Текст книги ""Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Николай Басов

– Ступай к своим. Я сам найду тебя. – Дэс’кари Сину одним махом сел верхом на широкий круп четвероногого спутника. – Поспеши. Скоро тут будет много стрел.

Гури долго еще не мог взять в толк, почему столь уверенный в своих силах воин, не раздумывая, обращается в проворное бегство, вместо того чтобы по привычке первому обрушиться на врага, пусть даже превосходящего его численностью. Напоследок Дэс’кари Сину завел коня прямо в огонь и заставил затоптать костер, с чем тот безропотно и бесстрашно справился в мгновение ока.

Всадник и конь исчезли в ночи, преследуемые брызгами искр и затихающим хрустом ломаемых под тяжелыми копытами веток.

Поляну залил непроглядный мрак.

Ощущение после разговора осталось таким, будто мучительный голод ослепил Гури и заставил наброситься на красивый, но ядовитый мухомор, от которого в животе вместо сытости появилось предчувствие бури, а рот переполнился рвотной горечью. Даже смертельный поединок на ножах представлялся теперь ему более понятным и осмысленным, нежели почти приятельская беседа ни о чем. Ничего толком не узнав, он лишь еще глубже погрузился в пучину злых загадок, раскрытие которых, увы, не предвещало ровным счетом ничего хорошего. Кто поднял руку на Учителя? Что еще выкрали убийцы, кроме оружия, о чем Дэс’кари Сину не успел договорить? Почему он все-таки без видимой на то причины обратился в бегство?

Да и Павук… Нет, он не забыл про него. Бедняга по-прежнему лежит там, где его настиг неразборчивый нож. Гури представил себе возвращение в стойбище с окровавленным телом паренька на плечах, слезы женщин, искаженное горем любимое лицо Кеиты и тишину отчаяния, которая повиснет над всеми Тикали. Суровая жизнь и быстрая смерть приучили Тикали сдерживаться, а не оглашать лес криками и стонами, как то делают илюли в знак великой скорби. Старейшины обязательно зададут ему много вопросов. Объяснений потребует и Гел. Привыкший с детства жить под чужой личиной, Гури при этом больше всего на свете ненавидел обманывать. А если рассказать о случившемся правду, получится, что он мог, но не защитил Павука. И даже не отомстил.

Стоило ему тронуться, крадучись и прислушиваясь к каждому шороху, в ту сторону, где, как он представлял себе, осталось лежать бездыханное тело Павука, как рыжая грива на голове встала дыбом от ужаса: он наткнулся на большой валун, и этот валун тотчас зашевелился. И не просто зашевелился, а тихо спросил на языке илюли:

– Фокдан, это ты? Я потерял его из виду…

Гури застыл, быстро ища единственно верное в таком положении решение, когда на некотором расстоянии послышался приглушенный призыв:

– Норлан, сюда! Кажется, я кого-то нашел…

Времени на раздумья у Гури не оставалось.

– Фокдан, а разве ты не…

Говоривший понял, что рядом с ним оказался кто-то третий. Кто-то, кто толкнул его в бок и замер. Рука сама скользнула по круглому набалдашнику, привычно потянула за шершавую рукоять и выхватила из ножен всегда покорный хозяину меч. Лезвие со свистом рассекло воздух на высоте колена от земли, не встретило преграды, взлетело вверх и обрушилось наискось назад, в надежде достать невидимого противника. Тщетно. Острие чиркнуло по земле. Норлан откатился в сторону и замер, выжидая и не опуская меча.

– Что там у тебя происходит?

Из-за кромешной тьмы Фокдан не мог видеть происходящего, но лязг железа насторожил его.

– Здесь есть кто-то еще, – громко зашептал Норлан. – Кажется, я не успел его ранить.

«Мальчишке опять мерещатся враги», – подумал Фокдан, однако осторожно положил бездыханное тело обратно на землю и взвесил на локте приятную тяжесть арбалета.

