Текст книги ""Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Николай Басов

– Если, конечно, у них нет какого-нибудь солнечного телеграфа, чтобы нас на дороге перехватить, – отозвался на эти слова рыцарь. Ему, как командиру, следовало предусмотреть и такую возможность. А затем он снова почти прикрикнул на Берита: – А ты – давай покажи свой дар, сделай, что можешь. О сложностях инженерных приспособлений в этом замке предоставь судить мне.

Берит неторопливо покушал еще немного, напился вволю, хотя даже он теперь морщился от неприятного запаха той воды, которую должен был глотать, и уселся на камень в тенечке кустов, глядя на крепость.

Он словно бы обездвижел, будто и сам целиком превратился в камень или в куст, под которым сидел. Даже рыцарю, обученному магическим методам маскировки, и то приходилось напрягать внимание, чтобы различить теперь его фигуру в этой тени. Будто он стал прозрачным, будто его и вовсе не стало на том месте, где он на самом-то деле сидел.

Прошел час, солнце уже коснулось ровного горизонта пустыни, оттуда дохнуло свежестью, рыцарь подумал, что ночами тут, вероятно, приходится набрасывать плащ.

Потом прошло еще немало времени, уже и ночь пала на землю, лишь река еще почему-то светилась в темноватой свежести – она стала такой же светлой, как полоса неба на западе…

В замке вдруг что-то изменилось. Ворота, в которые до этого лишь въезжали какие-то телеги с хворостом и, как почудилось рыцарю, с черным каменным углем, раздвинулись гораздо шире. Из надвратной башенки кто-то косо вывесил большой светло-желтый флаг, почти как знамя. А под ним, на пыльной площадочке, небрежно раздвинув подходящие телеги, выстраивался конный отряд.

Пешие солдаты вынесли из крепости с дюжину факелов. Доспехи всадников заиграли бликами, копья заблестели над шлемами, определенно отряд готовился к походу. Или они пускались в обычный конный разъезд?.. Хотя нет, рыцарь Фран подумал и решил, что этот отряд выслан из крепости, чтобы проверить именно эти холмы и найти тех, кто подсматривал за крепостью пусть издалека, но применяя для этого магию… от которой ни эти стены, ни гарнизон спасти не умел. Значит, колдун в крепости все-таки имелся, и довольно толковый, потому что отреагировал он, что ни говори, достаточно быстро. И следовательно, путешественникам теперь нужно было отступать.

– Берит, – позвал рыцарь, – ты хоть что-нибудь из начинки этой крепости увидел? Ты понял, что они там делают?

Берит не отзывался. Пришлось Калмету потрясти его за плечо, хотя бывший воришка и не спал, по крайней мере, так казалось.

– Ага, что?.. Ты звал меня, сэр рыцарь?

– Ты хоть что-то увидел?

– Да, кое-что… Только не жди слишком многого. И расстояние велико, и войти было трудно… – Он увидел всадников, направляющихся к холмам, где они прятались. – Ого, за нами выслали солдат.

– А ты думал, у них ничего не предусмотрено на случай такого магического вмешательства? – спросил его Калмет, он уже сносил все вещички в паланкин.

– Понятно, – вздохнул Берит, и такая усталость прозвучала в его голосе, что рыцарь сразу узнал ее – он так же, кажется, уставал от своих приступов всезнания, разбирая знаки, которыми Госпожа вела его в этих поисках. – Да, у них была и от магического проникновения какая-то защита, но я и не увидел ее сразу, а потом решил, что она не слишком ловко скроена… Не помешает мне. Лишь чувствовал ее все время, да и сейчас чувствую.

– Значит, нас засекли, спрятаться уже не удастся, – решил рыцарь. – Собираемся быстрее, Калмет. И давай объясни големам нашим, что мы должны двигать к столице здешней. – Он немного подумал, уходить в пустыню не хотелось. – Сначала попробуем проскочить по дороге. Вот если не получится…

– Да, господин, – тут же согласился с ним Калмет. – Вот если по дороге не получится, тогда придется снова через пустыню… Хотя и не хочется.

