Текст книги ""Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Николай Басов

Соавторы: Кирилл Шатилов,Константин Калбанов,Антон Топчий,Александр Верес,Юлия Ханевская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 299 (всего у книги 348 страниц)

Девушки переглянулись. Анора пожала плечами. Присутствие Вила, с виду притихшего, но внимательно наблюдавшего за ней исподлобья, явно ее смущало. Однако она нутром чуяла, что Орелия ждет ее поддержки. И не просто ждет – сейчас от нее зависит, быть может, вся их дальнейшая дружба. Почему-то на ум пришла старая Закра.

– Про дождь вы точно подметили, – сказала она, прислушиваясь к горловым призывам невидимого петуха. – В отличие от некоторых, я не люблю мокнуть. Если вы обещаете нам, что ваш приятель будет вести себя спокойно, я, пожалуй, не прочь зайти куда-нибудь посидеть. В смысле перекусить.

Вот уж никогда не поверю, что она могла выйти из дома, не позавтракав предварительно так, будто уходит на весь день, подумала повеселевшая Орелия. И посмотрела на Биринея. Воин оставался безучастным. Что он такое скрывает? Может, считает меня маленькой простушкой и старается заинтересовать? И зачем только я призналась ему в своем любопытстве…

– Так куда мы пойдем? – переспросила она.

Бириней ухмыльнулся.

– Можно подумать, милые дамы, вы впервые пришли на рынок и ничегошеньки тут не знаете.

– Не называйте нас «милыми дамами», – заметила Орелия. – Или мы такими старыми выглядим?

Как вы, чуть не добавила она.

– Да нет, напротив. – Бириней протянул ей руку, однако девушка сделала вид, что не заметила жеста, и просто пошла рядом. – Вы выглядите как самые настоящие дамы, и при том очень даже милые. – Он смотрел в другую сторону. Специально. – Когда помалкиваете…

– А вы все-таки мужлан, – надула губки Орелия. – Особенно когда говорите.

– Я прекрасно умею молчать. Но тогда вы не узнаете то, ради чего мы идем вон в тот симпатичный домик.

Орелия поняла, что он имеет в виду одноэтажный, недавно возведенный, если судить по еще некрашеным бревнам, сруб с добротной черной крышей и тремя вовсю дымящими трубами. Она не смогла вспомнить, что же стояло здесь раньше. Да и пожары, слава богам, уже много зим обходили стороной рыночную площадь.

Покачивающаяся на ветру резная вывеска над входом подсказывала, что таверна носит гордое название «Бехема». Притом что до реки отсюда было никак не меньше получаса ходу.

Когда они друг за другом поднимались на крыльцо, начал накрапывать дождик. Первым через высокий порог перешагнул Вил. Бириней придержал дверь и пропустил притихших девушек вперед.

Попасть с промозглой улицы в тепло натопленную залу, где вкусные запахи из печей смешивались с ароматными парами крока, едкого дыма и множества далеко не свежих мужских тел, было и удовольствием, и мукой одновременно. Хотя среди развалившихся за столами посетителей Орелия безошибочно угадала нескольких далеко не трезвых женщин, мужчины здесь заметно преобладали. Ни на что иное она, разумеется, и не могла рассчитывать, когда соглашалась. На то и таверны, чтобы простому люду было хорошо – до, во время и после трудового дня. Эдели по тавернам если и ходили, то едва ли их там удалось бы признать: считалось, что существуют развлечения более утонченные, более подходящие их высокому положению среди вабонов. Например, те же эфен’моты, будь они неладны с их показной веселостью и традиционным однообразием. Ни поесть толком, что было не столько важно ей, сколько Аноре, ни поболтать как следует. А напиться, если есть желание, можно всюду.

У дверей их никто не встретил. Вся обслуга суетилась вокруг занятых столов. Биринея это обстоятельство, по-видимому, ничуть не смутило.

– Не туда, – окликнул он ушедшего вперед Вила, осторожно положил руку на плечо Орелии и увлек невольно подчинившуюся спутницу вбок от входа, туда, где все еще свободный стол, рассчитанный на шестерых, помещался как раз под распахнутым на рыночную площадь окном. – Устраивайтесь, я пока кого-нибудь позову, – и преспокойно удалился в глубь зала.

