Текст книги ""Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Николай Басов

Подвиг

– Ты бы хоть, как нормальные люди, шапку иногда надевал, – буркнул сторож, на всякий случай проверяя, не идет ли больше кто от хозяйских домов. – С таким костром на голове, братец, тебя слишком издаля видать. Мне лишние занозы в заднице не нужны.

Буркнул он это на том языке, которому его учила еще старая бабка, а потом и мать с отцом. На языке, который, по их словам, должны были понимать все – чуть ли не звери в лесу. Поначалу он не задавался лишними вопросами и послушно запоминал странноватые, хотя и почему-то изначально как будто уже знакомые слова. Со временем и в самом деле выяснилось, что он может понимать если не всех лесных жителей, то уж, во всяком случае, самых опасных обитателей Пограничья – шеважа. Ахим, как звали сторожа, впоследствии почерпнул от своей ближайшей родни не только знания о некогда общем языке, но и много других удивительных сведений об окружающем мире и его истинных порядках, сведений, которые на старости лет сделали Ахима тем, кем он стал. Нет, не жалким сторожем в роскошном поместье самого богатого жителя Вайла’туна. И не добродушным дедом пяти славных внуков и одной непоседливой внучки, которые вместе со своими родителями, его сыновьями и дочерьми, благоразумно расселились вдали от замка и всяких там Стреляных стен, обителей проклятых матерей, рынков, воровских гафолов, жадных фра’ниманов и тупых виггеров. Ахим стал тем, к чему, как выяснилось, его со всем тщанием готовили с самого рождения…

Шеважа запустил грязные пальцы в рыжую шевелюру и посмотрел на Ахима с извиняющимся видом.

– Была у меня шапка, – сказал он, не переставая почесываться и коситься на входную дверь. – Веткой сбило. Я спешил.

– А вернуться и подобрать ее ты, конечно, не мог? – смачно сплюнул Ахим, угодив точно в то место замерзшего окна, за которым проглядывала конюшня. – На вот, прикройся хоть этим. – Он кинул гостю широкий платок, больше похожий на видавшую виды тряпку, которую совсем недавно использовали по назначению. – Ты давай там не принюхивайся! Вяжи голову, кому говорят! В другой раз не будешь шапками разбрасываться.

Соорудив на голове нечто невообразимое, гость стал похожим на взаправдашнего лешего из страшной сказки, которую больше всего любила слушать из-под одеяла внучка.

– Так разве лучше?

До появления посыльного из замка Ахим успел довольно подробно расспросить гонца из Пограничья, так что теперь ему оставалось безопасно выпроводить его восвояси. Среди бела дня это было не так-то просто, но он уже давно смирился с тем, что шеважа по многим вопросам отказываются руководствоваться здравым смыслом. Слишком давно их обрекли на одичание, чтобы теперь требовать понимания простых истин.

В дверь постучали.

Лесной гость нырнул обратно за мешки.

– Не заперто! – крикнул Ахим.

Вошел Рикер, молодцеватый конюх с такими же желтыми зубами, как у его многочисленных подопечных. Самодовольно хрюкнув, отряхнул свою гордость – недавно подаренную хозяйкой шубу, явно ему великоватую, – и растер кулаками широкие скулы.

– Морозец-то крепчает! – Он на правах старого приятеля плюхнулся за стол и покрутил в руках еще теплую кружку, оставшуюся после посыльного. – Угостишь?

– Отчего доброго человека не угостить, – хмыкнул Ахим, предусмотрительно готовивший свое излюбленное варево с утра сразу на целую кастрюлю – для таких вот жданных и нежданных гостей. – Подставляй. Что там хорошего у вас слышно?

– Да что слышно. – Рикер расстегнул ворот шубы, но распахиваться не стал, чтобы не показывать старую и драную рубаху. – Козы блеют, коровы мычат. Все как полагается.

– Уже радует, что не наоборот, – усмехнулся Ахим. – Красавец наш не сыскался?

