Текст книги ""Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Николай Басов

Мосул сдержанно поклонился.

– Женщины глупы, господин, не знают, чего хотят, я сумею уговорить нескольких, чтобы они исполнили твое указание.

Гарун посмотрел на сатира, тот уже почти откровенно улыбался, хотя и оставалось пока непонятно, чему же именно.

– А еще спешу довести до тебя, господин золота и воды, что вспышка холеры в городе Плеве погубила много кружевниц, придется откуда-то привести новых.

Гаруну это все уже начинало надоедать.

– Откуда же их можно привести?

– Откуда-нибудь с севера, господин, – отозвался управитель с копытцами, – как известно, южанки в этом не слишком искусны.

– Мосул, – Гарун опять столкнулся взглядом со своим управляющим, – а среди этих, на севере, которых давно не наказывали, кроме сильных мужчин, много ли способных к тонкой работе женщин? Хорошо бы соединить эти две проблемы и решить их разом.

Мосул сдержанно поклонился и тут же, не слишком стараясь быть вежливым, почти вытолкнул сатира из беседки, резковато дернул головой, подзывая последнего из своих подчиненных, четвертого. Им оказался довольно странный тип, какая-то помесь серых кочевников-лалвов с бескрылыми тархами, Гарун знал, что есть и такие. Он зачастил высоким голоском и так быстро, что Золотой поневоле нахмурился, он не привык, чтобы к нему обращались настолько небрежно и легкомысленно:

– Господин наш, всех вместе и каждого по отдельности, спешу известить, что закрома полны, и скота на твоих выпасах достаточно…

– Чего же тут хорошего, – пробурчал Гарун. – Лучше бы было наоборот, цены бы тогда держались высоко, а о мясе всякая чернь только б и мечтала.

– Да, цены пока не очень высокие, – тут же сменил настроение странный управляющий полутарх, – но можно устроить небольшой падеж скота в одной из провинций соседней Самогории, где твоих земель почти и нет вовсе… Когда это станет известно, то поднимутся в цене хлеб и мясо, господин.

Гарун попробовал подняться, каким-то образом он отсидел правый бок, и вообще… При этом он неловко оперся на столик с угощениями, один из кувшинчиков вдруг слетел со стола и упал на выложенный плитами пол, хорошо зазвенев чеканным золотом, и вылил на камень вино. Гарун уставился на эту лужицу. Против ожидания светлое с небольшой розоватостью вино вдруг показалось ему темным, почти как кровь… Да простит бог грешных, было в этом что-то знаменательное, какое-то мелкое чудо, или, наоборот, что-то страшненькое, колдовское.

– Устраивай, Мосул, – проговорил Гарун, не замечая, как подрагивают его губы, – устраивай, для моей выгоды…

А после этого Гарун аль-Рахман Золотой, не договорив приказание, устремился во дворец, на свой спасительный диван, подальше от всех этих в общем-то малознакомых ему существ, чуждых и потому опасных, хотя бы они и работали всю жизнь для его благосостояния и его доходов… Да, он почти бежал, хотя довольно скоро опомнился и сообразил, что удирал не от этих, по-своему преданных ему и послушных, подчиненных и служащих.

Он бежал от все того же нахлынувшего на него ощущения – что-то и где-то в неимоверной дали пошло не так, как должно, как обычно все катилось своим чередом в его непомерных владениях и на его предприятиях. Он бежал и твердо знал, что страх, вновь одолевший его так внезапно, был не простым, он был вызван чем-то ужасным, незнакомым… И скоро, ох как скоро причина должна была проявиться во всей силе и непреклонности. А подготовиться к ней было невозможно, сколько гадателей и мудрецов ни спрашивай. Это он тоже почему-то знал со всей определенностью.

5

В зале приемов было дымно, пожалуй, слуги перестарались. Гарун вошел, потянулся, передернул пухленькими плечиками, ему можно быть и пухленьким, он же – Золотой, как про таких иногда говорили все на том же Западе – никогда сам себе чулок не надевал… Что-то он слишком часто сегодня вспоминает этих шайтанов с другой оконечности материка, не к добру это, а может – наоборот, все же торговля с ними куда как прибыльной бывает.