Орелия примостилась на лавке у самого окна. Если что, всегда можно будет удрать, решила она. Анора собралась было сесть рядом, но встретилась с умоляющим взглядом подруги и расположилась на лавке напротив. Возле нее осторожно опустился Вил.

– Бирини тут знает хорошо, – заметно повеселев, сообщил он притихшим подругам. – Бирини – славный башка.

Анора невольно прыснула и глянула на Орелию. Та смотрела в окно на дождь.

– Почему вы назвали меня женой? – смело пошла в атаку девушка. – За такие шутки можно и схлопотать!

Было заметно, как Вил пытается разобраться в сказанном. При этом он любовался собеседницей так откровенно восторженно, с такой радостью ощущал ее близость, что мог бы растопить сердце любой неприступной красавицы. Что уж тут говорить об Аноре. Орелия с любопытством покосилась на них.

– Я – му-уж, – как-то протяжно, но почти чисто произнес Вил. – Твой мууж. Ты мой жена. Я тебе люб.

– Вы мне или я вам? – сразу же стала уточнять Анора. – Потому что я вас никогда раньше не видела. Даже во сне. Тем более во сне. Орелия, а ты что молчишь? Я тут уже сама не знаю, какую чушь порю!

– Ничего, ничего, – отозвалась Орелия, наблюдая за тем, как двое фолдитов пытаются поставить на колеса опрокинувшуюся повозку с намокающими тюками сена. – Вы очень даже неплохо смотритесь.

– Сейчас к нам подойдут. – Бириней деловито подсел к Орелии и поставил перед девушками большущие кружки. – Вишневый сок.

Откуда он знает, что я люблю именно вишневый, промелькнуло в голове у Орелии.

– Она пить яблоко и мокровь, – уверенно сказал Вил.

– И вишневый сгодится, – не позволила ему отобрать у себя кружку Анора. – Спасибо, – она сделала маленький глоток и поперхнулась. – Он сказал «яблоко и морковь»?

– «Мокровь», – поправила Орелия.

– Но я ведь действительно дома всегда прошу, чтобы мне смешивали морковь с яблоком…

Вил радостно закивал. Орелия уже не помнила наверняка, любила ли она вишневый сок всегда или полюбила только что.

– На то и мы, чтобы угадывать вкусы женщин, – даже чересчур изящно для такого места выразился Бириней, следя за взглядом соседки. – Сегодня им сено уже не продать.

– Что?

– Сено, говорю, не продать сегодня этим беднягам. Кому нужно мокрое сено, когда и сухого целая прорва.

– Мокрое можно высушить, между прочим.

– Не все мокрое можно высушить так просто.

Куда он клонит, вздрогнула Орелия. С того момента, как они вошли в «Бехему», она ждала всякого подвоха. Даже вспомнила на всякий случай несколько весьма действенных приемов, которым ее обучали в Айтен’гарде. «Седина в бороде – жди подвоха везде», вспомнилась ей слышанная еще в детстве поговорка.

– Вы обещали мне что-то рассказать. Я жду.

– Не все сразу, миси Орелия, – взгляд его больших серых глаз снова сделался чуть насмешливым. – Мы еще недостаточно знакомы, чтобы я вам вот так сразу открылся. На все требуется время.

– «Вот так»? «Открылся»? О чем это вы? – Она смотрела прямо на него и старалась изобразить на лице неподдельную злость. – Кажется, я не давала вам повода считать меня легковерной дурочкой. Вы либо рассказываете мне сейчас все, что знаете…

– Либо что?

– Либо то, что вон уже несут ваш завтрак, – раздраженно закончила она, тем более что тяжелый поднос находился в руках на редкость хорошенькой служанки.

Яйца, тонкие, хорошо прожаренные мясные стружки, пышные сдобные булочки, две головки пахучего сыра, две кружки крока, большая миска с овощами – все это в мгновение ока оказалось перед ними на столе, хотя Орелия поначалу не заметила ничего, кроме вызывающего выреза на узком лифе девушки, в котором соблазнительно колыхались не менее пышные булочки иного свойства. Тэвил, с каких таких пор она научилась ревновать?! Самое это понятие она всегда знала разве что с чужих слов, и вот на тебе…

– Угощайтесь, – только и сказал Бириней и стал резать сыр, причем не принесенным кухонным ножом, а собственным, изрядно исцарапанным многократной заточкой. Резал он сыр как-то рвано, но зато легко и одним махом.