– Это я тебя хотел спросить. Ты тут у нас на посту первым всяких проходимцев встречаешь. Уф, хорошо греет! – Рикер сделал второй большой глоток. – Сегодня с утра там сплошная кутерьма. – Он махнул в сторону окна. – Не знаю толком, что к чему, но слышал краем уха, что еще кто-то из наших новых господ не то преставился, не то воровство крупное учинил, не то вообще к врагам переметнулся.

– А кого ты за врагов держишь? – почесал за ухом Ахим.

– Как кого? – не понял Рикер.

– Ну, кто твой враг?

– А ты будто не знаешь?

Ахим пожал плечами.

– По мне так враг тот, кто жить мешает, – заговорил он, не замечая удивленную физиономию конюха. – Кому – мороз. Кому – длинный язык. Кому – жена сварливая. У меня вот врагов нет. Я стараюсь в мире с собой жить. А у тебя, Рикер? Кто твой враг?

– Так ведь дикари вокруг, Ахим! Или ты забыл?

– Ну раз вокруг, поди поковыряй вон те мешки. Может, там какой дикарь прячется.

Рикер нервно хохотнул, но с места не сдвинулся. Выкрутасы деда Ахима были ему хорошо известны. Старый забавник! Ради таких вот внезапных откровений и мудреных словес он в сторожку и захаживал – не все ж одних коняг обхаживать.

– Да ладно тебе! Я ведь просто сказал.

– А просто говорить не надо. Надо с мыслью говорить. А то «к врагам переметнулся»! Может, мухомором стал?

Желтые зубы не красили улыбку конюха, но зато хоть были довольно ровными и не наводили на мысли о заборе, который скорее пора поправить, пока он окончательно не завалился.

– Кто такой-то хоть? – уточнил для порядку Ахим, хотя и знал обо всем гораздо больше собеседника.

– Кто?

– Ты сам разговор завел про кого-то, кого господином зачем-то назвал.

– Да почем я знаю? Я когда поутру коней нашенским гвардейцам седлал, слышал, как они, ну, типа спорили, отыщется тот или с концами пропал.

– Болтовство одно. – Ахим поднес кастрюлю к кружке гостя, но тот от добавки отказался. Надолго отлучаться из конюшни было чревато. – А что, даже имени его не называли?

– Я так понял, что они толком сами не знали. Ты, кстати, сегодня будь начеку, дед. Я еще слышал, что к нашим под вечер может этот, как его там, Скирлох с дочкой пожаловать.

– На смотрины, что ль?

– А кто их разберет! – Рикер допил кружку, вытер рот рукавом и стал с самодовольным видом запахиваться, разглаживая длинный мех. – Мне уж больно их санная повозка нравится. С верхом, с сиденьями мягкими, упряжка продольная – любо-дорого!

– Да уж что дорого – это как пить дать, – согласился Ахим, громко откашливаясь, чтобы заглушить донесшееся из-за мешка предательское похрапывание. – За предупреждение благодарю. Этот Скирлох напрасно к нам сюда мотаться не будет.

Он вместе с Рикером встал из-за стола и вышел на крыльцо под предлогом размяться да морозцем подышать. Если бы конюх задержался в избе еще ненадолго, от любопытных вопросов о посторонних звуках Ахиму было бы не отвертеться.

– Чуешь, как кусается? – Рикер потрогал языком вмиг заиндевевшие усы.

– Так на то и зима, чтобы жарко не было.

– Экий ты все-таки странный, дед! Ничего тебя не удивляет, ничего не интересует. Всему-то ты ответ подберешь.

– Потому и не удивляюсь, что интересуюсь. Может, как-нибудь на охоту сходим? Я тут на днях медведя ночью слышал.

– Да иди ты сам на своего медведя, – хохотнул Рикер и сбежал с крыльца. – Мне и зайцев хватает. Ну, бывай! Не прощаюсь.

Ахим постоял для порядка некоторое время перед сторожкой, растер снегом лицо, прошелся взад-вперед, чтобы его успели как следует разглядеть из хозяйских покоев, если кому досуг, и вернулся в дом.

– Хорош дрыхнуть! – пнул он по вытянутой ноге сладко прикорнувшего за мешками гостя. Тот охнул и сел, судорожно поправляя сползший на затылок платок. – Уходить тебе пора. Сумерек ждать не будем. Тут в любой момент заварушка начаться может.