Оруженосец собрал последние вещи, проверился еще разок, не забыл ли чего, и стал помогать Бериту забраться внутрь. Тот вдруг ослабел, сделался послушным, медлительным и почти ничего вокруг не замечал. Он даже пару раз споткнулся на камнях, хотя обычно был довольно ловким и быстрым пареньком.

Они двинулись, когда до отряда, высланного, чтобы их найти, оставалось с четверть мили, может, чуть меньше. Но этого им вполне должно было хватить, потому что никаким галопом, даже на рывке, который можно было поддерживать всего-то считанные мили, их големов кони догнать не могли бы. К тому же Калмет приказал Белому голему поторапливаться, и они понеслись что было духу… Хотя духа у големов, конечно, никакого не было.

Теперь только пыль поднималась за паланкином. Она, конечно, могла выдать их даже ночью, но с этим ничего поделать было невозможно.

Они проскочили милю, другую, стали уже терять из вида долину, над которой провели вечер… И всадники, которые пустились было за ними, поднимая почти такой же шлейф мелкой пыли, определенно стали отставать. Рыцарь про себя чуть усмехнулся и устроился на сиденье поудобнее. Обратился к Бериту, который пусть и медленно, но все же приходил в себя:

– Рассказывай, что ты видел?

– Я же сказал, что не так уж и много… И главное, я не понял ничего. Что-то вроде… ну вроде как кузня, только они там не молотками орудуют, а какими-то винтами на таких здоровенных рамах над металлическим столом, понимаете? – Он поискал глазами поддержку у рыцаря. – А больше… ничего особенного не углядел.

Рыцарь потребовал от Гиены, чтобы тот рассказал подробнее. И чем дольше бывший воришка рассказывал, тем светлее становилось лицо Франа, он почти улыбался, когда Берит закончил говорить.

Калемиатвель, не много чего уяснивший из рассказа Гиены, обеспокоенно спросил у рыцаря:

– Господин, ты хоть что-нибудь в этом понимаешь?

Рыцарь, чуть склонив голову к плечу, раздумывал о чем-то так спокойно, будто не сидел в уходящем от погони портшезе, а разговаривал в хорошей таверне с друзьями, допустим, о способах приготовления улиток в винных соусах.

– Думаю, теперь Гарун по прозвищу Золотой не сможет отказаться от моего предложения пуститься с нами в путь. Я в этом уверен, иначе…

– Иначе – что? – спросил Калмет.

– Иначе плохо ему придется.

– Не понимаю, господин, уж прости своего слугу, – потряс головой оруженосец. – Что в этом такого ужасного, что даже богатей этот не сумеет отказаться от твоего приказа, да еще в своей стране?.. Ведь у него, поди, тут половина солдатни на содержании находится, не говоря уж о всяких чинушах из знати… И своих вооруженных служак небось вышколил не одну сотню… Не зря же он банки такими, как Безантус, охраняет?

– Поглядим, как они сумеют ему теперь помочь, – легко отозвался рыцарь Фран. И выглянул в окошко, отодвинув кожаную занавеску. – Нам бы теперь только в засаду не угодить, если у них засады на этой дороге предусмотрены.

4

Гарун аль-Рахман, повсеместно прозванный Золотым, лежал на диване, который был побольше, чем домишко иного бедняка, и не знал, чего ему еще пожелать. У него было все, он даже иногда призывал к себе гадателей и мудрецов из медресе, чтобы они ему посоветовали, чего бы еще испытать в жизни. Но пока ни мудрецы, ни кто-либо еще не предложил ему ничего нового.

Гадатели тоже раскидывали перед ним бараньи косточки, составляли сложные диаграммы по звездам, раскладывали какие-то карты огромных размеров, на которых цветными чернилами были нарисованы стрелки, кружки и прочие знаки, а порой кидали карты поменьше, но и это не помогало. Гарун даже подумывал, может, позвать горских шаманов, сказывали, что они видят необычное, умеют толковать тайные знаки, указывающие на скрытые желания и страсти… Но этих дикарей Золотой опасался. Про них плели разное, но почти все сходились на одном – завистливый это народец и владеет древними сильными заклинаниями. И если его, Гаруна, из зависти к богатству захотят сглазить, тогда может случиться всякое.