– Вы тут всегда, что ли, завтракаете? – спросила Орелия, имея в виду уточнить, насколько хорошо ему знакома служанка.

– Не всегда, – мотнул тот головой и преспокойно набил рот мясом, беря его с общего блюда изрядными порциями. – Только когда нужно завести знакомство с девушками вроде вас.

– ?.. – Орелия подняла бровь, зная, что выглядит сейчас неотразимо. – И часто вы заводите знакомства?

– Вроде нас – это как? – не удержалась и вмешалась в их странный разговор Анора.

– Нет, не слишком, – усмехнулся Бириней не то выражениям их лиц, не то своим мыслям. – Таких красавиц не каждый день встретишь.

Анора осталась явно довольна его ответом, тогда как Орелия ощутила в груди легкий холодок. Она привыкла слушать свой внутренний голос. И сейчас этот голос не предвещал ничего хорошего.

– Так вы завели нас сюда, чтобы просто посмеяться? – Она, не отрываясь, смотрела прямо ему в глаза. Смотрела и ждала, пока он не отвернулся. Чего? Зачем? Неужели думала, что сможет вызвать на откровенность этого вояку? Да и нужно ли оно ей? – Почему вы замолчали?

У Биринея тоже были выразительные брови. Седые волоски и здесь нашли себе место, но выделялись лишь в силу своего малого количества. Вообще же брови были черными, густыми и откровенно хищными. Почему она сразу этого не заметила? Сейчас, сидя к ней в профиль и задумчиво изучая посетителей за соседними столами, он напомнил Орелии сокола, который жил с ней в Айтен’гарде. Сокол тот слыл всеобщим любимцем. Говорили, будто его подарил одной настоятельнице сам Ракли еще в пору юности и что тот сокол помогал ему на охоте, пока не повредил крыло. Насчет Ракли – это запросто могло быть и выдумкой, но вот крыло у птицы и в самом деле было подрублено, так что сокол им иногда отчаянно хлопал, заваливался на бок и жалобно кричал, не имея сил взлететь. Наблюдая за ним, Орелия еще тогда старалась представить себе, что бы случилось, если б он смог-таки оторваться от земли. Исклевал бы протянутые к нему руки, стал бы метаться по избе, ища выхода, или остался бы невозмутимо сидеть на насесте в ожидании корма за хорошее поведение? Нет, к Биринею все это совершенно не относилось, кроме орлиного профиля, ледяного взгляда да полнейшего равнодушия к происходящему, во всяком случае, внешнего.

– Почему вы замолчали? – повторила она вопрос и осеклась, только сейчас заметив, что он снова смотрит на нее.

– Твой отец – Олак?

– Вы его знаете?

– А ты думаешь, в замке есть кто-то, кто с ним не знаком?

– Так вы из замка?

Ну и дуреха же она! Разумеется, он не может быть не из замка. А то и из самого Меген’тора, главной башни. Иначе кто бы ему доверил сопровождать этого чудного парня, неизвестно за какие подвиги принятого ко двору Ракли.

Бириней, однако, вовсе не спешил соглашаться с ее поспешными рассуждениями. Вспомнив о трапезе, он целиком отправил в рот крутое яйцо, пережевал, откусил от булки, пригубил крока и, довольный жизнью, прогнав с лица остатки задумчивости, кивнул:

– Нет, не из замка.

Анора хихикнула. Нет, она все-таки еще большая дуреха, чем я! А в компании мужиков окончательно теряет голову. Даже если не понимает, о чем они говорят. Тем более если не понимает.

– Я не понимаю…

– А ты считаешь, что все обязательно должны жить в замке? – Одна из крошек вылетела у него изо рта и застряла в бороде. Глядя на нее, Орелия только сейчас осознала, что собеседник вот уже несколько раз обратился к ней на «ты». – Нет, в замке я не бывал с прошлой зимы, кажется. Но только мы сейчас не про меня говорим, согласна?