Недаром у них в столичном городе Падишаха, да славится имя его, даже постоянный караван-сарай для них построили, и они между собой какого-то дуайена выбрали… Тьфу, слово-то какое нехорошее, но деваться некуда, приходится с ними считаться. Кстати, дуайен этот посмел отказаться от его, Гаруна, приглашения, ну да ладно, придет время, война какая-нибудь с ними разразится, тогда он им припомнит… Многое припомнит.

Жалко, что полежать перед приемом толком не удалось, даже не сумел заснуть, все думал, отчего с ним случились эти магические припадки? И ведь не один, а два подряд! Это нужно выяснить, завтра же, если голова не будет болеть. Придется лекарей звать, не своего, домашнего, который только и умеет, что пятки натирать да покалеченных на конюшне рабов мазями заживлять, а настоящих, мудрых… Если среди них есть такие, ха!

Оглядев затянутый благовонной можжевеловой и сандаловой дымкой зал из-за слишком раскочегаренных жаровен, Гарун понял, что голова у него завтра все же болеть будет. Слишком уж тут придется ему, хм… повеселиться. А как иначе? Гостей, правда, нынче будет немного, но все такие друзья, что – помоги Всевышний! – пострашнее иных врагов.

Ложе для него было убрано какими-то редкими цветами, от них у него еще больше закружилась голова, когда он расположился с удобствами на подушках под боками. Приказал пока только чаю. Юная рабыня, смуглокожая нежная карлица, поднесла пиалу, он попробовал, в воде плавал листик ароматного жасмина. Вкуса Гарун, впрочем, не почувствовал.

Стал размышлять, нужно ли ему встречать шейха Аддалу у дверей или хотя бы в переднем зале. Решил, что к этому мальчишке выходить не стоит, непонятно еще, как у них там, в его владениях, дела пойдут, может, настоящим-то шейхом станет какой-нибудь его братец по отцу, тогда и Аддале придется или сидеть здесь, в Сирхаме, безвылазно, почти побираться и зорко следить, где какой прием, вроде его, гаруновского нынешнего, устроен, чтобы желудок набить, или вовсе удирать в дальние земли, чтобы и не нашли его, Аддалу, посланные братцем люди с кинжалами… Впрочем, скорее всего, такого не будет, Падишах, да пребудет его власть вечной, пока к Аддале благоволит, пусть и вздорен он, и беден, как последний дехканин.

А вот перед султанским сынком Гессой аль-Натаром придется все же вставать, но с него и этого будет довольно. Потому что, как говорят, он на такие обеды ходит вовсе не для того, чтобы кушать, он-то, Гесса этот клятый, известный среди всех благородных семей, знаменитый на всю столицу лотофаг. Значит, ничего особенного сделать не сумеет, да и неинтересно ему что-то делать. А еще, конечно, и это самое главное, владения его отца, султана Натара, слишком далеко находятся, его и прислали-то сюда, чтобы скрыть от родительских глаз и чтобы он подучился чему-нибудь в медресе… Как же, научится этот идиот мудрости и светоносной правде священных книг, у него, поди, мозги вовсе слиплись от лотоса, и кишки скоро полезут изо всех дыр… Стоит к нему только приглядеться, в глаза заглянуть – это становится понятно даже тому, кто о лотосе-то и не слыхивал.

Да, будут еще матроны… Вдовы и изгнанные жены, хотя, конечно, такое случается редко – чтобы жену да изгнать. Нет уж, пусть лучше живет себе в гареме, сидит над вышивкой или служанок колотит в свое удовольствие, только бы не стала такой, как…

Как Жверса, например. Правда, она, чтобы вести себя нескромно, но поведением своим не оскорблять силу истинных Поучений, вынуждена была переменить веру, перешла в какой-то из вендийских культов, которые не слишком строги к утехам плоти, особенно женской, мягкой и податливой… Ой, лучше бы она не пришла. Но ведь не выгонишь, если припрется! Этого даже с вдовой, даже с неверной изменницей истинной веры не сделаешь, не по нему, Гаруну, эта честь – Жверсу, допустим, от дверей гнать.

