Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 187 (всего у книги 344 страниц)

Сорок тысяч почему – выплыло откуда-то, то ли из прошлого, а то ли так – из мыслей. Сорок тысяч почему – и всего один ответ: потому что это ты, моя Ананка…

Голубые глаза Провидящего прятались за длинными, как у женщины ресницами. И Афина вдруг поняла: его мучают те же вопросы. Нет. Наверное, те же вопросы мучают всех Мудрых.

– Прях – тоже, – тихо промолвил вдруг Прометей. – Думаю, и Пряхи не знают ответа на это, дочь Метиды. В конце концов, Мойры не вездесущи. Говорят, даже их мать…

Замолчал, устыдился великого кощунства, которое чуть было не полезло с уст. Потому что разве не Ананка Неотвратимая знает все и обо всех? Разве не она видит все будущие, какие только могут сложиться? Ведь должна же была та, которая где-то вращает ось мира, прозреть это все: двое, бегущих от Олимпа на колеснице, сына, не свергающего отца, жену царя, сбегающую с любовником-кифаредом, и сломанные крылья бога смерти, и его сватовство к огненной богине… Должна была?!

Должна была предусмотреть и предвидеть, что треснет и вывернется наизнанку привычный уклад, что песни начнут стыть у аэдов в глотках, что Лисса-безумие сама признается: ей до такого не додуматься… должна?

Ананка – мудра, а мудрость всегда должна предвидеть.

Потому что, если бы вдруг не предусмотрела и не предвидела – она посчитала бы нас всех, вышедших за грань, слишком непонятными, слишком спутавшими пряжу ее дочерям… что делают с паразитами, путающими пряжу?

– Будет война, – шепотом повторила тогда Афина. – Другая.

* * *

Афина вздрогнула, очнувшись. Потянулась к мужу мысленным зовом – и словно ударилась в глухую стену. Будто зовешь не просто далекого – того, кого и нет вовсе.

Ногти вонзились в яблоко – плод брызнул золотистым, пахучим соком. Афина, опомнившись, вскочила. Отшвырнула одело. Прислушалась слухом воина – по утренней привычке.

За стенами спальни перекликались служанки, пахло мясной похлебкой. Утро было в разгаре: звенели птицы, где-то дробно стучал нож. Промахос нахмурилась. Отбросила яблоко, проводя по телу ладонями – облекаясь в короткий, боевой хитон и дорожный хламис.

Муж исчез неспроста. Яблочный сок отдавал горечью извинений. Мнимой беспечностью («Я ненадолго, не беспокойся»). Ложным призывом не тревожиться («Кушай яблочко и не волнуйся, женушка!»).

Афина призвала яблоко обратно в ладонь. Задумчиво покрутила так и сяк, пораздумала: послать, наподобие метательного диска, в голову? Достойно Деметры, а не Мудрой. Я еще сделаю так, что ты на яблоки не сможешь смотреть, муженек. Особенно за то, что усыпил – а что усыпил, в этом нет сомнений: она привыкла вставать с рассветом.

Осталось решить, куда мог отправиться блудный муж. Промахос неспешно прошлась по двору: в последние годы хозяйство разрослось. На поклон являлись не только племена с краев земли – и старые знакомцы: боги, лапифы, кентавры. Недовольные тем, как правит Зевс Сияющий на неизменном Олимпе. Вкусившие правления нового тирана и готовые вернуться к старому – явись сейчас Аид, они бы пали ему в ноги и покаялись всем хором. Но Аида не было, и притекали по старой памяти – к ней… и к тому, кто был так похож на отца, о ком все привыкли думать, что за ним и для него трон Олимпа. И тут уже – откручивайся, не откручивайся, а союзников в новой войне приходится приобретать. Пусть даже эти союзники думают, что война будет – против Зевса и за трон. Набежало столько – Арес шутил, что впору города строить… «Построим», – соглашалась Афина.

А теперь – глядя на послов, ждущих у крыльца дома, на сам дом, обнесенный чередой построек (скоро придется дворец строить, чтобы уместить гостей-послов-прислугу!) – гадала, куда бы мог деться муж.