Например, начнет таять его состояние, будет уменьшаться доход, или Падишах, да славится его имя во веки веков и на всех известных землях, рассердится, тогда, конечно, Гаруну с такой напастью никак не справиться. Собственно, еще мальчиком, когда его воспитывала всего лишь пятая жена его отца, Рахмана по прозвищу Серебряный, он понял одну-разъединственную правду о жизни – бедным быть страшно, это очень стыдно и нехорошо. Собственно, если ты беден, это означает, что мир от тебя отвернулся, и лики Богов обращены в другую сторону, и ничто тебя не спасет, не будет тебе никакой радости от жизни, не будет и власти решать что-то для себя, и это уже окончательно. Потому что тот, кто беден, по-настоящему богатым уже никогда быть не сможет, так устроен мир. И главным желанием в жизни должно быть желание быть богатым. Гаруну оставалось лишь хорошо об этом помнить.

Он и помнил. И желал. А вот иных желаний, как было сказано, уже не испытывал. Вернее, они когда-то были, но потом испарились, исчезли, как сырость ночи исчезает при свете солнца. Он уже все изведал, все постиг, все испробовал… Даже такое, за что жрецы порой и заставляли совершать покаянные путешествия к разным гробницам святых людей или нелюдей, прославившихся делами во имя веры.

Впрочем, чрезмерно набожным Гарун тоже не был. Когда-то, по молодости, он частенько, нагрешив, пускался в такие паломничества, но всегда получалось одно и то же – приезжаешь, помолишься, возвращаешься… и все, больше ничего нет. Ни в душе, ни в настроениях ничего не меняется, только монет отданных иногда бывает жалко или времени потраченного, его можно было бы куда интереснее провести.

Вот и сейчас он лежал, пытался найти самую спелую и вкусную виноградину с трех подносов, придирчиво выбирал, а все без толку… Виноград был белый, черный и розовый, самый дорогой, как сказывали его прислужники, он словно бы светился изнутри, был прекрасен… Если бы Гаруна это интересовало. Он отрывал ягоду одну за другой, пробовал, плевался, потому что оказывалось, что они все равно безвкусные, как ни выбирай, какой виноград ни пробуй.

Он даже с надеждой попробовал персики, но и они почему-то жевались как трава или – еще хуже – как сухое сено, и, хотя сок тек по толстеньким и нежным щекам Гаруна, хотя губы у него слипались от сладости, вкуса он не различал. Едва ли не в отчаянии он взглянул на замечательные своей прелой краснотой гранаты, но ведь и они окажутся пресными, к тому же еще нужно будет выплевывать косточки, и еще придется позвать кого-нибудь, чтобы ему эти гранаты почистили… Нет, не получалось сегодня у Гаруна Золотого ничего путного.

Оставалось надеяться, что вечером, когда соберутся гости на один из его знаменитых пиров, слава о которых разнеслась почти по всем землям, подвластным Падишаху, да славится имя его… Ну да ладно, про себя-то можно полностью эту присказку и не вспоминать, все равно никто не узнает, а значит, и не осудит. Впрочем, караванщики, разносившие толки о его пирах во все известные земли, ничего не могли знать достоверно, но ведь придумывали же, судачили, что-то да сочиняли, к его, Гаруновой, славе и известности.

А Гарун и не знал – хорошо это или не очень, вдруг чрезмерная слава в конце концов сослужит ему плохую службу? Но ни один из гадателей ничего плохого пока ему не предсказывал, даже не намекал, что может получиться что-то скверное… А это значило, что по-прежнему никаких особенных желаний у него не возникало, начисто, хоть тресни.

Голосом негромким, будто трава растет, Гарун позвал управляющего:

– Мосул… Эй, там, позовите Мосула.