Потому что есть, конечно, власть и сила его богатства, которую все уважают, признают и почитают, но есть еще и сила рождения, предков, рода и титула. А вот с этим у него, у Золотого, не слишком гладко. Сказывают, что на Западе можно у их князьков или эрлов каких-то грамоту на благородство происхождения купить и называться, предположим, бароном или хотя бы виконтом чего-то там такого… Да что же это за беда! – все время западники сегодня на ум приходят, что-то надо с этим делать.

Хотя, конечно, удобно они устроили, было бы неплохо купить себе, предположим, графский титул, и уже тогда никто не будет ему, Гаруну, из раззолоченной знати в нос тыкать его презренным торговым происхождением… Хотя, наверное, нет, все равно будут. Но уже его сыну, преемнику и наследнику, пожалуй, могут и поостеречься припомнить, что его дед в лавке торговал, а уж внуки или прочие потомки, пожалуй, почти наверняка смогли бы об этом не думать. Да, жалко, что у нас нет такого обычая.

А может, и хорошо, что нет, все же истинная вера – она ведь не только вера, но и порядок, установление жизни в подлунном мире. И хорошо, что порядок этот не меняется, вот только было бы неплохо для него одного, для Гаруна аль-Рахмана, сделать исключение.

В переднем зале поднялась кутерьма, забегали слуги, появился шейх Аддала, развинченной походочкой прошел к хозяину, пришлось Гаруну оправдываться, что слуги проявили неучтивость к гостю, не предупредили, не то бы он, конечно, его у самой двери встретил… Аддала был тонким и вертлявым, и непонятно было, что он думает, слишком быстро менялось выражение его лица, выдающего происхождение от пустынных демонов-джинидов, некогда несравненных воинов, втроем и только с копьями выходящих против боевого слона, а ныне, как водится, принявших истинную веру и сделавшихся беями, шейхами, каганами и эмирами в разных землях Падишаха, да славится его имя…

– Что-то ты не весел, друг Гарун. Неужто в сундуках своих, коим нет счета, нашел фальшивый золотой?

Это у него шутка такая, нужно бы посмеяться, да вот губы почему-то не растягиваются, заметил Гарун. Но все же через силу посмеялся, уложил шейха на ложе неподалеку от себя, велел принести вина и выставил фрукты, разумеется. Шейх еще о чем-то болтал, но уже с каким-то дружком своим, которого привел, которого сам Гарун видел впервые, из диких кочевых лалвов, судя по татуировкам на щеках… И кого только в их славном стольном Сирхаме не встретишь?

Потом приглашенные, и не только, стали собираться веселее. А после того как все основные гости все же явились, перездоровались и улеглись по своим ложам для вкушения праздничного ужина, стали подавать и расхваленные Вишамом блюда, по большей части, как он и предупреждал, рыбные, но попадались и такие, что невозможно было сказать – из чего они, собственно, приготовлены.

Праздник, конечно, сладким и нежным, как хотелось Гаруну еще утром, не получился, а получилось что-то трудноопределимое. Как-то Вишам на этот раз сплоховал, пожалуй. Рыбы было много, и была она, по всей видимости, великолепной, вот только не всем нравилась. Дружок Аддалы, татуированный лалв, почти откровенно плевался, когда ему кто-то из нерадивых рабов подсунул сочнейшего краба, оказывается, этот дикарь подумал было, что это – речной рак из их дальних северных рек, которые питаются тухлятиной всякой и потому для еды невозможны… Пришлось ему наливать полный кубок драгоценного северного бренди, цена которому здесь, в Сирхаме, почти равнялась по весу магдасальскому перцу. А вот за пару-тройку десятков фунтов перца можно было уже купить гибкую, каленую сирхамскую саблю, об которую разделялся под собственный весом шелковый платок, пущенный с высоты поднятой руки… Нет, дикарь – он дикарем и останется, решил Гарун.