За отцом? За отцом он бы позвал ее с собой, только вот – как найдешь того, кто невидим среди смертных… К дружкам? Тоже вряд ли: гостем в доме Афины и Ареса был разве что Гермес. За умение молчать, когда требуется, всюду пролезать и болтать… тоже, когда требуется. На разведку – так какая разведка посреди ночи… К любовнице? Всплыли в памяти жалобы Деметры на неверность Зевса. Афина фыркнула носом. И тут же неприятно кольнуло внутри: вчера была свадьба Гефеста и Афродиты, гремело основное пиршество, так что если бы вдруг…

Фыркнула носом еще раз и пошла – разговаривать со служанками и на всякий случай удалять со двора посторонних, послов… меньше глаз, меньше ушей – меньше пищи для стоустой Оссы.

Служанки позевывали, терли глаза. Перекрикивались зычно: «Будто песку кто насыпал!» Афина кивнула коротко, выслушала рассказы-близнецы: никто не видел, как Арес ушел. Распустила служанок, освободила от дел, сказала: должно быть место и для отдыха.

Кажется, это сочли еще одной мудростью. Как и то, что она сказала следом: что хочет побыть в одиночестве, ибо Мудрость никогда не одинока. Иногда Афине казалось, что стоит только сделать серьезное лицо, произнести любую чушь, пусть бы и что-то из бессвязных фраз Лиссы – и все заахают, достанут таблички, увековечат на сырой глине, понесут потомкам…

Мудрость никогда не одинока, – повторила Афина, проходя во внутренний двор, обустроенный для тренировок. Даже если рядом есть лишь небо с безмятежными овцами Нефелы. Мудрость всегда найдет собеседника. Себя. Или прошлое. Или…

Промахос сделала ещё три шага. Мгновенным движением призвала в пальцы копье – и тяжелая бронза со свистом ушла в безмятежные небеса.

– Сдурела, Мудрая?! – возмутились небеса в ответ.

Расщедрились и послали гонца: белые перья встрепаны, физиономия перекошена, в руках – чашка с сонным зельем. Брат смерти кривился и потирал лоб – на лбу набухала изрядная шишка.

– По делу пролетал… – шипел Гипнос, обнимая чашку. – А если бы ты чашу у меня из рук выбила? Или к овцам Нефелы бы приколола?

– Мало чести для овец, – отрезала Совоокая. Призвала копье обратно – покачала в пальцах. – И если бы я хотела ранить тебя – я метала бы копье острым концом.

Бог сна уставился сердито – но в серых глазах нет-нет, да и мелькала опаска.

– Так это ты на овец Нефелы охотишься, от великой-то мудрости? Или развлекаешься – сбиваешь с крыльев случайных путников в небесах? Мог быть Гермес – или Чернокрыл…

– У твоего брата нет крыльев, – Афина говорила холодно и тихо, на бога сна вроде бы и не глядела – рассматривала копье. На деле же – ловила боковым зрением: не попытается ли Гипнос удрать? Бог сна бурчал и примерялся к своей чаше, но пробовать воинственную дочь Метиды на скорость не пытался.

– Я не люблю соглядатаев.

Вздрогнул, заполошно захлопал крыльями. На себя принялся указывать: я?! Соглядатай? Да кто тут вообще…

– И не люблю лжецов, сын Нюкты. Для того, кто просто пролетает по делам, ты летишь слишком неторопливо. Сколько ты следишь за мной – час? Два?

Копье хищно дрогнуло в пальцах, уставившись богу сна в переносицу. Тот забормотал было: «Овечки же… уж и отдохнуть нельзя? И вообще, у меня с Нефелой…»

– Мудрость терпелива, – задумчиво проговорила Афина. Поправила упрямую прядь. – Но про меня говорят, что я лишилась мудрости. Стала обычной слабой женщиной…

– Слабой, – фыркнул брат смерти и потрогал набухшую на лбу шишку. – Тьфу, вот и в кого ты удалась, честное слово. Или от мужа нахваталась? Этот сразу – душить…

Раздул щёки, выдернул перо из белоснежного крыла. Буркнул – «Совсем облезу с вами». И заговорил, не дождавшись вопросов – потому что увидел, как взгляд Афины оборачивается копьем.

– Я к вам сюда ночью с вестями – только подлетел еще, а он сам из дома выскочил. Я еще рот раскрыть не успел, а он за горло хватать. Молчи, говорит. Глазами, говорит. Ну, я пикнуть не успел, а он уже в глаза, до донышка, а потом только кивнул… Говорит – давай свой настой, чтобы жена уж точно до утра не заметила. Плащ сгреб, меч сгреб, кинул потом: посматривай тут. А за кем посматривать, что делать, куда сам ушел…

И развел крыльями, лучась честностью. Ничего, мол, не знаю. Хочешь – Стиксом поклянусь?