Где-то неподалеку что-то несильно зазвенело, громких звуков Гарун не любил, не раз и не десяток раз неловкого слугу, который ронял что-то или иначе как-то умудрялся нашуметь, ссылали на конюшню пороть или вовсе в кандалы заковывали и отдавали стражникам. Что эти звероподобные чудовища, все как на подбор орки, гоблины и южные, нижние тролли, с этими негодниками делали, Гарун, конечно, не знал, но они исчезали, как водится, из его жизни и больше шуметь не смели.

Эти звуки указывали, что кто-то бросился исполнять приказание, а как же иначе? Зачем же тогда кормить всех этих бездельников, если некому исполнить его, Гаруна аль-Рахмана, приказания?

Он попробовал еще одну виноградинку, она была кисло-сладкой, то ли не доспела, то ли потеряла свой вкус, пока он пытался ее укусить. М-да, сложной была его жизнь, даже трудно придумать, как ею пользоваться.

– Нет, лучше вот что… Позовите Вишама, пусть он расскажет, что будет у нас сегодня вечером.

Вишам, сухой, как палка, южанин с берегов кипучих морей, где, как когда-то рассказывали учителя, был рай для смертных, служил у Гаруна главным распорядителем дворцов: и этого, главного, столичного, и семи прочих, разбросанных по землям Падишаха, да славится… В этих семи дворцах он тоже, когда приезжал, бывал главным. Потому что лучше всех других умел угадать, чего Гаруну в данный миг не хватает. Золотой и сам иногда поражался, вот так скучаешь, не знаешь, чего бы захотеть, а появится Вишам и сразу чего-нибудь да придумает.

Требовать к себе сразу Вишама и Мосула все же не стоило. Появление обоих могло заставить и Дашаста появиться, а вот его-то сегодня Гарун определенно видеть не хотел. Но Дашаст служил начальником его стражи и был единственным, кто мог входить к нему без вызова, просто потому, что самому было что-то нужно. Дашаст был нижним троллем, невысоким для его породы, но очень широким и каким-то… маложивым, что ли? Иногда, глядя на него, Гарун ощущал холодок, пробирающий его до печенок, до самых кишок, а может, и еще дальше, до души, где бы она ни находилась согласно вере и учениям разных святых.

Первым перед Гаруном появился Мосул, как и положено, ведь его-то он вызвал раньше.

– Господин мой, да будет твое здоровье и счастье неотделимо от моего. – Он поклонился низко, но может, и недостаточно низко, Гарун этого не мог сообразить. И все равно за такую мелочь ругать Мосула не следовало, без него было трудно обойтись.

– Ты погоди пока, – все тем же расслабленным голоском проговорил Золотой. – Подожди, с тобой мы после поговорим, если получится.

– Что может не получиться?.. – начал было Мосул, но не договорил, потому что появился Вишам.

Несмотря на худобу, южанин был каким-то взъерошенным и запыхавшимся. Может, действительно торопился, но не исключено, что изображал торопливость, выслуживался на свой, дально-южный манер.

– Я весь к твоим пожеланиям и приказам, господин, пусть пребудет с тобой вся власть и сила твоих предков и предков их предков…

– Ага. – Оказалось, что Гарун хоть и позвал этих своих… но ведь не придумал еще, о чем их спросить. Пришлось начинать там, где его мысли, собственно, и застыли. – Вишам, ты вот что… Что у нас особенного готовят сегодня повара?

– Господин, это ведь будет не самый торжественный прием, как ты изволил сказать третьего дня… Поэтому блюд будет всего-то сорок восемь, согласно предложению твоего гадателя по блюдам соблюдать священную цифру восемь.

– Ты не спорь, ты лучше поясни, чему удивятся сегодня вечером мои гости.

