхнул. Бутыль издала булькающий звук. Харлин проделал то же самое со второй, с третьей. Теперь становилось понятно, почему он с такой тщательностью охраняет свой дом от непрошеных гостей, однако какое ко всему этому имеет отношение «память Вайла’туна»?

Хейзит так прямо и задал сам собой напрашивающийся вопрос. Вместо ответа писарь взял очередную бутыль, легко потряс ею в воздухе и для пущей убедительности перевернул вверх дном. Все эти действия сопровождались тишиной. Бутыль была пуста.

Вконец сбитый с толку Хейзит молча ждал объяснений.

Харлин пронес бутыль мимо него и посветил факелом на оказавшийся здесь же деревянный стол, причем значительно более прочный, чем тот, которым он пользовался ежедневно, и низенький табурет, накрытый пыльной подушкой. На столе стояло несколько свечей. Писарь зажег их от факела, уселся на табурет и принялся возиться с пробкой. Только сейчас стало заметно, что в руках у него не простая бутыль, а емкость без горлышка. Пробка была глиняной, вся в засохшей смоле и шириной с выпуклое донце. Справившись с ней, Харлин опрокинул бутыль, потряс, и на стол вывалился перетянутый пестрой тесемкой свиток.

Фейли присвистнул.

Хейзит склонился над столом, наблюдая, как писарь аккуратно развязывает тесемку и разворачивает широкую ленту кожи, не желавшую выпрямляться после долгого лежания в заточении.