Афина упрямо тряхнула головой.

– Ты направлялся к нам ночью? С вестями? От кого и с какими?

– Так от Чернокрыла же, – охотно пояснил Гипнос. – У них там, понимаешь ли, Персефона пропала. Ну, дочка Деметры…

Кора. Невеста Ареса, – вспыхнуло внутри невольно. С которой вместе танцевали тогда, у Парнаса, на помолвке. Нет, Мудрая, – это глупо.

Не невеста Ареса. Жена отца. То есть, Кора говорит, что она жена Аида – и ей почти никто не верит… только вот даровавшие Коре новое имя Мойры вряд ли ошибаются.

– …сама история – на триста песен, а если в двух словах, то сбежала с олимпийского пира… можно сказать, от любящего папочки.

– Сбежала от Зевса? – усомнилась Афина.

С Персефоной они не виделись с мнимого похищения Афины. Теперь Промахос знала о бывшей подруге немногое. Знала – что та ждет возвращения Аида и ищет его. Знала о жалобах Деметры на отбившуюся от рук дочь: Гера говорила, что сестра часто ей жалуется… Знала то, что говорили мать и Гипнос: что Персефона пытается разыскать мужа среди смертных. Не знала только – как ей удается оставаться незамеченной. И потому догадывалась – кому перед уходом отец мог отдать подарок, полученный от Метиды. Цену рождения Афины.

Но неужели же правда…

– Так ведь там Чернокрыл вступился за царицу, а за Чернокрыла вступилась его невеста – ну, и пошло… В общем, они теперь скрываются от гнева Эгидодержца. Не во дворце Таната, конечно: так ведь недолго и на материнский гнев напороться, а уж Нюкта Чернокрыла выдаст Зевсу с удовольствием. Нашли убежище, словом. Персефону не нашли – вот в чем дело. Сгинула – будто бы с концами. Может, конечно, где между смертных… только кто знает, куда ее могло вынести, с перепугу-то.

Афина нахмурилась. Шагнуть с Олимпа по-божественному не так просто. Против воли царя Олимпа – еще сложнее. Пусть себе царя шутливо и по углам называют Зевсом Полувладычим, путь опасливо шепчутся, что левая сандалия Климена – и та правила бы лучше…

Трон – это трон.

Вынести Кору, теперь уже Персефону, могло где угодно.

Только вот это порождало сотню других «почему». «Почему» лезли друг через друга, попискивали, толкались – вот еще, я первее! Почему все же ушел Арес, почему за Корой, почему услышал ее – если, конечно, он ее услышал, почему ушел так, что его не дозваться…

– Кхм, – напомнил о себе Гипнос. – Делать-то что? Если, конечно, ты раздумала убивать меня, Мудрая.

– Трудно убить того, кто бессмертен, – выплюнула Афина. – Держи подальше от меня свою чашу. Лети, разошли своих сыновей, если только уже этого не сделал. Кору нужно найти.

– А… а ты?

Брови понадобилось сдвинуть совсем чуть-чуть – нашел ту, которая будет перед ним отчитываться! Бестолковый братец смерти шарахнулся, захлопал крыльями, буркнул что-то о том, что вот – что муж, что жена в одном Тартаре деланы…

Афина осталась исполнять самое трудное.

Ждать.

Ждать сложнее, чем биться. В сотни, в тысячи раз сложнее. Отец никогда не говорил об этом, но она знала: перед тем противостоянием с Кроном ему сложнее всего было – ждать.

Ждать, когда ничего не можешь сделать. Потому что сделано всё: лишние глаза и уши спроважены, гонцы разосланы. И осталось вязкое, тревожное ожидание, в котором больше всего хочется метаться, кричать, разрубать кого-то мечом…

Как ждет Деметра своего мужа от его многочисленных любовниц? Гера как-то признавалась: она не спустила бы измен. Отомстила бы, отыгралась за ожидание. Деметра только плачет – и ждет.

Только вот нынешнее ожидание нельзя разбавить даже и ревностью, потому что против ревности восстает проклятая, текущая в крови мудрость. Доставшаяся от матери. Подаренная отцом. Мудрость гасит пламя Флегетона в крови и шепчет, что к любовницам – даже к возлюбленным – не уходят так. Подложив жене под щеку золотистое яблоко, которое хранит тепло твоих пальцев. Усыпив ее – чтобы не рванулась за тобой.