– Как я могу спорить с тобой, господин? – Вишам вполне натурально изобразил ужас при мысли о такой дерзости. Впрочем, он заметил возникшую гримаску Гаруна и быстренько перешел к делу: – Сегодня будут особо приготовленные блюда из морских рыб. Все, что я заказал, принесут с океана смены по двадцать скороходов в каждой, доставят за четыреста тысяч шагов, и будут эти дары моря свежее, чем…

– Вишам, ты сегодня плохо спал? Что-то у тебя со слухом и пониманием…

– А закупили эти морские дары к столу твоего благородства лишь сегодня утром, все должно быть очень свежим. Акульи плавники, приправленные акульей же печенью, морские гребешки в винных соусах, будет также особенная светящаяся рыба из темных глубин, про которую сказывают, что она очищает желчь и наводит тихие мысли, если ее правильно приготовить.

– Что еще за тихие мысли? – не понял Гарун.

– Мысли о покое и медленных движениях, наш господин всех и во всем… – Вишам, как становилось понятно, следил за тем, что творилось на дворцовой кухне. – Еще будет нечастый десерт – тертый кокос со сладким перцем, он понравился прошлый раз шейху Аддале, смею надеяться, он будет и сегодня доволен этим подлинным украшением стола…

– Где-то там у тебя был повар, – Гарун решил и сам проявить осведомленность, – который ничего не смыслит в маслинах. А жаль, маслины, если их правильно выдержать в одной посуде с кисленьким кизилом, после бывают хороши под вино. Знаешь, Вишам, нужно будет пригнать еще кого-нибудь из западных земель, где маслины крупнее и мясистее, хотя… – Гарун задумался, и это было непростое размышление. – У нас и так уже шесть главных поваров.

– Ты можешь позволить себе и седьмого, господин мой. – Откуда-то незаметно для остальных, как обычно, несмотря на грузную стать, появился Дашаст. Он ходил так тихо, так незаметно, что можно было испугаться, если бы Гарун не был уверен в его преданности.

Аль-Рахман посмотрел на него, кивнул, оторвал еще одну виноградину и снова обратился к Вишаму:

– Не жалей угроз для танцовщиц и музыкантов и не говори им, что прием этот не самый торжественный. Пусть сделают моим гостям… сладко, да, хорошо бы вечер получился нежный и сладкий.

Вишам откровенно переполошился. Он чуть было не бухнулся на колени, но даже об этом забыл в своем волнении.

– Господин, прости своего неразумного слугу, ты не говорил прежде, чтобы мы особенно старательно готовили сладости… Мы же заказали рыбные кушанья, я клянусь, они тебе понравятся, будут не хуже, чем у Падишаха, да славится его имя по всему подлунному миру!

– Тихо, – вдруг резко приказал Дашаст, он во все глаза, безжизненные, тусклые даже в свете дня, словно из темных камешков, смотрел на Гаруна.

А с тем вдруг стало происходить что-то необычное. Его будто бы деревянным колом пробило от пяток и до… Через желудок, через легкие, через голову, пробило до самого темени. Это было ужасно, чудовищно! Но теперь он не сомневался, что его… Его кто-то увидел, кто-то в него прицелился, причем так, что избежать этого было невозможно. Гарун даже вспотел, только не горячим потом дня, не так, как бывает от раскаленных супов или бульонов, а холодной, смертной влагой, близкой муки и магии.

– Что?.. – Голос его прервался. – Что это такое? Тоскливым взглядом он обвел слуг, которые в свою очередь не спускали с него глаз. И лишь потом понял, что наваждение прошло. У него уже не было мути перед взором, и холод, пронзивший его, медленно таял в груди, и боль, словно бы от кола, на который его посадили палачи Падишаха, расплывалась в теле, оставляя чуть ощутимый след… Дышать становилось легче.

– Господин мой, пресветлый и великолепный, тебе нужно позвать врачей, – предложил тогда своим скрипучим, словно песок под копытом коня, и твердым, как гранит, голосом Дашаст.

Нельзя, ох как нельзя было показывать такую слабость слугам. Это было еще одно из правил, усвоенных Гаруном, которого, что ни говори, а сызмальства готовили управлять и приказывать или карать, разумеется.