От такой неучтивости непонятного гостя Гарун и себе потребовал кубок бренди, хотя и не почувствовал его вкуса, когда глотнул, лишь горло обжег, зато в брюхе стало тепло и весело…

Посмотрев на это, и султанский сынок Гесса потребовал лотоса, принесли, конечно, но когда этот идиот нажевался стебельков, то отчего-то впал, в буквальном смысле, в прострацию. Закатил глаза, сделался малоподвижен и побелел так, что мажь его мелом – и незаметно будет. Но перед этим он что-то такое стал выкрикивать, правда, недолго, зато обидно… Мол, только бы его тут не отравили, а то он слышал, что нечестивые торговцы в последнее время к благородному растению, коему еще древние поклонялись, что-то стали добавлять, и из-за этого уже кто-то из его друзей отравился, умер самым натуральным образом.

Помимо обиды это был еще и вызов, и, хотя лотоса сегодня Гаруну определенно не хотелось, пришлось, чтобы убедить остальных, что он-то в своем зелье вполне уверен, и самому немного пожевать. От этого голова развинтилась окончательно. К счастью, у него это обычно продолжалось не слишком долго, но все же на какое-то время он себя потерял. Непонятно почему расхвастался, стал кричать, что он тоже из благородных, из рода султанов, правда, мелких, но все же, и только вот из-за жадности его деда, который решил перейти в торговое сословие, вынужден теперь… Нет, зря он это, вечер не удался окончательно. Еще и потому, что ведь все отлично знали, что врет он, несет чушь, что самозванством занимается, и придется ему за это, когда протрезвеет, и покаяться, и даже изрядно заплатить мудрым людям, которые следят за соблюдением правил истинной веры…

Он бы еще и не такого наговорил, да вот Дашаст помог, позвал лекаря домашнего, и тот, уведя его, Гаруна, в один из задних залов, пощекотал ему перышком горло. Золотого вырвало, причем выворачивало долго, мучительно, с темной желчью и какой-то еще гадостью, какой он, кажется, и не ел вовсе. Но после этого стало чуть легче, хотя что-то все равно попало в кровь, и голова окончательно не прояснилась. Зато он смог вернуться к гостям и уже не требовал к себе и к выдуманному, фальшивому титулу почтительности.

А в зале веселье, если это можно было так назвать, только набирало силу. Музыканты перешли от спокойных и торжественных, почти духовных мелодий к какой-то разудалой, необузданной, звонкой цимбальности… Танцовщицы выделывали такое, чего Гарун и на каменных священных фресках совокуплений между женщинами не видывал. От этого атмосфера существенно переменилась: от простой и почти честной выпивки многие впали в желание сладострастия, в бесстыдство, какого истинная-то вера не позволяла. Зато вендийские культы очень даже к такому благоволили.

Матрона Жверса надумала очень определенно развлечься с Аддалой, тот как-то чрезмерно гнусно даже для него поухмылялся и потребовал, чтобы их увели в покои наверх. Охранник шейха, здоровенный гоблин с клыками, измазанными золотой краской, не захотел от него, от Аддалы, отходить, но Гарун уже пришел немного в себя, мигнул верному Дашасту, тот тоже как-то незаметненько передал приказ, и трое охранников самого Гаруна этого одинокого дурачка с тяжелым ятаганом оттеснили. Жверса, чуть не задрав свой расшитый наряд, чтобы даже шейху все было понятно, ускакала вперед, а дружок Аддалы, татуированный, прихватил какую-то из рабынек, которая посмела взвизгнуть и уронила поднос со стаканчиками цветного стекла, один даже разбился. И вино, налитое в них, конечно, расплескалось на кого-то из гостей, к счастью, на незнакомого, а значит, не слишком важного…

Гарун медленно трезвел, тем более что по приказу Мосула, который обретался в самом неприметном, темноватом и дальнем углу зала, Золотому принесли ту самую рыбу, от которой мысли становятся спокойными… Он ее опробовал и ничего не понял, хотя все же – да, мысли его стали приходить в норму. Настолько, что он стал соображать, стоит ли за разбитый стакан, цена которому была немалая, эту самую служанку наказать и как именно, или сделать вид, что он ничего не заметил? И еще одна идея не оставляла Золотого, он упорно считал, что отчего-то вечер все равно не удается. Что-то было во всем этом не то, было не так, как полагалось бы. Пусть и разгульно, пьяно, распутно и в общем-то глупо все выходило, но так выходило и прежде, ничего очень-то уж необычного в этом не было.