Солдаты, особенно сверы, полагают, будто лазутчикам слишком многое мерещится и они напрасно поднимают тревогу, не убедившись лишний раз в истинности своих скоропалительных заключений. Фокдану не раз приходилось ходить в разведку, в одиночку либо в составе целого отряда лазутчиков, однако он не помнил случая, чтобы полученные им сведения о противнике расходились с действительностью. Вот и сейчас он был совершенно уверен в том, что видел из-за деревьев на поляне не просто костер, а всадника на лошади, которая промчалась прямо сквозь пламя, как если бы это был лесной ручей, и человека с неправдоподобно большой головой, оставшегося сидеть в облаке рыжих искр. Ни всадника, ни человека не осталось. Только тусклая кучка дышащих жаром углей, от которых света не больше, чем от звезд – белым днем.

Ночь выдалась не самая лучшая, чтобы рыскать по лесу. «Выколи глаз», называл такие ночи Фокдан. Он никогда бы не пошел в разведку, если бы не настоял Норлан. Мальчишке захотелось выделиться, почувствовать себя полезным. А немногословный Ризи внезапно его поддержал. Этот вечно неумытый и как будто заспанный херетога с каждым днем их странствий нравился Фокдану все меньше, однако нянькой для Норлана он был превосходной. Держал юношу постоянно при себе и делал вид, что тот выполняет работу его личного телохранителя. Наблюдать за этим со стороны было презабавно, поскольку вокруг Ризи было еще пятеро воинов – могучих мергов с вечно угрюмыми лицами. Рядом с ними худощавый Норлан даже в шлеме смотрелся как изящная девушка-наездница. Похоже, Ризи боялся не только вражеской стрелы из кустов, но и гнева своего начальника Тивана, приходившегося, как выяснилось, Норлану отцом. Тем удивительнее было безропотное согласие Ризи на просьбу юноши отпустить его в ночной рейд в качестве лазутчика. Едва ли на его решение как-то повлиял второй член группы, то есть Фокдан. Правда, Ризи наверняка знал Фокдана хотя бы как сына заслужившего добрую славу в лесных боях Шигана, а потому не мог ему не доверять, тем более что назначил Фокдана к ним в отряд сам Ракли. И все же Фокдан был чужаком, далеким от благополучной жизни в Вайла’туне, большую часть жизни прожившим на далекой заставе, превращенной теперь в пепел, искусным, быть может, в рукопашных схватках, но не искушенным в четком выполнении отданных приказов.

В последнем Ризи сам имел возможность убедиться, когда Фокдан открыто отказался выполнять его распоряжение встать лагерем прямо на месте разоренной заставы и предпочел провести ночь в одиночестве, закопавшись в палую листву поодаль от остального отряда. Многие приняли его странное поведение за страх перед воспоминаниями об этом месте и нежелание ночевать среди могил своих недавних сотоварищей. Отчасти так оно и было. Не было только могил. Как не было и трупов всех тех, кто сложил свои головы в том последнем бою с неистовыми, окрыленными победой над огнем шеважа. Пепелище остыло, все вокруг было мертво, безлюдно и пугающе незнакомо, и поначалу напрашивалось единственное объяснение: пришедший сюда раньше их первый карательный отряд тщательно предал всех павших земле и отправился дальше выполнять свою главную задачу – карать. Воины во главе с Ризи подошли к бывшей заставе затемно, костров предусмотрительно разжигать не стали, а наутро выяснилось, что никаких могил или даже общего кургана, какие вабонам приходилось иногда сооружать в местах особенно крупных лесных сражений, нет и в помине. Отсутствие разбросанного по заставе оружия или доспехов еще можно было объяснить жадностью шеважа до всего железного, но люди, пусть даже мертвые, просто так не исчезают. Тем более что некоторые следы все же остались. Когда предрассветный туман рассеялся, повсюду стала видна кровь. Ее было так много, что поначалу изумленные воины решили, будто на пепелище теперь растет красная трава. Начал накрапывать мелкий дождь, и на глазах трава стала медленно зеленеть, отмываясь от крови. Даже кони, почуяв неладное, испуганно заржали.