– Нет, врачи не нужны, я… Мне лишь на миг показалось, что на меня кто-то незнакомый смотрит, будто со стены крепостной… Это, полагаю, что-то магическое, не болезнь. – Он поднял еще дрожащую какой-то жилкой на виске голову, уже потверже посмотрел на Мосула. Этот сейчас был важнее всех прочих. Он даже попробовал улыбнуться Гаруну, хотя и не слишком уверенно. – Мосул, вызови-ка ко мне всех моих управляющих, каких найдешь.

– Они здесь, все четверо, господин мой… Вот только нужно ли тебе с ними говорить при твоем нездоровье?

– Я здоров! – завизжал Гарун, но тут же взял себя в руки, еще разок подумав, что без Мосула он обойтись не сумеет. – Замолчи и больше об этом не вспоминай. Я просто отчего-то расстроился на миг… – Он даже поднялся, опираясь на кулаки, и сел. – Вызывай управляющих, тем более что они все четверо здесь. А я выйду в сад, Дашаст, проводи меня. – Он небрежно оттолкнул Вишама, который неуклюже кланялся, пробуя привлечь к себе внимание, и потому ненароком заступил Гаруну путь. – А ты, – сказал тогда Гарун неловкому распорядителю дворцов, – ты мне больше не нужен.

Он вышел в сад, минуя анфилады залов, мало уступающих размерами, тот, в котором привык спать в этом своем дворце, распугивая каких-то нерадивых служанок в пестрых халатах и сари, миновал каменноподобных стражников, застывших у дверей, больше напоминавших ворота замка, прошел по саду, благоухающему цветением самых редких и изысканных растений, и наконец очутился в небольшой беседке, из которой открывался изумительный вид.

Мало было в землях Падишаха, да славится имя его среди всех правоверных, таких дворцов, таких владений, имеющих дивный сад, простертый чуть не до самого горизонта с этой стороны их славной и богатой столицы. Это была его земля, купленная еще дедом, а потом и расширенная отцом, Рахманом Серебряным, чтобы не оскорблять взгляд бедностью городских хижин и прочих строений. Земля в городе была дорогая, устроить такой сад, стеснив чуть не треть города, было и в самом деле верхом богатства и роскоши.

Пожалуй, и у Падишаха, да славится имя его, не было такого сада. Нет, конечно, у него тоже был сад, только он отходил от города в другую, южную сторону, а потому на той стороне слишком сильным иногда бывало солнце, и садовники Падишаха, да пребудет он во власти вечно, должны были работать гораздо больше, как гласила молва, и добивались при этом гораздо меньшего.

Сад этот был прекрасен еще и тем, что его окружала высокая, в четыре орочьих или в три лестригоновых роста, стена. Местами на ней были возведены башенки, где сидели стражники, следящие за тем, чтобы ни один наглый оборванец не мог сюда проникнуть, это была земля, предназначенная только для Гаруна и его наложниц, павильончики которых раскинулись по саду тут и там. Сколько было этих наложниц и чем они в своих домиках занимались, Гаруну было невдомек. Он даже и не знал их всех, не его это было дело, а была эта служба предназначена евнухам, самым доверенным охранникам и, конечно, всяким рабыням, которые должны были женщинам, на которых упадала благосклонность Гаруна, прислуживать.

Иногда Гаруна во сне мучил страх, что его опозорил кто-то из заговорщиков, приведя ему на ночь служанку вместо наложницы… Порой во сне таким его оскорбителем являлся Дашаст, иногда Вишам, о сладострастии которого всем было хорошо известно, но никогда таким заговорщиком не бывал Мосул. Этот равнинный коротышка, чьи предки относились к лалвам, оправдывал известность своего народа как немногочисленного, жестокого и очень избирательного в браках, как и вообще в подобного рода утехах. Он мог показаться даже холоднее и равнодушнее к полюбовничеству, чем Дашаст, если это вообще было возможно.