Наоборот даже, чем разгульнее для этого молодняка все получалось, тем охотнее они этому разгулу предавались. Тем веселее и дружелюбнее к Гаруну относились, и даже пересказывали другим, насколько он, Золотой, хоть и из торговцев, но все же – славный хозяин, почти истинный друг.

Но вот сегодня… Что же выходит не так, думал Гарун, потребовав себе чистый плат, чтобы обтереть вымазанные в рыбном соусе губы. И тогда кто-то из мелких прислужников с необычайной дерзостью вдруг подал ему записку.

Золотой был таким вялым, что взял записку, лишь со всем своим гневом посмотрел на раба, склонившегося сбоку. Тот уже умел и в поклоне каким-то образом замечать выражение лица и глаз своего господина, и его плечи слегка задрожали, это Гаруну понравилось, пусть боятся, поэтому он чуть усмехнулся и развернул грязноватую, мятую бумажку с две ладони величиной.

В ней неверным, неправильным и непривычным почерком явно западного происхождения была написана всего одна фраза: «Для твоего блага и целости замка со станками для чеканки сам знаешь чего нам следует немедля переговорить».

Гарун изменился в лице, у него у самого, вероятно, как и у раба, стоящего рядышком, на лице появилась испарина, лишь плечи не задрожали. А может… Нет, определенно не задрожали. Он накинулся на раба:

– Кто это тебе велел принести сюда? Откуда ты это взял?.. Отвечай, собачий сын!

– Хозяин чем-то недоволен? – лениво спросил через ползала Гесса, он хоть и был в ступоре от лотоса, но все замечал.

– Рыбная кость попала в глотку, – отозвался Гарун. – Господин, не стоит беспокоиться по пустякам… Я на время выйду.

Он поднялся. Ему до смерти не хотелось уходить из этого зала, оставлять всех этих людей, с которыми столько было выпито и съедено, столько было употреблено лотоса и прочего всякого. Все здесь было Гаруну знакомо и понятно, это было безопасное место. А вот как будет там, куда он должен был идти, – оставалось непонятным.

А впрочем, отчего же непонятным, вполне ясно было, что разговор с этими наверняка западными собаками, гяурами, будет и опасным, и весьма непростым. Он схватил раба за ухо, благо тот так и не распрямился, схватить его было удобно:

– Веди, скот, куда вы их впустили.

– Да не впускали мы их еще, господин благородный, да пребудет твоя милость без гнева вовеки до скончания… Они во внешнем дворике ждут твоего разрешения войти, – заныл раб. И ведь здоровый был малый, чем-то напоминал ночной народец полудухов-спрайтов, только плотнее и мускулистее, наверное, в нем была доля человечей или гоблинской крови, а заныл и от боли, и от страха, что на конюшню пошлют, под плети подчиненных Дашаста.

Тот, кстати, не дремал, оказался рядом. Мерно уронил своим грубым, скрипучим голосом:

– Раб вызвал твой гнев, господин?

– Позови Мосула, нужно кое с кем потолковать. И стражников захвати побольше, может, свара получится.

Дашаст поклонился и исчез, прямо растворился в воздухе, будто был не из плоти и крови, а соткан из тумана и лунного света.

– А ты, баран недорезанный, – сказал Гарун рабу, – впусти их, отведи в нижнюю малую трапезную, принеси туда чего-нибудь выпить и пожевать, я скоро буду.

Раб тоже куда-то делся. И Гарун задумался, пошел сначала к себе, в большую гардеробную, там же у него находились и кое-какие сабли с кинжалами. Решил, что иметь сейчас при себе оружие будет не лишним. Пока служанки его переодевали, а затем послушно стали вооружать, он думал, кто бы мог его предать. Ведь не сами же эти западные мерзавцы узнали о заводе на краю обжитых земель, у Ленивой пустыни, которую пересекать никто даже из отчаянных караванщиков не решался? Но ничего путного придумать не сумел, лишь решил про себя, что следует этих гяуров, что к нему так нагло нагрянули, разговорить, вдруг они как-нибудь проболтаются?