– Пожрать дашь? В дорогу.

Гонцов от шеважа Ахим старался не обижать. Все-таки какие-никакие, а меньшие братья вабонов, по чьей-то злой воле записанные в изгои. Проникая сюда, к нему, чтобы передать последние новости из Пограничья, они рисковали жизнями и почти ничего за это не просили. Пожрать… Накормить – вот самое малое, что он мог для них сделать. Для каждого в отдельности, разумеется. Потому что если удастся замысел, ставший целью его собственной жизни, то результатом будет всеобщее благо, которое позволит вабонам больше не тратить время вдали от семей на заброшенных заставах, не бояться вторжения диких соседей, а тем, в свою очередь, бросить дурацкую привычку ночевать на деревьях и перестать пугать детей появлением железных врагов, которых не берут острые стрелы. Чтобы это стало именно так, должно еще многое произойти, многое измениться, должны заставить говорить о себе их общие предки, венедды, могучие и бесстрашные, первая вылазка которых, увы, оказалась бесплодной. Но за первым отрядом обязательно придут другие. Уж он-то об этом позаботится. Только сила сможет принести на берега Бехемы долгожданный мир и покой. Сила и правда. Сила должна быть непреодолимая, а правда – бесспорная. Не как сейчас: у каждого правда своя, а если копнуть поглубже, то это и не правда вовсе, а целая система устоявшегося, продуманного обмана. Первыми дали слабину венедды. Она обернулась для них потерей части, вероятно, лучшей части некогда единого народа. Много кланов ушло тогда в поисках лучшей доли, но немногие добрались в итоге до безопасной равнины, где и был основан Живград, нынешний Вайла’тун; Потом уступили вероломному обману потомки венеддов, вабоны, нашедшие смехотворную причину для того, чтобы исторгнуть из себя своих братьев и сестер, отличных лишь по цвету волос. Кто-то посчитал, что они недостойны жить вместе с остальными, и изгнал в окружавшие равнину леса, кишевшие в те времена диким зверьем. Изгнанников назвали дикарями, выждали, пока они расправятся с наиболее опасными лесными обитателями, а потом развернули охоту на них самих. Вот и вся нехитрая история, которую Ахим во всех подробностях с удивлением познавал в детстве. На самом деле Ахимом его звали только здесь, среди вабонов. При рождении он получил от отца другое, настоящее имя – Светияр.

Завернув в полотенце вяленой рыбы, сушеных фруктов и краюху хлеба, Ахим протянул кулек гостю, который радостно и не благодаря, как само собой разумеющееся, сунул его вглубь своих меховых лохмотьев и прижался щекой к окну. Некоторое время он таким образом приглядывался и прислушивался, потом, убедившись, что все тихо, бросил прощальный взгляд на добродушно улыбающегося хозяина и проворно выскользнул в дверь.

Где-то забрехала собака.

Этот парень – тертый калач, он до своих доберется, как добирался уже не раз, разнося в оба конца важнейшие сведения.

Сегодня он сообщил Ахиму то, о чем сторож подозревал еще после недавнего сна, в котором ему было дано очередное откровение. Один из двух главных военачальников вабонов решился на поступок, о котором давно мечтал и Ахим, и все те, с кем он поддерживал как зримую, так и незримую связь. В замке его, разумеется, расценят как страшное предательство. Шеважа, поняв по-своему, уже сочли проявлением трусости со стороны вабонов. На самом деле это была необдуманная, но искренняя попытка примирения. Передать дикарям в качестве залога будущей дружбы самую священную святыню вабонов, доспехи Дули, мог только тот, в ком проснулась совесть и заговорил голос далеких предков.

Хорошо это или плохо, что окончательный выбор пал на Демвера Железного, до сих пор считавшегося безупречным воином и бессменным командующим самых жестоких врагов шеважа, сверов, Ахим до конца не знал.