Фокдан и тогда не одобрил поспешность Ризи, распорядившегося незамедлительно послать гонца обратно в замок с вестью о том, что они, дескать, благополучно добрались до заставы и приступают к ее восстановлению. Действительно, мерный стук топоров несколько поднял настроение не на шутку встревоженным воинам, однако о том, что уготовило им будущее, большинство заставляло себя просто не думать. Фокдан обошел тогда все пепелище, осмотрел ров, доверху засыпанный обгорелыми бревнами, попытался найти подземный лаз, которым они воспользовались в ту роковую ночь для вынужденного побега, но так ничего заслуживающего внимания не обнаружил. Все, что происходило с ним совсем недавно, теперь казалось отголоском другой, полузабытой жизни. Когда гонец уже был отправлен в замок, наконец-то приняли решение собрать совет, чтобы обсудить увиденное и понять, как действовать дальше. До последнего откладывался вопрос о том, куда мог деваться пришедший сюда раньше их отряд. Разумеется, досужие домыслы привели этих обленившихся на домашнем довольствии вояк к простейшему выводу: каратели застали здесь шеважа и бросились за ними в погоню.

Свои возражения Фокдан, как ни странно, тоже приглашенный на совет, оставил при себе. В свое время отец научил его неплохо разбираться в следах, которые хранит лес, хранит не только на земле, в траве, но и на деревьях, и в запахах. Чутье подсказывало ему, что первый отряд, где бы он сейчас ни был, до заставы так и не добрался. При этом следы, оставленные в большом количестве шеважа, говорили о том, что те убрались восвояси совсем недавно, скорее всего, не позднее вчерашнего полудня. Об этом он тоже ничего не сказал. Боялся, что в противном случае с Ризи и его мечтающих о героических боях мергов станется, и они тоже захотят снискать славы, преследуя коварного врага. В успехе подобного маневра у Фокдана были большие сомнения. Но и о них он промолчал. Когда же до него дошла очередь, он только пожал плечами и призвал особо рьяных сторонников Норлана, самозабвенно рвавшегося в бой, согласиться с благоразумным мнением Ризи: что в первую очередь все же необходимо отстроить заставу заново, чтобы иметь столь необходимое в Пограничье укрытие. Норлану, оказалось, тоже было что возразить. Он не преминул заметить, что новая застава будет выстроена вовсе не из камня, и, чтобы спалить ее, у шеважа наверняка хватит огненных стрел. Или преподнесенный ими урок ничему вабонов не научил? Нужно не тесать бревна, предвидя опасность, а искоренять ее причину. Его не послушались. На общее решение повлиял красноречивый жест Ризи, который обвел опушку обступавшего их леса взглядом и предложил представить, какое расстояние будет разделять новые стены и ближайшее укрытие шеважа, когда срубят все необходимые для строительства стволы.

Работа закипела. Пришедшие из замка дровосеки и искусные плотники рьяно взялись за дело, предоставляя воинам делать то, что они умели лучше всего, – охранять их труд. Правда, рук все же не хватало, и Ризи отдал в помощь плотникам еще три десятка своих людей, умевших держать не только боевые топоры. Фокдан тоже решил помочь на строительстве, чем вызвал явное недоумение Норлана, полагавшего, будто мирный труд для воина – стыд и срам. Фокдан не стал его разубеждать, тем более что времени на споры не оставалось: стук топоров и треск падающих деревьев не могли не привлечь внимания шеважа. С другой стороны, участие Фокдана в работе не осталось незамеченным. Он не только валил лес, как заправский лесоруб, «скашивая» средних размеров ствол с десяти, а то и меньше ударов, но и давал строителям, привыкшим возводить мирные избы с невысокими заборами, ценные советы, поскольку на своей шкуре испытал, что значит для воина «правильная» застава.

Хуже всего дела обстояли с расчисткой рва. Вымазанные с ног до головы в саже и угле воины ругались почем зря, толку от их усилий было мало, бревна у них в руках превращались в труху, и приходилось вооружаться неудобными совками. Кто-то даже предложил возвести новые стены по внешней стороне рва, чтобы потом, находясь под их прикрытием, спокойно довершить начатое. Однако эту соблазнительную мысль пришлось отбросить: расширить территорию заставы означало приблизить ее края на непозволительно опасное расстояние к лесу. Напротив, Фокдан разделял мнение Ризи, что имеет смысл сделать новую заставу меньше первой, чтобы тем больше удалиться от опасного соседства.