– Да…

– Твой отец – хороший человек. Но речь и не про него. Он слишком поглощен тем, что ему поручают, и это его доля. Так можно иной раз всю жизнь мимо пропустить. До гибели родных я его знавал другим. Ты помнишь маму?

Резкий переход выбил Орелию из колеи размышлений. Она все ждала, когда же крошка оторвется от бороды и перестанет придавать его облику жалостливо-нахальный вид.

– Что?

– У тебя ведь была когда-то мама? Не в Айтен’гарде же тебя нашли. Вот я и интересуюсь, хорошо ли ты ее помнишь.

– Совсем не помню, – сама того не желая, призналась Орелия. – Меня отдали к Матерям сразу после рождения. Говорят, я на нее похожа.

– У нее были черные волосы.

– Так вы и мать ее знали? – воскликнула Анора.

Бириней, за которым Орелия наблюдала теперь, не отрываясь, поморщился:

– Я был первым мужчиной у Адары.

Такие простые, произнесенные спокойным, почти равнодушным тоном слова, пробудили в растревоженной всем предыдущим разговором душе Орелии бурю чувств. Она будто знала, что этим все кончится, но до последнего не верила страшной догадке. У нее закружилась голова, а лавка, на которой она сидела, вцепившись в край побелевшими пальцами, стала куда-то проваливаться. Стол с угощением поплыл влево, удивленное лицо Аноры – вправо, ничего не понимающий Вил, продолжавший уплетать яйца с мясом, потерял очертания и расплылся в черное пятно, а Бириней… Бириней был где-то рядом, слишком рядом, слишком близко, недоступный и неотвязный, страшный и милый, чужой и родной…

Анора во все глаза смотрела на подругу и пыталась представить себе ее ощущения. Такое нечасто услышишь. Но уж такой сегодня выдался день. Не день, а сплошные открытия. Или даже не так – сплошные обретения и потери. Только что ее ближайшая, если не сказать единственная подруга потеряла отца… и обрела отца. Почему? Да потому что издревле вабоны верили в то, что истинным отцом ребенка является не тот человек, который живет с будущей матерью, пусть даже новую жизнь зарождает его семя, но тот мужчина, который первым познал ее. Анора не верила, что это именно так, но сама Орелия однажды просветила ее, пересказав слышанное в Айтен’гарде. Будто подтверждение тому не раз встречалось в хозяйствах, где разводили всякую живность. Первое скрещивание могло не привести к появлению потомства. Самец мог оказаться бесплодным. Ему находили замену, и самка рожала – жеребенка ли, ягненка или теленка – в точности похожего на того, первого самца.

Вот почему вабоны предпочитали брать в жены девушку «чистую», никем еще не тронутую. Да и она, если чаяла народить здоровое потомство, считала своим долгом хранить свою нетронутость до законного мужа, как завещали ей мать и бабка. Потому что чего ждать, скажем, от сына, если по закону первенства отцом его оказывается человек, совративший юную девицу и не женившийся на ней? Уж точно не подвигов нравственности и чести. Конечно, обретая вторую жену, особенно ту, что волею случая потеряла мужа, никто не рассчитывал обрести девственницу. Но то была почти вынужденная связь, осознаваемая и принимаемая обеими сторонами. Взять хотя бы того же Олака. Он знал брата своей первой жены и мужа второй, Адары, матери Орелии. Открывшаяся сейчас девушкам тайна никоим образом не касалась его. Более того, очень может быть, что сил для решения честно вверить свое новорожденное дитя заботам Матерей ему тогда придало сознание того, что Орелия – не совсем его ребенок. Что у Адары был мужчина до него. Оказывается, не один…

– Так это вы убили его? – услышала Анора громкий шепот подруги.

– Кого именно, миси Орелия?

– Тэвил! Отца моего брата, конечно! Не отпирайтесь! Вы ведь знаете, что он погиб. И что если бы он не погиб, моя мать не родила бы меня от моего отца.

– В последнем обстоятельстве я нисколько не сомневаюсь, – попытался отшутиться Бириней. – Нет, я не убивал его. Хотя, признаться, очень хотел. Он не должен был жениться на ней. Но иногда обстоятельства оказываются сильнее нас. Мне очень жаль.