В том сне, как всегда, он вышел на поляну посреди леса, напоминающего Пограничье, и поднялся по пяти ступеням в странный, полупрозрачный дом, где его уже ждал тот, кого он, просыпаясь, называл Наставником, а там, во сне, – никак. Во сне Ахим был по-прежнему молод, а Наставник стар и сед. Хотя Ахим никогда не видел его сидящим. Наставник встречал его, возвышаясь во весь свой недюжинный рост на фоне не то двери, не то окна во всю стену, ярко-желтого, светящегося изнутри и изборожденного причудливой паутиной морщинок, меняющих свой цвет в зависимости от тона разговора с алого до темно-вишневого. Иногда Ахиму казалось, что невидимые под длинными одеяниями стопы Наставника за ненадобностью не касаются пола и он парит перед своим послушным учеником в вибрирующем воздухе.

Наставник не менялся столько, сколько он его помнил, то есть с самого детства, когда дед Ахима впервые научил его жить во сне. Не просто во сне, а в том, который дед называл Навью. Поначалу, укладывая внука спать, он давал ему простенькие задания, а наутро справлялся, что и как у него получилось. Иногда, правда, забывал, но Ахим чувствовал, что дед и так все знает. Сперва мальчик должен был изловчиться и увидеть во сне свои руки. Оказалось, это не так-то просто. У Ахима получилось с четвертой попытки. Руки, которые он увидел, были ладонями взрослого человека, но он понял, что это его руки. С пятой попытки ему удалось внимательно рассмотреть линии на ладонях. Утром он проверил: узоры совпали. Довольный успехами внука дед велел ему впредь бродить по Нави и искать Дом. «Этот Дом, – говорил он, – тебе очень нужен, ты обязательно должен его найти, от этого многое будет зависеть». Ахим удивлялся, потому что ему часто снились избы, точно такие же, какие он видел днем, в Яви. Но все это было не то, дом должен был быть единственным в своем роде, его нельзя будет не узнать. Когда расстроенный Ахим признался деду, что у него ничего не получается, тот поинтересовался, а не заходил ли он на поиски в тамошний лес. Ахим об этом даже не подумал. В Нави лес выглядел еще страшнее, чем Пограничье.

Он казался не просто обитаемым, а живым. Однако как-то ночью, увидев несколько сумбурных снов ни о чем, Ахим заставил себя вновь оказаться в знакомом мире Нави, проникать в который ему теперь требовалось все меньше и меньше усилий. И он отважно шагнул в темень леса и долго бродил по нему, привыкая и побеждая прежние страхи, а когда заметил нечто похожее на человеческое строение, проснулся и уже не смог до утра сомкнуть глаз. После того случая ему долго еще не удавалось вернуться в прерванное сновидение. Навь словно обиделась на него и не пускала. Дед разводил руками и советовал не отчаиваться. Он говорил, что нужно всегда ставить перед собой цель, но никогда нельзя к ней слишком рьяно стремиться. Все равно как в случае с луком и мишенью: если целиться точно в центр мишени, стрела обязательно даст промашку. Поэтому целиться нужно дальше мишени, за нее, и тогда ее центр просто окажется на пути стрелы, которая пронзит его играючи, походя.

Ахим внял деду и теперь ложился спать просто потому, что утром нужно было вставать со свежими силами. Ему что-то снилось, забывалось, снова снилось, пока наконец он не оказался стоящим на той самой поляне, где в прошлый раз заметил нечто похожее на обитаемое жилье. Следуя наставлениям деда, он не стал спешить заходить внутрь, а несколько ночей кряду являлся сюда лишь затем, чтобы походить вокруг Дома и привыкнуть к нему. Или приучить Дом к себе. Дед сказал, что в Доме есть человек, который станет его учителем. Но он не будет выходить навстречу и звать Ахима. Тот сам должен почувствовать, если пора входить внутрь. Поэтому, когда однажды на крыльце появилась красивая рослая женщина в приятно облегавшей ее стройное тело одежде, Ахим не пошел ей навстречу и только кивнул в знак приветствия. А она лишь молча следила за ним и поглаживала на высокой груди тугую косу. В другой раз со ступеней крыльца ему под ноги скатился огненный шар, от которого не исходило ни звуков, ни тепла. Размером он был с человеческую голову. Закружившись волчком, шар взмыл в небо и исчез за деревьями.