Одним словом, ров худо-бедно расчищали одновременно с возведением стен, на холме уже вырос первый этаж будущей сторожевой башни, шеважа не появлялись, а в довершение всего стал накрапывать холодный дождик, окончательно поднявший настроение усталым воинам. Ведь мокрые бревна никакими стрелами поджечь не удастся. На всякий случай у каждой группы строителей имелся запас колодезной воды в кожаных бурдюках. Отныне такие бурдюки предстояло держать рассредоточенными по заставе как неприкосновенный запас, а в период засухи или иссушающих холодов – складывать прямо на рантах, чтобы при необходимости поливать из них предательское дерево. В душе Фокдан надеялся, что таким образом удастся дотянуть до зимы. Зимой шеважа обычно прятались по своим норам, и все Пограничье ненадолго впадало в спячку.

– Стой, где стоишь, – услышал Фокдан собственный голос, вырвавший его из задумчивости. Не выпуская арбалета, перекатился через плечо влево. – Руби всякого, кто к тебе приблизится, – прыжок вперед. – Это буду точно не я…

Шеважа не знали их языка, поэтому Фокдан не слишком беспокоился о том, что его план будет раньше времени понятен врагу. Скрывать приходилось не свои мысли, а свое истинное местоположение. Дикари видели в темноте лучше вабонов. И если кто-то прятался сейчас от них в окружающем кромешном мраке, у него было неоспоримое преимущество.

Было нечто в тех фигурах, которые он едва успел различить у затоптанного костра, что наталкивало на мысль о несуразности происходящего. Обычно дикари, даже застигнутые врасплох, не уходили от боя и отчаянно набрасывались на врага, подчас превосходящего их численностью и силой. Вабоны считали это глупостью, Фокдан – отвагой и, быть может, дикарским пониманием чести. Хотя собственные атаки шеважа, как правило, начинали исподтишка, из засады или когда их меньше всего ожидали, оказавшись перед лицом неминуемой гибели, они забывали все страхи и больше не думали об опасности. Против хорошо обученных вабонов воинами они были никудышными, однако ведь не все вабоны были хорошо обучены, а кроме того, сила духа – это как раз то качество, которое может поспорить с силой оружия, пусть даже железного. Нельзя сказать, чтобы Фокдан так уж уважал шеважа за храбрость и лютый нрав, но он последним стал бы недооценивать их как противников. Тем более на их землях, в Пограничье.

И вот теперь он столкнулся с неожиданным для себя поведением, когда люди у костра не приняли боя. Человек на коне? Он тоже мог быть шеважа, но мог и не быть. Если они разгадали тайну огня, хотя никогда прежде не применяли его в войне с вабонами, то почему они не могут позаимствовать у одного из павших мергов коня и научиться ездить на нем? Эта возможность подталкивала к выводу, что первый отряд, посланный на сгоревшую заставу и насчитывавший несколько десятков всадников, действительно был уничтожен, по-видимому, так и не добравшись до места назначения. Фокдану не хотелось в это верить, но тогда на ум приходило еще менее обнадеживающее объяснение. Конный воин был кем-то из вабонов. Правда, одежда у него, насколько мог судить Фокдан, значительно отличалась от доспехов обычного мерга. Только зачем же он тогда бежал? Принял за шеважа? Но ведь его рыжеголового собеседника, прятавшегося теперь где-то поблизости, ни с кем нельзя было спутать. Значит, этот мерг каким-то образом общался с шеважа. Был заодно с ним. Перебежчик? Предатель?

Фокдан обогнул поляну и крадучись зашел за спину Норлану. Парень тяжело дышал и напружинился, но приближения Фокдана не почувствовал. Чему их нынче только учат в замке?!

– Он ушел.

Тихие слова, прозвучавшие над самым ухом, показались Норлану раскатом грома. Хорошо еще, что в темноте не видны были его широко распахнутые от ужаса глаза и открытый в немом крике рот. Так напряженно прислушиваться к каждому шороху и пропустить приближение этого лысого детины! Нет, пора взять себя в руки и не раскисать при любой неожиданности. Не для того он просился в разведку, чтобы собратья по оружию поднимали его на смех.