Чего это ему так жаль, не поняла Анора. Э, постойте! Уж не того ли, что, раз такое дело, они с Орелией приходятся друг другу в некотором смысле родственниками? При чем тут жалость?

Такой вот молодцеватый старик в роду даже на пользу. Пусть даже об этом никто, кроме них, сидящих сейчас за столом, не узнает. Родственникам многое что дозволительно. За исключением разве что… Тэвил, как говорит Орелия, да на ней лица нет! Неужто она именно об этом подумала? Что за чушь! А еще за глаза считает меня распутницей! Он же старше ее зим эдак на все тридцать…

Орелия встала. Как была, с прямой спиной, поднялась с лавки, вышла из-за стола и, не оглядываясь и не дожидаясь подругу, направилась к выходу. Анора бросилась перелезать через колени ничего не понимающего, но явно довольного Вила. Бириней будто встрепенулся после крепкого сна и, изловчившись, поймал ее за руку.

– Скажи ей, что она может встретить меня в «Бехеме» до полудня почти всякий день.

– Сами ей и говорите, – отмахнулась Анора, замечая, как к их столу уже спешит грудастая служанка.

Орелию она догнала на крыльце. Девушка стояла, облокотясь на перила, и наблюдала за грозовыми тучами, обещавшими вот-вот пролиться холодным дождем.

– Он просил передать…

– Слушай, только не надо вот этого всего! – Орелия метнула на подругу взгляд, в котором та должна была, вероятно, увидеть праведный гнев и отвращение, однако не заметила ничего, кроме обиды и отчаяния. – И поклянись мне, поклянись прямо сейчас, что эта дурацкая история останется между нами. Мне очень жаль, что тебе пришлось в ней участвовать.

Как интересно, невольно подумала Анора, а ведь она действительно говорит его же словами! «Мне очень жаль». Говорила ли она так раньше? Вот ведь никогда не обращала внимания…

– Ну конечно, я буду молчать, как рыба. Когда я кому рассказывала наши с тобой секреты?

– Это – не секрет. Это – тайна! Нет, даже хуже. Это гадость, о которой я больше не намерена даже вспоминать. Как думаешь, ливанет?

– А хоть бы и так! Рынок-то вот он, перед нами, в два счета успеем укрыться. Давай как собирались. Не возвращаться же домой с пустыми руками.

То ли вторая за это утро нечаянная встреча затмила собой первую, то ли они слишком спешили, чтобы успеть до дождя, который и в самом деле пошел, правда, когда они уже уютно устроились в пустом доме Аноры и примеряли обновки, но только предупреждения сумасшедшей Закры были забыты, подарки к вечеру, нужные и ненужные, куплены, а Орелия настолько расхрабрилась, что не смогла пройти мимо восхитительных лотков со сладостями и теперь уплетала лесные орешки в твердом меду, критически разглядывая Анору, разгуливающую по избе в широкополой рыбацкой шляпе.

– Слушай, а как они ее все-таки делают?

– Ткут.

– Это я и сама догадалась.

– На каркас натягивают, чтобы форму держала.

– Вшивают его, что ли?

– Ну да. Побеги орешника гнут и сплетают.

– И что, вправду не промокает?

– Нет, конечно. А ты что, первый раз такую надеваешь? У меня была когда-то. Не слишком красиво, зато удобно.

Анора повертела шляпу в руках, бросила на сундук, где уже отдыхал ворох торопливо перемеренных вещей, и выжидательно посмотрела на подругу.

– Так и будешь стоять голая? – поинтересовалась та.

– А тебе завидно?

– Орешков оставить?

– А ты там что, уже все добила?

Анора бросилась спасать тающие в смеющемся рту Орелии гостинцы. Кто-то не удержал равновесия, и все закончилось хохотом и потасовкой на застеленном толстыми шкурами полу. Потом, лежа на боку и выискивая в меху чудом уцелевшие медовые шарики, Орелия сперва закатывала их в глубокий пупок Аноры и лишь затем выковыривала языком и губами. Анора вытянулась в струнку и с наслаждением извивалась бедрами.

– Перестань! Мне щекотно! Хватит!

– Тебе и должно быть щекотно.

– Правда, прекрати!

– Ты – моя любимая чашка!

– Хватит, говорю!

– Чашечка, молчи!