Так уходят в ловушку. Так идут в пасть Тартара. Шагают туда, откуда нет возврата, где тебя никто не услышит, рассуждая по пути: я-то пропаду, но ведь будет война, у войска должен быть предводитель, и Афина должна остаться здесь – принять бой, если вдруг…

Должна. Должна. Должна.

Афина сомкнула губы, стиснула пальцы на копье. Стояла – статуя самой себя – отвернувшись от своего дома, на площадке – той самой, где учила мужа биться на мечах. Не вглядывалась – вслушивалась.

В Ареса – и не слышала его совсем. Слышала только прошлое: вот он приподнимает голову, тихо выскальзывает из-под одеяла… торопливо бросает кому-то на пороге: «Кропи!» Касается ее плеча, кладет под щеку душистое яблоко, шепчет – «Прекраснейшей…» – и шагает торопливо, не оглянувшись… куда?

Жены ждут мужей с битвы. И потому я не хотела становиться ничьей женой – чтобы не узнавать этого чувства беспомощности.

Гера говорила: Кора ждёт отца. Как она вынесла это – столько лет? Если даже несколько часов – неопределённости, скованности…

Ты – Мудрая, – искривились губы. Ты должна.

Так будь мудрой и жди.

Секунды показались днями. Минуты – годами. Час – столетием.

Арес шагнул из воздуха прямо на арену – на выглаженный, ждущий нового поединка песок. Афина открыла глаза и рванулась было к мужу, но – Мудрая – остановилась и вгляделась.

Он шел с усилием – стиснув зубы, глаз не видно из-под черных, спутанных прядей. Брел, подволакивая правую ногу: на ноге была глубокая рана, воздух тут же пропитался запахом ихора. Оружия при Аресе не было. На руках безжизненно лежала Кора… Персефона.

Бывшая подруга, теперь уже мачеха.

– Война… началась, – сипло бросил Арес, не доходя до нее. – Уже началась.

Передал ей Кору: руки Афины – руки воина – легко приняли ношу. Шатнулся, удержал равновесие, опершись на плечо жены, она взглянула коротко – и увидела оставшееся: очень измотан, дышит тяжело, по острым скулам сползают капли пота. И еще бледность, и еще что-то страшное, о чем лучше – потом…

Остатки гнева на взбалмошного мальчишку, который ночью кинулся не пойми в какую ловушку, рассеялись.

– Что с ней?

Кора тоже была бледна. Гиматий и хитон порваны, испачканы в хитоне и грязи. На руках – царапины. К груди она крепко прижимала знакомый шлем – легкий, стрельчатый, серебристый. Еще сжимала какие-то листья или траву.

И – то же самое, что у Ареса, только отчетливее, звонче. Печать ужаса от увиденного.

– Испугалась, – скривился муж. – Устала… Обессилела.

– А с тобой?

– И со мной.

Остановился перевести дыхание: казалось, даже идти к дому – и это отнимает силы. Усмехнулся слабо.

– Вижу, слуг убрала. Хорошо, царица моя. Может, твоей мудрости хватит на то, чтобы справиться с этим…

В доме Афина сразу же затолкала мужа на женскую половину. Пристроила Кору на ложе в гинекее, Ареса заставила сесть. Раненым воинам – особенно тем, которые принесли дурные вести – помощь всегда важнее, чем случайным жертвам.

Призвала полотно, втиснула в слегка дрожащую руку мужа кубок с нектаром, сама стала промывать и перевязывать рану: ихор не желал униматься. Попросила тихо:

– Теперь подробно. Все как было.

Арес длинно выдохнул сквозь стиснутые зубы.

Рассказывать он не любил, не умел: сказывался порывистый нрав. Рассказ разлетался, будто куски щита под ударами копья. Дробился, рассыпался.

Ночью не спалось. Почему? Потому что. Может, мысли, может, предчувствия, может, скорбь об Афродите, которую где-то там выдают замуж. Не смотри так, моя царица, это шутка. Так вот, не успел еще задремать, как услышал зов Коры. Не зов – просто отчаянный крик, полный ужаса. Крик тянул, звал за собой, и воздух с готовностью изламывался под шагами, готовился пропустить – Хаос знает, куда. Он понял – нужно идти. Понял – может быть опасно.

– И приказал Гипносу усыпить меня, – ровным голосом прибавила Афина, накладывая на рану целительную мазь. – Вместо того, чтобы…

– … поступить мудро.

Арес развел руками. Показал: мол, хочешь прибить – давай.