– Я знаю, – буркнул Норлан, ощупью убирая меч в ножны.

Ему показалось, что Фокдан улыбается.

– Ты успел заметить того всадника? Ты, случаем, с ним не знаком?

– Я?

– Ты же, должно быть, знаком со всеми мергами Вайла’туна. – Похоже, Фокдан говорил серьезно. – Разве нет?

– Я знаю многих, но почему ты решил, что это мерг? Там ведь был шеважа. Совсем рыжий. При чем тут мерги?

– Шеважа на конях не ездят.

– Но…

– У него на голове была странная шляпа, и потому мы не видели цвета его волос. Но конь слушался его и не испугался даже костра. Можно случайно узнать тайну огня, однако объездить коня и стать его хозяином в одночасье нельзя. Не мне тебе рассказывать. Так что делай выводы сам. Коней шеважа у нас никогда не угоняли. За ненадобностью. А мы им их никогда не дарили. Себе дороже. Вот потому-то я тебя и спрашиваю, не знаком ли ты с тем всадником, который так запросто беседует с рыжим ублюдком и резво удирает, учуяв наше приближение?

Норлан призадумался. Конечно, Фокдан перегибает палку, он не может быть прав, однако в его рассуждениях проглядывает зерно здорового сомнения. Странный всадник, которого они оба видели только со спины, наверняка не был шеважа. Но и сидевшего у костра дикаря он явно не трогал, как если бы тот был его приятелем. Хотя и бросил на произвол судьбы, почуяв опасность. Если не шеважа и не мерг, тогда кто же он?

– Пора возвращаться, – спокойно напомнил Фокдан.

– В такую темень?

– Мы и так слишком долго шляемся вдали от расположения наших. Пора и честь знать.

– Но нас не ждут раньше завтрашнего полудня.

– С чего ты решил? Думаешь, лазутчиками делают для того, чтобы те могли в свое удовольствие разгуливать по Пограничью? Ошибаешься. Лазутчики нужны только затем, чтобы приносить в лагерь сведения о дикарях. И одного раза в два дня этих сведений будет совсем недостаточно.

– Нам и так нечего докладывать.

– Ой ли! А про костер? Про всадника чумного? Про наверняка раненного тобой в темноте шеважа? – Фокдан усмехнулся. – Уверен, Ризи будет тобой доволен.

Норлан промолчал. Да, Ризи будет доволен и этим, но еще больше, если Норлану все же удастся осуществить его тайный приказ, полученный перед самым выступлением. Сначала он отказывался верить в то, что ему тихо говорил со скучающим видом херетога, глядя мимо застывшего от изумления собеседника вечно заспанными рыбьими глазами. Однако доводы были слишком вескими, задача – на первый взгляд не слишком трудной, зато награда – слишком соблазнительной, чтобы сразу возразить, а тем более отказываться. Покончить с предателем – долг любого честного воина Вайла’туна. Пусть даже на первый взгляд все это звучит дико и невероятно. Но ведь Ризи не тот человек, который будет специально выдумывать небылицы. У него и так есть все, что, по мнению Норлана, может пожелать настоящий мужчина, а потому никакого личного интереса он в этой истории явно не преследует. Значит, сам собой напрашивался вывод, дела обстоят именно так, как Ризи их изложил, и теперь ему, Норлану, заурядному аби’мергу, оказано доверие и предоставлена честь послужить Вайла’туну, Ракли и своему собственному будущему.

Разумеется, задача была крайне опасной, но разве не преодоление опасностей делает из рядового мерга уважаемого всеми брегона, а из брегона – почему бы и нет? – херетогу? Правда, Норлан пока так и не осмелился приступить к осуществлению плана, упуская одну возможность за другой. Так ведь рассвет еще не скоро, а ночью бывает всякое.

– Предлагаю воспользоваться кострищем и заночевать в тепле, – сухо сказал он. – Или ты боишься шеважа, Фокдан?