Анора вывернулась и легла к Орелии лицом. Той пришлось уткнуться носом в шкуру и на ощупь искать последний орешек. Орешек пропал.

– Ты что не одеваешься?

– Тебя соблазнить хочу, разве не понятно?

Орелия погладила Анору по покрытой мурашками ноге. Мурашек заметно прибавилось. Вспомнила:

– Ты говорила, он что-то мне передавал…

– Тебя же эта гадость не интересовала.

– Анора!

– Давно бы так. А то все «забудь» да «забудь».

– Анора!!

– Ну сказал, что торчит в этой забегаловке до полудня каждый день.

– Каждый?

– Я не уточняла. – Она почувствовала, что лежит на чем-то твердом. Приподнялась и извлекла из-под бедра пропавший орешек. Жаль, что они почти все достались Орелии. – А ты что, в него все-таки втрескалась?

– Совсем с ума съехала! Он же все-таки мне…

– А кто он тебе? Да никто он тебе. Я прекрасно знаю, о чем ты думаешь, но даже если тебя научили этому в Айтен’гарде, по-моему, все это чушь полнейшая. Все равно что отказываться от еды, потому что, мол, поела три дня назад. Ну вот скажи мне, какое он к тебе имеет теперь отношение?

– Никакого, – признала Орелия. – Но к матери моей – имеет.

– И что с того? До твоего отца у нее был вообще настоящий муж. Ты что, по нему тоже тоскуешь?

– Этот был первым.

– Тебя послушать, так мне вообще жить не захочется!

– Почему?

– Потому что все мои дети будут похожи на того лавочника.

– Будут. Если и не внешне, то повадками.

– Повадками, – передразнила Анора. – Какой ужас, да? Может, мне теперь вообще с мужиками не встречаться? А то от какого-нибудь очередного эделя родится новый лавочник.

– Я не про то.

– А я – про то! Про то, что ты вбила себе в голову всякую ерунду и теперь будешь до старости считать себя дочкой, как его там, Биринея какого-то. И это при живом-то отце! Стыд и срам, вот что я скажу.

Орелия видела, что спорить бесполезно, да и не стремилась никого переубеждать. Кроме, разве что, самой себя. Близость Биринея впервые, наверное, за всю жизнь, подсказала ей, что он – ее мужчина. Поначалу она испугалась этой мысли, потом смутилась, потом – пошла на поводу. И для чего? Чтобы узнать историю своей матери, ставящую беору на всех ее робких чаяниях. На самом деле Анора молодец. Должно быть иногда, действительно, не стоит идти на поводу у пусть даже старых поверий. Надо слушаться внутреннего голоса и поступать, как он подсказывает, как хочется. А Орелии сейчас больше всего на свете хотелось снова оказаться в переполненной ароматами таверне, хоть вместе с Анорой, но куда лучше – одной, вернее, наедине с седобородым стариком. Разве он старик? Проживший много зим – не значит старик. Старик – тот, кто думает об этих прошедших зимах больше, чем о будущих, во всем ищет меру и избегает знакомства с теми, кто годится ему во внучки. Кто уже сложил оружие. И для кого доспехи – непосильная ноша.

Орелия даже улыбнулась. Нарисованный образ в корне отличался от живого человека, который сейчас… который сейчас… хмм, а ведь служанка и в самом деле была довольно смазливая. То-то он там бывает каждый день! Ну зачем она в этот раз послушалась внутреннего голоса и поспешила сбежать от… самой себя?

Анора читала на лице впавшей в задумчивость подруги всю ту борьбу, которую бедняжке предстояло пережить, чтобы принять единственно правильное решение. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что навела ее на мысли, исход которых вполне мог помешать их дружбе, однако надеялась, что этого не произойдет. Если женское начало одержит в Орелии верх и она вернется-таки к Биринею, ей, Аноре, тоже кое-что перепадет. Нельзя сказать, что этот Вил ей понравился, однако при всей его чудаковатости в нем чувствуется искренность и, если ощущения ее не обманули, неподдельное восхищение. Нет, конечно, ей не показалось, будто она знает его давным-давно, она, разумеется, не купилась на его обращения к себе как к жене, но имя его она слышала и раньше, слышала, чего греха таить, с интересом, потому что оно было изначально окружено ореолом тайны. Немудрено, ведь он пришел оттуда, откуда еще никто из вабонов не возвращался, да к тому же не с пустыми руками. Едва ли Ракли принял бы его с таким радушием. О нем рассказывал отец, видевший и трогавший доспехи Дули. Кстати об отце. Он вот-вот вернется и обнаружит, что дверь заперта на засов. Нехорошо может получиться. Нет, он не отругает ее, но зачем давать ему повод для размышлений. Орелия ему, разумеется, нравилась, она вообще всем нравилась, однако кто знает, чем занимаются две девушки наедине да еще взаперти.