Гарун уселся в широкое креслице, выложенное цветастыми подушками, и посмотрел на столик, который непонятно почему находился в дальней части этой беседки. Мгновенно появились какие-то черные существа с гладкой, масляно поблескивающей кожей, которые словно бы магией переместили столик под руку Золотого. Так же неизвестно откуда, может и впрямь из воздуха, появились прислужницы, которые выложили на столик сладкий шербет, что-то еще из сладкого, вино двух сортов, светлое и пенное белое, лучше прочих утоляющее жажду, все тот же виноград на трех блюдах и что-то еще… Ах да, персики и гранаты, на которые Гарун по-прежнему и смотреть не хотел.

Мосул стоял перед ним, ожидая распоряжений или вопросов. Дашаст, по своему обыкновению, расположился чуть сбоку и сзади, на этот раз не бесшумно, как привык ходить и вообще двигаться, а с отчетливым скрипом доспешной стали и жестким постуком меча. В том, что он так себя обозначал, выражалась его вежливость по отношению к господину, и это было правильно.

– Где же твои распорядители? – спросил Гарун, так и не отыскав на этот раз взглядом виноградину, достойную, чтобы ее опробовать.

– Они здесь, о господин мой, ждут твоего желания поговорить с ними.

– Пусть они встанут вон там. – Золотой небрежно указал на то место, где за минуту до этого находился столик. – И подзови ко мне первого… Я не помню его имени.

Имени он действительно не помнил, а может, и не знал никогда. Достаточно того, что он собрался разговаривать… Первым появился краснорожий карлик, вот только борода у него была не окладистая и золотистая, как полагалось бы, а черная и редкая, словно дождь над пустыней – если дожди в пустынях вообще когда-либо бывают.

Краснорожий приблизился к Гаруну, кланяясь и приседая. Оказалось, что это не карлик, это был нун-людоед с самых дальних южных островов, и как он попал к нему, к Гаруну, невозможно было даже вообразить. Обычно эти сущности не примыкали к цивилизованным племенам, а занимались пиратством, грабежами и работорговлей. Вот только одного у них было не отнять – мореходами они были наилучшими, их легкие, небольшие кораблики обгоняли все прочие суда, а искусство биться заставляло благородные народы охотиться на них, чтобы обращать в гладиаторов и матадоров.

– Да славится имя твое, о великий и достославный Гарун, могущество которого может сравниться только с могуществом нашего Падишаха, да славится… – заговорил краснорожий, но тут же получил изрядную затрещину от Дашаста.

– Ты думай, что говоришь, дурак, – негромко и от этого еще более весомо прогудел нижний тролль. Как и когда он успел из-за спины Гаруна вылезти вперед, оставалось загадкой, такой же, как и его бесшумность.

Это было правильно, не хватало еще, чтобы кто-нибудь донес шпионам Падишаха, да пребудет имя его… Мол, тут, во дворце Золотого, зреет заговор, и его уже сравнивают с несравненным Правителем, да славится имя его в подлунных мирах… И так далее. В общем, не понравился этот людоедец Гаруну. Поэтому он приказал коротко:

– Говори.

– Корабли твои, о справедливейший из всех живущих, плывут по всем южным и восточным морям, и число их достигает двух сотен. Они доставляют товары во все самые известные и крупные порты побережий… – Внезапно карлик довольно обыденным тоном закончил свой доклад: – Это обернется еще большим количеством золотых.

– Хорошо, – кивнул Гарун и подумал, не потребовать ли ему лотоса, но он не хотел быть вялым на вечернем приеме. – Давай, Мосул, следующего.

Второй из распорядителей был уже настоящим карликом, с бородой, как ему и положено, расчесанной и заплетенной в три косицы почти до пояса. Он кланялся чуть меньше и был по-карличьему малоречив.

– Да пребудет с тобой все богатство твоих безбрежных земель и их недр, господин.

Гаруна такое небрежное приветствие от пусть и распорядителя, но все же не самого значимого существа в его, Гаруна, владениях немного покоробило.

Но он уловил странный блеск в глазах Мосула и понял, что без этого вот низушка он, Мосул, не мог почему-то обходиться, как и сам Гарун без Мосула.