– А ты – нет?

Норлану всегда казалось странным, что состарившиеся эльгяр или те, кто возвращались с застав в Вайла’тун на побывку, не стеснялись обнаруживать свой страх перед лесными дикарями. Привыкнув мерить все и вся по себе, он думал, что жизнь бок о бок с постоянной опасностью должна в конце концов закалить их души и притупить те чувства, которые допустимы у слабых женщин и впечатлительных детей. Сам он не испытывал к шеважа ничего, кроме ненависти, и был уверен в том, что при встрече с ее помощью обратит в бегство даже самого свирепого врага. Косвенным тому подтверждением стало произошедшее у костра. Норлан уже натянул тетиву и наверняка первой же стрелой выбил бы всадника из седла, когда Фокдан без каких бы то ни было объяснений помешал ему, и в следующее мгновение жертва, почуяв опасность, сорвалась с места и скрылась в темноте. Тогда он не испытал ничего, кроме негодования, но теперь вспомнил слова своего первого учителя стрельбы: «Стрелой должна управлять не твоя рука, а твоя ненависть. Стрела летит следом за ней». Значит, у него получилось. Значит, вражеский всадник, кто бы он ни был, почувствовал его и счел за благо отступить.

– Нет, я их не боюсь, Фокдан.

Тишина.

– Фокдан…

Он машинально вытянул перед собой руку, но нащупал лишь холодную пустоту. Внезапно поднявшийся ветер раздул угли. Костер загудел, хотя светлее не стало.

Все понятно – этот вояка решил испытать его.

Про дурацкие шуточки эльгяр в гарнизоне замка ходили басни. Несмотря на привлекательность службы на какой-нибудь забытой всеми заставе, мерги считали ее вынужденных обитателей людьми «удаленными, но недалекими». Норлан как-то на досуге обсуждал эту тему с Алардом. Друзья пришли к выводу, что эльгяр оказались заложниками собственной лени. Вместо того чтобы объединиться и раз и навсегда прочесать Пограничье, они тратят время на относительно безопасное существование под защитой высоких частоколов и не помышляют ни о чем ином, кроме как дожить до следующего утра. Алард, правда, высказал предположение, что прочесыванием Пограничья не грех было бы заняться не только эльгяр, но и всем владеющим оружием виггерам, то есть и мергам со сверами. Однако, поразмыслив и залив сомнения кружкой-другой доброго пива, друзья решили, что их собратьям с застав бороться с шеважа таким образом все же сподручнее, поскольку они находятся далеко от военачальников и по большому счету предоставлены сами себе, тогда как им, невольникам гарнизонной жизни, приходится руководствоваться не всегда разумными приказами, а главное – охранять покой мирных сограждан.

– Фокдан?

Опять тишина.

Он что, издевается? Шутка явно затянулась. Ну и что с того, что ты умеешь ходить в темноте по траве и сучьям бесшумно, как эти дикари? Это не повод проверять хладнокровие своего напарника. Норлан на всякий случай положил ладонь на рукоять меча. Бдительность не помешает. Фокдан с первого знакомства казался ему слишком странным человеком, чтобы не ждать от него подвоха. Чего стоила хотя бы та стычка со стражами замка, когда Фокдан разметал их, как котят, и был готов испытать меткость лучников, когда им помешало своевременное появление Норлана? Да и при восстановлении заставы он вел себя, мягко говоря, непредсказуемо, то и дело берясь за самые неблагодарные поручения с таким видом, будто забегает вперед длинной очереди добровольцев. Ему, Норлану, никогда бы в жизни не пришло в голову, скажем, тупить свой боевой топор, соревнуясь с лесорубами, для которых валить деревья – первейшая обязанность. В замке все занимались своим делом, и это считалось хорошим тоном.