Много зим спустя Ахим видел точно такой же шар воочию, сидя здесь, на крыльце сторожки, и подтягивая тетиву арбалета. Ему даже показалось, что он снова видит сон, но тетива сорвалась с зацепа и больно расцарапала палец, а шар как ни в чем не бывало продолжал свой стремительный полет над макушками самых высоких деревьев в сторону Бехемы.

В конце концов маленький Ахим решил, что больше не имеет права оттягивать встречу с учителем, и стал считать ступени, ведущие к запертой двери. Их оказалось пять. Под его тяжелой во сне поступью они не скрипели, а издавали мелодичные звуки, словно протяжно напевали. Почему-то раньше он думал, что именно так все и будет. Как и дверь, которая не открывалась, если ее толкать или с усилием тянуть на себя, но которая сама собой распахнулась, стоило ему просто приложить руку к шершавым доскам. Внутри его ждала кромешная тьма. Однако таковой она казалась только с улицы. Шаг, и он стоит в обычной комнате, а напротив него то самое не то окно, не то еще одна дверь – сияет солнечной желтизной и переливается кровавыми паутинками.

В тот раз он не обрел Наставника.

Кроме него, в Доме никого не оказалось. Потом дедушка говорил, что так, вероятно, надо было, чтобы он прошел через испытание разочарованием. Ахим удивился, сообразив, что до сих пор не удосужился спросить деда, а есть ли у него самого собственный Наставник, и если да, то как он его обрел. Вопрос внука заставил старика ухмыльнуться. «Конечно, есть, – ответил он, ласково приглаживая влажные после сна кудри Ахима. – Наставник дается всякому, кто к этому готов. Только у каждого он разный. У нас в роду почти все мужчины умели странствовать по Нави. Для кого-то поводырем служил ушастый карлик. Для кого-то – особой масти конь с заплетенной гривой. Для кого-то – маленькая девочка с большими глазами. Наставник может принимать разный облик. Суть от этого не меняется. Вот только рассказывать о нем не стоит. Даже деду и отцу. От этого может испортиться, а то и вовсе нарушиться нить, связывающая оба твоих тела – явное и навье».

Ахим этот урок запомнил хорошо, но тем сильнее было его волнение, когда он в очередной раз ступил на поющие ступени, чтобы проверить, дома ли хозяин. Или хозяйка. Он почему-то до последнего думал, что обнаружит внутри ту самую деву-чаровницу с длинной косой, что уже однажды приманивала его с крыльца. Во всяком случае, это было бы лучше, чем карлик или какая-нибудь живность.

В Доме его ждал словно парящий над полом мужчина с неразличимым на первых порах лицом. Нет, он никак не скрывался, не носил ни капюшона, ни маски, но Ахиму было так же трудно разобрать его черты, как когда-то увидеть свои руки. Мужчина разговаривал с ним тихо, мягко, никогда ни о чем не спрашивал и поначалу пропускал все вопросы мальчика мимо ушей, если они у него вообще были. Многое из того, что он рассказывал, наутро забывалось, но, когда Ахим в следующий раз попадал в Дом, он прекрасно помнил все предшествующее и продолжал слушать. Некоторые вещи потрясали его, некоторые казались знакомыми и чуть ли не заурядными, но по большей части речь шла о том, о чем Ахим даже и не помыслил бы спросить.