В малую трапезную для не слишком важных гостей он вошел, когда западники были уже там. Гарун окинул их одним взглядом. Так, значит, человек при мече и тяжелом боевом кинжале. Это плохо. Видно сразу, что оружие этот человек носит едва ли не привычнее, чем одежду, даже не замечает веса клинков. Эльф, не совсем чистокровный, а может, и вполне чистокровный, только из каких-нибудь дальних земель, тоже вооружен, словно для боя, даже в его колет вшиты какие-то пластины, чтобы выдерживать режущие удары. Арбалет или хороший удар копьем, конечно, эта броня не осилит, но от касательного удара даже хорошей сабли вполне способна защитить.

И гнолл, самый что ни на есть проклятый болотный гнолл, разодетый во вполне привычной, близкой к сирхамской манере, с тоненьким каким-то ножичком на поясе и с мешком, в котором… Да, скорее всего, в этом мешке какие-нибудь побрякушки или монеты. А может, и нет, кто же этих бродяг с Запада толком знает и понимает?

Гарун решительно прошел к своему привычному дивану, но на нем, почти уютно обложившись подушками, сидел человек, который даже встать не потрудился, лишь меч поставил торчком у левого колена. В руках он держал кубок, из которого благодушно прихлебывал драгоценное шомилское вино, терпкое, с привкусом чего-то лесного, Гарун это понял по запаху.

Пришлось Золотому присесть на другой диванчик, поменьше, сбоку от своих гостей. Дашаст, твердый, как скала, стал сбоку, а вот Мосул сделал несколько шагов к столику, на котором находилось угощение для незваных пришельцев, и налил кубок вина для него, для Золотого, чтобы тому было что держать в руках. Во время каких-нибудь важных торговых переговоров, на которых требовалось присутствие Гаруна, он поступал так же.

Эта привычная расстановка сил и обыкновенное поведение Мосула ненароком, не очень явственно успокоили Гаруна, тот принял кубок, глотнул, чуть поморщился, не любил он чрезмерно крепкого, по его мнению, и едкого шомилского, гяурское это было вино.

– Я – рыцарь Фран Термис Соль, из Ордена Берты Бело-Черной Созидательницы, – представился человек. – Это – мой оруженосец, Калемиатвель, а вот этого проныру можешь называть Беритом Гиеной.

– Хорошее имечко, – буркнул Мосул, он и на переговорах с какими-нибудь конкурентами либо с партнерами привык первые реплики отпускать, чтобы предоставить возможность Гаруну осмотреться как следует. Только на этот раз Гарун не стал медлить.

– Чего тебе нужно, чужеземец?

– Мне нужно, Гарун аль-Рахман по прозвищу Золотой, чтобы ты отправился с нами для выполнения одного несложного задания в чужие края, пока я и сам не знаю, куда именно, но это не имеет значения, – небрежно отозвался рыцарь без тени подобострастия или хотя бы уважения. – И уходить, скорее всего, придется завтра утром.

– Че-че-чего? – обомлел Гарун. – В своем ли ты уме?

Рыцарь не потрудился ответить, спокойно выбрал роскошную гроздь винограда и принялся прямо зубами отрывать от нее сочные ягоды.

Дашаст сделал шаг вперед, рыцарь остался спокоен, но вот его оруженосец чуть щелкнул своим кинжалом, освобождая его от фиксатора. Впрочем, левая рука западного рыцаря на мече чуть сжалась.

– Господин, дай я искрошу их для твоего удовольствия на твоих глазах? – почти прорычал тролль.

– Ты уверен в исходе стычки? – чуть усмехаясь, спросил полуэльф-оруженосец.

И тогда откуда-то сбоку, из темноты, вылетела стрела, это была обычная, лучная стрела, она бы не пробила его колет даже с десятка шагов, если Гарун хоть что-то понимал в эльфийских легких панцирях, и была нацелена, скорее всего, чуть в сторону, чтобы испугать, но еще не ударить в цель… Наверное, Дашаст об этом заранее распорядился, решил после, обдумывая весь этот разговор, Гарун.