Алард откровенно посмеивался над Фокданом, разумеется, когда никто, кроме Норлана, его не слышал. Сам же Норлан только снисходительно пожимал плечами: в отличие от Аларда он был настоящим эдельбурном и мог разве что посочувствовать остальным вабонам с высоты своего положения. С другой стороны, быть эделем – значит иметь что терять. Особенно теперь, когда он встретил девушку, о которой думал всякую свободную минуту и которая по вполне понятным причинам, похоже, отвечала ему взаимностью. Родители, скорее всего, не одобрят его поспешного выбора. Дочь хозяйки таверны, можно сказать, сирота, выросшая без отца и привыкшая к обществу далеко не всегда приличных мужчин, завсегдатаев их простоватого, хотя и уютного заведения – едва ли такой жены желал для своего сына помощник самого Ракли. Внуки Тивана вправе рассчитывать на куда более благородную кровь. Однако Норлан не станет прислушиваться к доводам отца. Велла молода и хороша собой. Судя по всему, у ее матери водятся деньги, а брат, между прочим, накоротке с сыном Ракли. Так что еще неизвестно, действительно ли подобный союз окажется невыгодным, не говоря уж об удовлетворении сердечных порывов и здоровом потомстве. Только все это может пойти псу под хвост, если он сейчас немедленно не отыщет этого Фокдана!

Он не нашел ничего лучше, как пригнуться почти до земли и крадучись направиться к так и не разгоревшемуся костру. Фокдан не мог его бросить. Если только не почувствовал подвоха. Но едва ли эльгяр учат читать чужие мысли. Он просто решил попугать желторотого напарника и вот-вот снова появится. Будет куда хуже, если он окажется прав, и шеважа где-то поблизости. Каким бы умелым мастером меча Норлан себя ни считал, в одиночку ему не отбиться. Конечно, если их там всего один-двое, он с удовольствием опробует на них свои навыки, от которых до сих пор страдали носы и затылки его неповоротливых товарищей во время поединков на ристалище перед замком. Однако те же товарищи со знанием дела поговаривали, будто даже на разведку шеважа ходят не меньше чем впятером, а против пятерых Норлан если бы и выстоял, то уж точно не в пешем строю. Коня же пришлось оставить на руинах заставы. Сейчас верное животное, должно быть, щиплет траву и думать не думает о том, в какой передряге оказался его отважный хозяин.

– Похоже, все чисто, – сказал над ухом невозмутимый голос. – Хотя из нас двоих я старше, уважу твой чин, парень, так и быть. Тебе решать, оставаться нам здесь до рассвета или возвращаться.

Вместо ответа Норлан устало опустился на теплую землю возле углей и потянул носом воздух.

– Жаль, что дикари не удосужились оставить нам ничего пожрать. Как считаешь, Фокдан?

– Отсюда, насколько я себе представляю, уже недалеко до окраин Большого Вайла’туна. Можно прогуляться туда и…

– Мы что, так далеко ушли от своих? – поразился Норлан, которому с непривычки просторы Пограничья казались безбрежными. – Выходит, шеважа сами добрались до нас?

– А ты думал, они прячутся у себя в лесу и ждут, когда мы придем их выкуривать? – Фокдан сел рядом и стал смотреть, не отрываясь, на жаркие угли. В тусклых отсветах его лицо с перебитым носом выглядело загадочно угрюмым. – Происходит то, чего всегда боялись наши отцы: они узнали тайну огня и решили перейти от обороны к нападению. Я не удивлюсь, если в то время, пока мы доблестно пытаемся отстроить заставу заново, они залезли к нам за шиворот и потрепали наши окраины.

Норлану не понравились эти слова. Ему вообще не нравилось то, что происходит. Не нравился он сам – своей нерешительностью. Не нравился всезнающий напарник – смелостью предположений о том, чего он просто не мог знать. Не нравился этот лес, утративший притягательность, зато приобретший реальные, слишком реальные очертания. Не нравился костер, который нельзя было как следует разжечь, чтобы не привлекать рыскающих по округе врагов. Не нравилась ночь с ее темнотой и невероятностью наступления рассвета. Не нравился, в конце концов, херетога Ризи, ожидающий от него беспрекословного выполнения приказа, притом что он все меньше и меньше понимал, с какой стороны к нему подступиться.

– Почему же ты согласился пойти с нами, а не остался дома сражаться с шеважа? – усмехнулся Норлан.

– Здесь и есть мой дом, – не поворачивая головы, ответил Фокдан.