Так он постепенно узнал об истинном строении мира и прежде всего о связанных с этим строением опасностях. Оказалось, например, что Навь – далеко не единственное место, где может при желании и путем некоторых усилий странствовать человек. «Миров, – говорил Наставник, – бессчетное множество, и они постоянно рождаются и умирают, потому что всякий раз зависят от выбора человека. И в каждом из них живет и умирает такой же Ахим, считающий себя единственным и неповторимым, рвущийся к знаниям, подло убивающий пленных шеважа, собирающий оброк с соплеменников, строящий заставы, плодящий детей, переписывающий древние свитки или смешивающий лекарственные отвары. Такой, каким он мог стать в этом мире, но не стал, а потому стал в других. Любое действие есть постижение, а любое постижение слишком ценно для существования миров, чтобы отбрасывать его как лишнее или вредное. Иногда, – продолжал Наставник, – миры эти могут сходиться, и тогда у каждого из Ахимов возникает непередаваемое чувство, будто это с ним уже когда-то случалось». Мальчик хорошо понимал, о чем он говорит. Не раз и не два в детстве у него были отчетливые видения, когда он доподлинно знал, что должно произойти, и это происходило как само собой разумеющееся, будто впервые и вместе с тем повторно. А однажды, когда он был настолько мал, что мог увлечься голубой бабочкой с черной бахромой на крыльях, эта бабочка дважды вылетала из плохо прикрытой кадки, в которой мать хранила остатки варенья, и Ахим дважды поражался ее яркой красоте, дважды сбивал под лавку неосторожным взмахом ладошки и дважды заливался отчаянным плачем.

Со временем облик Наставника стал сам собой проясняться, и к юности Ахим уже знал, что это старик с узким лицом, острой бородкой грязно-желтого цвета, без усов и с молодыми, всегда смеющимися глазами, бесцветными и лишенными ресниц. А еще у него были тонкие руки, причем из-под длинного одеяния видны были только кисти с очень длинными пальцами. Когда Наставник говорил, пальцы жили собственной жизнью, за которой было интересно наблюдать.

Вместе с обликом Наставника для Ахима стал проясняться и окружающий его каждый день мир Яви. Полученные во сне знания долгое время там и оставались, он не мог взять их с собой, и только разговоры с дедом иногда рождали у него в голове всполохи чего-то знакомого. Потом дед умер, и с его уходом жизнь Ахима стала на глазах меняться. Словно дед не просто ушел, а перебрался в обитель Нави и оттуда всячески поддерживал внука. Они не встречались во сне. Ахим даже как-то попробовал выяснить у Наставника, можно ли ему отыскать деда, однако ответ только еще сильнее его озадачил: «Ты никогда его не терял».

Пришлось Ахиму обратиться за разъяснениями к отцу. С ним он никогда не был так близок, как с дедом, но это и понятно: отец подолгу не появлялся дома, проводя большую часть времени на одной из самых отдаленных застав Пограничья. Неудивительно, что их встреча произошла в наиболее подходящем для этого месте – в Нави. Ахим так давно не видел отца, что не сразу признал. В Нави вообще многое выглядело иначе, нежели в жизни, но там на помощь человеку приходили дополнительные ощущения, кроме привычных пяти чувств, и ты зачастую охотнее верил им. Как бы то ни было, отец сказал Ахиму, что уже возвращается домой и что они встретятся в Яви не позднее чем через три дня. Тем самым он давал сыну понять, что готов, не пускаясь в лишние объяснения, одним махом рассеять все его возможные сомнения и подозрения. Наутро Ахим объявил матери и братьям, что пора ждать отца. Ему поверили. И действительно, не прошло и двух дней, как небольшой отряд эльгяр, распевая походные песни, остановился на короткий привал возле их торпа, а в калитку заехала двухколесная тачка, которую дружно толкал улыбающийся отец с раскрасневшимся не то от волнения, не то от выпитого приятелем. В тачке по давнишней традиции лежали лесные гостинцы домашним: ничего путного, по словам матери, но детям доставляло огромное удовольствие рыться в пахучих мешках, извлекая на свет все – начиная от лесных плодов и заканчивая оружием и украшениями, отобранными у дикарей. Приятель отца в тот раз загостил у них надолго – пока не женился на младшей сестре Ахимовой матери. Ахима же больше всего смутило то обстоятельство, что отец даже немножко расстроился по поводу того, что не сумел своим появлением застать домочадцев врасплох. Он ведь сам предупредил его. Неужели тогда с ним разговаривал все-таки кто-то другой? Ахим долго не решался спросить отца напрямик. И тут выяснилось, что на самом деле отец все прекрасно знает и понимает и просто выжидает, чтобы сын начал разговор первым. Он ведь тоже в свое время проходил уроки деда. «Правда, не так успешно, как Ахим», – честно признался он, вынужденный согласиться с тем, что совершенно не помнит их недавней встречи в Нави. Тем не менее он взял на себя смелость объяснить Ахиму слова Наставника.