Но это не имело значения, потому что эльф-полукровка и не думал пугаться, каким-то чудесным, неуловимым движением он перехватил стрелу!.. Всего-то с десяти шагов, в полумраке, хотя недостаток освещения эльфов обычно не смущал, ночное зрение у них начинало портиться лишь к старости, а этот был далеко не стар, лет сто двадцать или сто сорок ему было, не больше.

Он взвесил пойманную стрелу, легко нашел на древке центр тяжести, чуть скосив глаза, оценил наконечник, нехотя проговорил:

– Поганая стрела, и заточена неверно, и вяло пущена… Если уж бить, то хотя бы из стофунтового лука или из арбалета, а этот лук у вас едва фунтов в сорок тянется… Впрочем, вы, восточники, никогда хорошими стрелками не считались.

Дашаст, уж на что был мастером боя, и то сделал шаг назад после того, как оруженосец показал, в какой готовности они все находятся. Или не все, пусть полуэльф хорош, но рыцарь?.. И тогда стало вдруг Гаруну понятно, что рыцарь, пожалуй, по всем статьям будет покруче, чем этот, как его… чем эльфовский полукровка, в общем.

Тремя пальцами оруженосец легко переломил стрелу, и ее обломки гулко упали на пол, не закрытый ковром перед его стулом.

– Тебе, парень, – обратился почти дружелюбно к Дашасту рыцарь, – лучше уйти, а то ты нервничаешь. Это мешает.

– Да как ты смеешь?! – начал было тролль, но вдруг умолк.

– Ты отошлешь его, Золотой, или он узнает то, чего знать, кажется, не должен? – спросил рыцарь.

– Чего он не должен знать?

А проклятый западный рыцарь вдруг внимательно так, даже изучающе, словно приценивался, поглядел на Дашаста и вдруг улыбнулся уголком губ.

– Он уже года три доносит кому-то, что вокруг тебя происходит. Может, подбирается к монетному двору. – Рыцарь перестал улыбаться, рука его с кубком вдруг побелела, и чеканный серебряный стаканчик со стенками толщиной в полмонеты смялся, словно был изготовлен из сырой глины. – Нет, собирается тебя поставить перед выбором: либо ты ему платишь за то, что он хотел бы знать, но еще не узнал, зато знаем мы, либо… Да ты и сам понимаешь, Гарун.

– Что я знаю? – Теперь в горле у Золотого было сухо, как в пустыне, и голос звучал хрипло, как у Дашаста. И голова кружилась, он уже начал бояться этих… пришельцев, понял, что вырваться от них ему вряд ли удастся.

– Ты плохо следишь за моими словами, Золотой. Тебе бы внимательность проявить.

– Почему я должен тебя слушать? – Гарун все еще упирался, злился и боялся, но привычка задавать вопросы, а не отвечать на них так глубоко укоренилась в нем, что он не мог иначе, а ведь сознавал уже, что такое его поведение было почти откровенной ошибкой.

Рыцарь вздохнул, уронил смятый кубок, кивнул Гиене, тот тут же бросился наливать ему другой стаканчик вина. Подал, без тени подобострастия, без поклона, но рыцарь принял его и даже не отругал гнолла… Неисповедимы странности западников, неверные – одно слово.