Словно в продолжение ее встревоженных мыслей во входную дверь постучали. Торопливо ныряя головой в платье, Анора уже знала, что это может быть только отец.

От внешнего мира и посторонних глаз дом самого богатого во всем Вайла’туне торговца закрывал роскошный сад, а охранявшие его и днем и ночью стражи, приставленные по распоряжению самого Ракли, сводили на нет необходимость запирать двери на засов, как то вынуждены были делать многие обитатели обычных изб и даже некоторые не слишком состоятельные эдели. Содержать собственное, пусть даже маленькое войско, не дозволялось никому, однако некоторым особо приближенным к замку семействам хозяин Меген’тора в виде исключения присылал в помощь своих надежных виггеров, и те верой и правдой служили охранниками, одновременно, как тихо добавлял Скирлох с видом заговорщика, донося обо всем, что видели или слышали, непосредственно Ракли. Ничего не давалось в этой жизни просто так.

Как бы то ни было, предполагалось, что их дом если и следовало запирать, то разве что на ночь. В противном случае это могло означать, что хозяевам есть что скрывать – друг от друга или, что еще зазорнее, от верных – только вот кому? – стражей.

Он вошел, веселый и возбужденный, одной рукой обнял отступившую с порога дочь, послал взмах приветствия притихшей на всякий случай Орелии и порывистым, как всегда, шагом направился к печи.

– Протопили? Молодцы! – воскликнул он, трогая ладонью горячие камни и заглядывая в кастрюли. – Пить хочу – сил нет!

– Садись, я за тобой поухаживаю, – предложила Анора, довольная, что отец слишком занят собой, чтобы замечать окружающее. – Есть будешь?

– Какое там «есть»! – Скирлох плюхнулся за стол, откинулся на спинку стула, напоминающего трон, и перевел дух. – Столько дел навалилось с утра! Выпью, чуток передохну и дальше побегу.

Орелия осталась стоять в стороне, не решаясь подсесть к нему, хотя в этом ничего зазорного ни для нее, ни для него не было. Скирлох уважительно относился к ней и ее отцу. Нельзя сказать, чтобы их с Олаком связывала дружба, но они были ровесниками, оба – эделями, их дочери много времени проводили вместе, и хотя отец Орелии не славился нажитым за время службы состоянием, сама по себе эта служба при родном, а теперь и единственном сыне Ракли дорогого стоила.

В отличие от всегда поджарого и жилистого Олака Скирлох за последнее время заметно раздобрел, заполучил второй, а заодно и третий подбородок, плохо скрытый клочковатой черной бородой, отпустил внушительное брюшко, на всякий случай поддерживаемое широким кожаным поясом прямо поверх длинной рубахи навыпуск, а со спины являл собой средних размеров сундук, поставленный на коротенькие ножки.

– А вы почему тут сидите? Ты же мне говорила, что вы сегодня куда-то собираетесь.

– А мы и собираемся. – Анора поставила перед отцом дымящуюся кружку и блюдо с пышными булками. – На рынок уже сходили. Вечером пойдем на эфен’мот.

– К кому?

– Ну я же уже тебе говорила! К Кадмону, – видя непонимание во взгляде отца, поспешила добавить: – Сыну Томлина.

– Ах да, припоминаю. – Скирлох мигом расправился с двумя булками и лишь тогда взялся за кружку. – Ведите там себя хорошо, мои дорогие. И не только потому, что Томлин, как вы знаете, слывет доверенным ростовщиком Локлана. – Он подумал и все-таки забрал с блюда последнюю, третью, булку. – Я почти уверен, что сегодня там соберется немало важных гостей. Со всеми оставайся любезна, Анора. Музыканты будут? Не спеши воротить нос, как ты умеешь, если кто-нибудь пригласит тебя потанцевать.