– Твой дед и мой отец был великим человеком. Я очень надеюсь, что его сила перейдет к тебе и ты сможешь завершить подвиг, начатый им. Что же касается твоего вопроса, вернее, полученного тобой ответа, то ты и сам можешь его разгадать. Ты ведь знаешь, почему семья называется «семья»?

– Потому что она строится на семи столпах рода, – охотно ответил Ахим. – Прадеде, деде, отце, мне, моем сыне, моем внуке и моем правнуке.

– Именно так. Ну так что, по-прежнему не понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что я никогда не терял деда, даже после его смерти, потому, что он – это я?

– Вот видишь, ты уже знаешь то, о чем я только догадываюсь. – Отец похлопал его по плечу и вышел во двор скликать домочадцев к ужину. Ахиму показалось, что он умышленно поспешил закончить едва начавшийся разговор.

Отведенное на отдых время промелькнуло быстро, и отец снова отправился нести службу на далекую заставу. Младшая сестра его жены в срок разродилась прелестной девочкой. Ахиму новорожденная приходилась сестрой по матери, однако, поскольку родонаследие шло по мужской линии, девочка не считалась его кровной родственницей, так что через пятнадцать зим, будучи вполне взрослым человеком и состоявшимся, хотя и тайным, геволом,[43]43
  Понятие «гевол» схоже с названием послушниц в Обители Матерей, которые обучаются знаниям и мудрости, то есть «гевитам».


[Закрыть] к которому обращались за советами прознавшие о его способностях соседи, он испросил позволения обоих отцов и с чистой совестью взял ее в жены. В Нави у него к тому времени уже была жена, причем внутренне он ощущал, что по сути своей это одна и та же женщина. Потому-то он не задумываясь выбрал именно ее – юную, смешливую и трогательную. Она не верила ему, когда он рассказывал, что присутствовал при ее родах. О том, что она не первая его жена, он ей не сказал – опасался, что поверит.

К тому времени в Дом Наставника он приходил все реже. На то и Наставник, чтобы наставлять, указывать путь и предлагать выбор, а не быть извечной нянькой и поводырем. Ахим уже давно осваивал возможности мира Нави самостоятельно, заводил друзей, учился у мастеров разных полезших ремесел, читал никогда не написанные свитки, сам иногда давал советы, с наслаждением путешествовал между многочисленными поселениями тамошних обитателей, каждое из которых было ничуть не меньше Вайла’туна, а иногда даже принимал участие в кровопролитных стычках с тварями посланцами темных сил, что населяли недостижимые для него междумирья. Стычки эти, как потом выяснилось, были частью его обучения. Каким бы мудрецом ты ни прослыл, тебя нельзя назвать геволом, пока ты не проявишь себя достойным воином. Твари нападали целыми ордами, против них вставали отборные дружины жителей Нави, и победа всегда сопутствовала правым. Сложнее было выискивать и уничтожать тех, кто проникал поодиночке, тайком, не поднимая шума и умело маскируясь под обычных невинных людей. Они могли причинять и причиняли гораздо больше вреда, чем полчища им подобных, действующих в открытую. Так Ахим потерял в Нави свою жену и первенца. Если бы не явная его жена, которая к тому времени тоже пребывала на сносях, он бы от отчаяния наверняка понаделал глупостей и поставил крест на всем предыдущем опыте.

Вот когда ему по-настоящему понадобился совет Наставника. И тот свел его с человеком, который учил распознавать темные сущности. Причем, как ни странно, происходило это в явном мире, где Ахим, пройдя через труд охотника, остановил свой выбор на более мирном занятии – разведении кроликов и всевозможных птиц-несушек. В глазах соседей он был простым, хотя и вполне зажиточным фолдитом, однако его это сравнение нисколько не коробило. Труд на своей земле в противовес пусть даже более выгодной беготне по лесам позволял ему постоянно быть на хозяйстве и неотступно следить за благополучием растущего рода.