– Последний раз за изготовление фальшивых по всем меркам монет, потому что они чеканились не на дворе Падишаха, – и рыцарь даже не прибавил привычную присказку про имя и вечную власть правителя, – а в какой-то мастерской… Да, я понимаю, чеканились они с тем же содержанием серебра или золота, и уже через вторые-третьи руки ни один меняла не нашел бы в них ничего странного, но ведь они – все равно фальшивые, и доход тот частник, который их изготавливал, получал в свой карман, а вовсе не для казны Падишаха вашего… Так вот, того бедолагу изловили, и знаешь, он умер в темницах царского дворца лишь через полгода. Конечно, к тому времени он уже сошел с ума от пыток, которые ваши мастера заплечных дел на нем опробовали, но это и неважно. А важно, что уже здесь, при этой жизни он испытал все или почти все муки ада, так что мне его, пожалуй, даже жаль. – Рыцарь отхлебнул вина, почмокал, кивнул, вино ему нравилось, оно на самом деле было вполне в его вкусе. – Состояние его, как только была доказана его вина, разумеется, конфисковали, его детей и жен продали в рабство, причем половина жен еще и не дожила до того, как их привели на невольничий рынок, потому что солдатня ваша, как правило, тоже довольно плохо различает любовные утехи и пытки для женщин, которых им выдают на забаву. – Рыцарь подумал, глядя в лицо Дашаста. – Ты еще здесь, странно… Родственников того несчастного, а у него было два брата и сколько-то сестер, тоже раздавили так, что от них и памяти не осталось. Вот примерно то же самое ожидает и тебя, Золотой.

Гарун проглотил слюну, потом опомнился, выпил вина, но легче от этого не стало. Он похрипел, откашлялся и уже почти нормально сказал:

– Я прикажу убить тебя прямо здесь, сейчас же…

– У вас тут полно дураков или ты из них самый главный? – с оскорбительной заботливостью поинтересовался оруженосец-полуэльф. – Если завтра мы не мелькнем кое-где перед кое-кем, одна записка попадет в руки к визирю… Угадай, обрадуется он ей или рискнет не заметить?

– Визирь мой друг, – нехотя проговорил Гарун, вино теперь ему в кубок Мосул наливал почти беспрерывно, но голос у Золотого все равно хрипел, а вот опьянение не приходило, оставалось лишь какой-то желанной целью или мечтой.

– Считаешь, мы отправим только одно послание с небольшой картой в придачу, и только-то? – Рыцарь даже головой покачал от негодования. – Таких записок – несколько… Какая-нибудь обязательно дойдет до Падишаха. Кроме того, я сомневаюсь, что визирь настолько друг, чтобы не прибрать к рукам хотя бы часть твоего конфискованного богатства. Сдается мне, что у вас, деляг и воротил, такой дружбы попросту не бывает.

– Письмо вы оставили почти наверняка у дуайена ваших западных купцов. – Гарун словно бы плевался сейчас словами, но ни на кого это уже впечатления не произвело. – Его можно подкупить…

– Тебе же сказали, что письмо не одно, дурень, – прервал его оруженосец. – Всех купцов, которые хотят тебе не добра и благополучия, а совсем наоборот, ты даже пересчитать не сумеешь – столько их в вашем стольном Сирхаме. К тому же они получат часть твоих доходов, когда твоя торгашеская пирамида распадется, будто карточный домик, и они вместо тебя начнут зарабатывать на… опустевших коммерческих делянках.

Да, это была правда, если эти люди не лгали, а что-то подсказывало Гаруну, что они на редкость честны с ним, тогда о том, что они сейчас ему объясняли, лучше было и вовсе не думать, даже на трезвую голову.

– Ты едешь со мной, Золотой, и тогда все останется, как прежде. И никто ни о чем не узнает. Через несколько недель ты вернешься и заживешь, как жил до сих пор.

Гарун задумался, опустив голову. Хотя и думать тут было уже, собственно, не о чем. Он уже понимал, что этот западник победил его, одолел всего-то за четверть часа разговора. Кроме того, чувствовалось, что он уже все хорошенько обдумал, ему, Гаруну аль-Рахману Золотому, оставалось только покориться и исполнить его требование.

– Я поеду, – чужим голосом прохрипел он, – соберу караван…

– Никаких караванов, поедешь один, даже без слуги. Вот только вкусностей разных и, пожалуй, денег побольше можешь с собой взять. У нас паланкин выдержит.

Гарун еще раз представил себе, что ему отныне предстояло. Посмотрел на Мосула, тот стоял столбом, и в лице его читалась такая отстраненность, что становилось ясно – ничего он своему господину советовать сейчас не будет: или уже внутренне предал его, или не решается лезть со своим мнением в таком сложном, хотя и вполне однозначном, с точки зрения рыцаря, деле.