– Твои изумрудные и топазовые поля на юге в разработке, господин, – заговорил карлик, еще разок на всякий случай ненадолго склонившись, будто тащился по одному из штреков в темных и смрадных копях, где привык, наверное, трудиться, не принимая во внимание вечный ход Солнца. – Вот только алмазных разработок у нас остается мало, как и рудных месторождений, господин. Но всех, кого мне прислали в работу, кормежка устраивает, никаких волнений среди них не замечено, хвала Превеликим Богам… – Внезапно шахтер замялся, он собрался сказать что-то важное, или дерзкое, или даже неприятное для Гаруна, а может быть, и для Мосула. – И рабов для круглосуточной добычи не хватает, господин, понимаешь ли, давно не было войны, чтобы купить новых пленных.

Гарун посмотрел на Мосула, тот пожал плечами, не заметив, как при этом дрогнули от изумления перед такой дерзостью глаза Гаруна.

– Господин, у нас ближе к северу есть на примете несколько мелких королевств… Они населены гяурами, к тому же их давно не наказывали. Можно столковаться с визирем, чтобы он напомнил об этом Падишаху, да славится его имя вечно, или самим устроить вылазку, чтобы привести тамошних крестьян в рабство на твои рудники, – неопределенно проговорил управляющий. – Или поступить, как мы сделали прошлый раз: разнести весть, что одно из королевств собирается напасть на другое, они передерутся и сами станут приводить пленных, и нам останется только купить их, выбирая самых крепких и способных долго работать.

Гарун посмотрел на управителя шахт и рудников, ожидая его мнения.

– Северяне плохо работают, господин, – отозвался бородатый карлик. – И они привыкли слишком много есть, лучше бы привезти желтых и узкоглазых.

– Напомни визирю, что его долг растет, а возвращать его он может и частями, – проговорил Гарун, обращаясь к Мосулу. Тот поклонился, соглашаясь. Карлику Золотой сказал так: – Ступай, скоро будут тебе рабы, может, и не желтые, а какие получатся, но будут.

После возникшего славословия о мудрости Гаруна и неизбежных раскланиваний, а также после глотка белого пенного вина, вкуса которого Золотой опять же почти не разобрал, к нему подогнали третьего из распорядителей. Им оказался, к вящему изумлению Гаруна, настоящий сатир, с копытцами и рожками на тщательно выбритом круглом черепе. И глаза у него были такими, какие, если правильно припомнить, бывают только у коз или козлищ. Он и говорил-то невнятно, будто губы у него мало подходили для правильной речи.

– Превысокий и любимый во всем мире господин… – А вот кланяться он не умел, не привык, это было видно, или его сатиричья натура как-то внутренне не была к этому приспособлена. – Овцы твои на дальних и высокогорных лугах пасутся, давая лучшую шерсть в мире, господин. Для ковроткачества шерсти будет довольно, для сукна и для войлока… И хлопковые поля твои дадут в этом году больше, чем обычно, как мне докладывали. А мануфактуры твои обеспечены, хвала твоей неизбывной мудрости, и работниками, и работницами. Ни в чем нет у нас недостатка…

Гарун, глядя на сатира и вспомнив, что народец этот испокон веков считался лживым, насмешливым и вороватым, тоже решил пошутить:

– Тогда что же не так, сатир?

Управитель мануфактур замялся, но не смутился, даже глаза у него блеснули без всякого намека на почтительность и послушание.

– Красильщики твои, как и прочие мелкие владельцы покрасочных мастерских, сейчас в трудном положении. Несколько кораблей с чернильными орешками с востока пришли одновременно. – Сатир даже решился развести руками. – И цены упали. А ведь ты сам понимаешь, что черный цвет труднее продавать, чем…

– Мосул, – спросил Гарун, не дав сатиру закончить, – нельзя ли сделать так, чтобы хотя бы дюжина-другая наших известных матрон появились в городе в черном? – Он еще подумал. – Тогда черный цвет определенно войдет в моду, глядишь, доходы красильщиков, ну и наши увеличатся?