Новый знакомый забрел к ним в торп неизвестно откуда под предлогом переночевать, наутро признался, что ищет работу, а к полудню Ахим, видевший людей насквозь, доверил ему зарезать дюжину кроликов и свезти их на рынок. Вечером, отмечая за общим столом выгодную сделку и удачное знакомство, он услышал в веселом разговоре несколько слов, произнесенных не то умышленно, не то случайно, которые заставили его взглянуть на гостя глазами не радушного и преуспевающего хозяина, каким он в действительности был, а обездоленного вдовца, каким он стал в мире Нави.

С этого момента началось его второе пробуждение к жизни. Как оказалось, в Яви тоже было место для необъяснимого. Начать хотя бы с того, что новый учитель сразу назвал его настоящим именем – Светияр. Он так и не признался, откуда знает его, отшутился, однако в отсутствие посторонних продолжал называть именно так. «Чтобы быстрее, – пояснил он, – доходить до естества Ахима, минуя препоны сознания и подсознания».

Теперь они много времени проводили вместе. Раньше Ахим редко без нужды отлучался из торна, считая себя полностью ответственным за благополучие домочадцев. Новый знакомый, напротив, считал это не таким важным, как развитие второго зрения, и то и дело уводил Ахима с собой, в гущу Вайла’туна, который он тоже называл Живградом, чтобы изучать человеческие типы воочию. Он видел больше, чем видел Ахим, указывал на людей, мимо которых тот прошел бы спокойно, ничего необычного не заподозрив, заставлял присматриваться к ним, рассказывал, что следует видеть, что видит сам, однако чаще всего его пояснения звучали совершенно неправдоподобно. Лишь однажды за все время их праздных прогулок Ахим первым сумел заметить ничем с виду не примечательную женщину, позади которой ему померещилась та самая тень, о которой настойчиво говорил его спутник. Тень была выше женщины, не имела с ней самой ничего общего и просто плыла следом по воздуху, привязанная к ее спине, пониже талии, эдакой толстой короткой бечевой. Ахим оторопел от неожиданности и ощутил предательское желание обратиться в бегство. Потому что зрелище это было действительно страшным и даже больше того – омерзительным. Особенно если хватало мужества приглядеться к тени и обнаружить, что она отбрасывается совсем не женщиной, а неким существом, похожим на гигантскую ящерицу, идущую на задних лапах.

– Вот так они выглядят, – сказал учитель, подхватывая Ахима за локоть и уводя в сторону. – Теперь ты знаешь. Эта несчастная стала посланцем междумирья. Она не сознает, что с ней происходит, и ничем не отличается от нас. Но она кукла. И ты видел тень того, кто ею управляет.

– Ее нужно убить? – Ахим хотел задать вопрос, но произнес его утвердительным тоном.

– Конечно. Только не здесь и не сейчас.

– Покажи мне еще!

– Со временем, друг мой, со временем. Ты уже начинаешь прозревать, и скоро мои уроки тебе не понадобятся. Когда я уйду, ты сам решишь, как тебе следует поступать.

– Послушай, а в Нави они… они такие же? Я смогу их там различать?

– Разумеется. Только сдается мне, что теперь тебе покажется гораздо важнее видеть их здесь, а не там.

Он оказался прав. На какое-то время Ахим и думать забыл о ночных странствиях. Со стороны стало казаться, что он одержим навязчивой идеей: мало ест, еще меньше говорит, ложится спать поздно, встает с первыми лучами солнца, перебрасывает через плечо свой старый арбалет и до самой ночи в задумчивости слоняется вокруг торпа. Хотели расспросить о его изменившемся поведении гостя, но тот, как назло, куда-то запропастился, не оставив после себя никаких следов, кроме измятого и местами порванного свитка, сплошь испещренного всякими причудливыми рисунками. Свиток обнаружила юная жена Ахима, показала мужу, тот выхватил его у нее из рук, напугав, и, ничего не объясняя, сделал вид, что сжигает в очаге. Когда пребывание гостя постепенно забылось, а про свиток никто уже не вспоминал, Ахим извлек его из-под вороха старой дедовской одежды, к которой никто из домочадцев не отваживался без разрешения прикасаться, и внимательно изучил последнее послание доброго друга.