Они некоторое время сидели молча, разглядывая угли и прислушиваясь к ночным шорохам. Такие разные во всем, сейчас они, сами того не зная, думали об одном и том же. Вернее, об одной и той же.

Назвав Пограничье «домом», Фокдан отчетливо ощутил всю несбыточность робкой мечты сделать юную Веллу хозяйкой своего очага. Весь ход предыдущей жизни определил его нынешний удел, и удел этот заключался в том, чтобы коротать полные опасностей дни в убогом одиночестве, вдали от тех, кто ему так дорог и мил, вроде той девочки, неожиданно выросшей в ослепительную красавицу, от одной только близости которой он, бывалый виггер, чувствует себя как дикий кролик, выскочивший из норы прямо в лапы подстерегавшей его лисы. Когда-то он еще позволял себе считать дочку друга, строителя Хокана, своей суженой и предвкушать конец постылой службы на заставе. Но время сыграло с ним хоть прекрасную, но очень злую шутку, за какие-то две зимы превратив невинное, никому не интересное дитя в недоступную паву, наверняка знающую себе цену и научившуюся оценивать других. А что он для нее?

Первое детское чувство? В лучшем случае. Дети любят играть в игрушки, но быстро забывают про них, вступив в долгожданную пору взросления. Тогда они вот так же сидели у костра и думали о том, что будет с ними, когда она наконец войдет в положенный возраст и он сможет предложить ей нечто большее, чем нежные объятия да поцелуи украдкой. А он ничего ей так и не предложил. И если оставаться честным перед собой до конца, то просто забыл про нее, вернувшись к тому, что умел делать лучше всего: сторожить заставу, ходить в разведку, возглавлять редкие карательные рейды на присоседившиеся стойбища шеважа, охотиться, играть в кости с такими же, как он, никогда не унывающими бедолагами, упражняться в стрельбе из арбалета и метании топора. Одним словом, жить привычной жизнью виггера, в которую женщины допускаются редко, да и то лишь во сне.

Норлан думал о еде. Их вылазка слишком затянулась, и он успел прикончить все съестное, что удосужился сунуть в мешок накануне. Его оказалось явно недостаточно, даже притом что с напарником делиться не пришлось. А вот если бы у него была жена, она бы непременно о нем позаботилась. Тем более такая рукастая и смышленая, как Велла. Любо-дорого посмотреть, как эта девчушка порхает по материной таверне, всегда веселая, кокетливая, всегда знающая себе цену и потому никому не позволяющая распустить руки, что говорило о ее правильном воспитании даже в столь неподходящем месте.

Норлан, который любил сиживать со своими собратьями по оружию в разных тавернах и кабаках Большого Вайла’туна, знал, о чем говорит. В других местах заполучить пухленькую разносчицу или даже хозяйку, хотя бы и замужнюю, на часок-другой, не составляло особого труда. Кое-где это удовольствие считалось «дополнительным блюдом», кое-где вообще входило в оплату. Но в таверне «У старого замка» все было по-другому. Гверна, женщина твердых правил, не считала, что гостям для пущей привлекательности заведения следует подавать не только вкусную еду, но и еще кое-что. И как ни странно, многим именно это в ее таверне и нравилось. Норлан без труда подстроился под хозяев и, в отличие от обычных виггеров, не позволял себе ни плоских шуток, ни скабрезностей, ни откровенных заигрываний. Заметив, что Велла в конце концов положила на него глаз, причем, вероятно, не без предварительного одобрения матери, он начал оказывать ей знаки внимания, стал время от времени делать вполне скромные подарки, вроде того необычного с вида камня, что подвернулся ему однажды на берегу Бехемы, и постепенно преуспел таким образом больше, чем мог бы добиться напором и силой. Разумеется, Велла еще не подпускала его к себе ближе чем на расстояние вытянутых губ, но те несколько поцелуев, что он успел заслужить, были сладостными и многообещающими. Оставалось лишь уломать отца, однако Норлан полагал, что его благополучное возвращение из Пограничья как раз и станет тем наиболее подходящим моментом, когда он огорошит обрадованного родителя своим твердым решением.