– Отец!

– Знаю-знаю. Молчу, радость моя. Делай что хочешь и до конца жизни оставайся не при делах.

– А у тебя на уме, конечно, одни только «дела»!

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. – Скирлох покосился на Орелию, которая очень внимательно изучала какую-то дурацкую рыбацкую шляпу. – Пора остепениться. Мы с твоей матерью… кстати, где она?

– … все утро пыталась тебе сказать, что едет к бабушке Гейс на пару дней, чтобы помочь ей с дровами на зиму.

– Да? Неудивительно, что я пропустил мимо ушей такую глупость. Дрова можно оплатить, и их в два счета привезут. С какой стати мотаться в такую даль?

– Это повод. – Анора хотела подложить на блюдо еще булок, но Скирлох остановил ее руку.

– Что ты сказала? Повод?

– Ну да, чтобы отвлечься.

– От чего это?

– То-то и оно, что не от чего. Мама давно уже ровным счетом ничем не занимается. Ты освободил ее от всех забот и работ. Даже по дому.

– Ого! Скажите пожалуйста! Какой я, оказывается, негодяй.

– Никто этого не говорит. Мы все тебе благодарны. – Она обняла отца за шею. – И все любим. Но маме иногда, очень редко, тоже хочется быть кому-то нужной.

– Она нужна мне. Тебе. Разве нет?

– Думаю, тебе стоит просто почаще ей об этом напоминать.

Скирлох мгновение выглядел растерянным и даже отчасти расстроенным. Убедившись, что в действительности ничего страшного не произошло, он оглянулся на Орелию и сказал, понизив голос:

– Анора, твоему отцу сегодня очень крупно повезло. Скоро мы будем богаты.

– То есть ты имеешь в виду, что сейчас мы еле-еле сводим концы с концами?

– Вот видишь, ты даже не понимаешь, о каких деньгах я говорю. Тот парень, помнишь, я рассказывал тебе о новом строителе, которого где-то откопал Локлан?

– Это который «далеко пойдет»?

– Именно! Кстати, я выяснил, что его зовут Хейлит… или Хейзит. Короче, неважно. У парня настоящий талант. Ты бы видела, какую они возле глиняного карьера печь отгрохали!

– Печь?

– Сегодня я видел ее собственными глазами. И разговаривал с Локланом. Мы будем… продавать! – Он чуть не пел.

– Мы? Печь?

– Какая ж ты у меня глупышка! Не печь, конечно, а то, что в ней будет производиться. Локлан предложил очень неплохие условия. А я знаю, как можно еще их улучшить.

– Кому нужно будет столько горшков? – удивилась Анора. – Ты не прогоришь?

– Это ты кого спрашиваешь? Меня? Твоего умного отца? Позор на мои седины! – Скирлох смеялся.

– У тебя нет седин.

– То-то и оно! Разве я сказал, что там будут обжигать горшки?

– А что тогда? – помешала их разговору незаметно подошедшая к столу Орелия.

– А тебе отец не рассказывал? Он ведь там тоже в деле.

Анора поморщилась.

– Нет, не рассказывал, – призналась Орелия. – Он со мной вообще мало делится.

– Быть может, он прав. – Скирлох потрепал дочь по щеке. – Мне тоже иногда следовало бы держать язык за зубами.

– Ну расскажи, па!

– Анора, я сказал, хватит!

– Ты сказал не хватит, а что в печи будут обжигать не горшки. Что тогда?

– Нечто гораздо более полезное. И выгодное.

– Мы не сомневаемся. И это называется…

– Пока это никак не называется. Точнее, называется, но я не запомнил. Одним словом, камни.

– Камни…

– Да, камни.

– Ты уверен? Ничего не напутал? С какой стати твоему Хейлиту или Хейзиту понадобилось обжигать камни? С твоих слов я была о нем более высокого мнения.

– Ну вот, ты опять ничего не поняла. – Скирлох довольно пошлепал себя по животу и подмигнул Орелии: – Обжигать будут не камни, а глину. Чтобы получились камни!