– А ты бы меня разбудила?

– Еще чего, – отрезала Афина, – понесся бы в драку, не разбирая дороги. Хаос чего бы натворил.

А про себя подумала: нет, не из-за этого. Это ведь одна и та же кровь у нас в венах. Аида Странника.

Аида-Одиночки.

Отец все всегда стремился делать сам, даже вот борьбу с Посейдоном свел только к одной жертве. Наверное, нужно от этого отвыкать.

Арес молчал и потирал лоб – пытался найти слово, которое объяснило бы все. Потом нашел. Откинулся в кресло устало. И выдохнул:

– Флегры…

«Флегры. Флегры. Будет. Будет», – затукало было сердце, потом дрогнуло было – сменило ритм: «На-ча-лось…»

Флегрейские поля – когда-то плодородная почва на берегах вулкана. Вотчина Геи-Земли, в которой…

– Она опять родила? – спросила Афина – и получила кивок в ответ.

– Кого?

– Войну, – ответил тот, кого когда-то назвали воинственным. – Войну… царица моя.

Взял ее пальцами за подбородок – и распахнул взгляд, впуская туда – на черную, выжженную пустошь нового сада Геи.

Пылают костры. Возле них разгуливают фигуры, перешвыриваются валунами, взлетают на крыльях, перекрикиваются. Разные фигуры, странные – какие-то похожи на богов, а какие-то нет. Змееногие, многоглавые, многорукие…Один десяток, два… много, очень много.

И разворачивает перед глазами скользкие, змеиные кольца дорога: пойдешь по ней – и нет возврата, и лезет под кожу ощущение ничтожности, хочется закрыться, стать букашкой на скалах, только не видеть того, что будет.

Будет. Будет.

Только тонет и захлебывается где-то поблизости отчаянный девичий крик.

– Из пустоты, – сказал Арес, пытаясь ухмыльнуться. – Она, видно, просто от страха… кричит, а я не всё могу понять, где она. Твари эти еще подхватились. Ловить кинулись. Она по полям мечется, я за валунами пытаюсь на глаза этим не попасться…

– Не попался? – уточнила Афина, леденея. Арес пожал плечами, показал жестом: попался бы – не разговаривали.

– Много мне желания, чтобы меня жена потом за дурость прибила. Вот копье раз метнуть пришлось: там один… почти схватил Кору, она следы на пепле было оставила… метнул. Как иголкой уколол. Смотри дальше, моя царица.

В черных блестящих глазах – отблеск полированной бронзы. Нагретый металл в руке: вспомнить старые уроки отца – как бить из засады. Швырнуть – и тут же незаметно за другой валун. Потом еще, еще… и глянуть: ранил? Не ранил.

Но хоть отвлек. Один из нового племени – волосатый, с пудовыми кулачищами – хватает бронзовое копье как тростинку.

– Эй! – голосит радостно. – Плесени-то тут много! Эй! Айда травить!

И земля ласково стонет под топотом новых детишек – травить…

И время вспыхивает и прогорает в воздухе, оседает пеплом на сгоревшую землю – крутануться, за скалу, нет, еще за одну…

– Хо! Догонялки-пряталки!

– Братья-Гиганты! Играть!

…от костров тянет ароматным травяным настоем – запах перебивается горькой вонью самих Флегрейских полей – бескрайнего пепелища. Вливается в букет запахов аромат жареной дичины – видать, сыновья Геи решили ночью перекусить. Спрыгнуть со скалы, упасть по колено в душистые неизвестные травы. Только – по колено. Прятаться негде. Земля гудит. Случайно прилетевшее откуда-то копье – его же! – ударяет в икру, он стискивает зубы, выдергивает копье из раны… Запоздало мелькает мысль – вот Тартар, зря, сейчас ихор хлынет, весь воздух пропитается.

Поздно. По икре сползает струя божественной крови, аромат наполняет воздух, топот оживляется – ближе, яснее…

– Эй! Там он, чуете!

Все. Теперь уже только драться. Вспыхивает внутри коротко – хорошо, жену будить не стал…

Теплая ладонь из ниоткуда хватает за руку.

– Арес… тише, это я, просто невидимая… Бежим.

– Я ранен, учуют. Беги одна.

– Ничего, я придумаю, пойдём....

Под ногами Флегры – плодородная почва, давшая жизнь новым семенам. Поднимаются, раскрывают лепестки невиданные лилии – крупные, с одуряющим запахом, похожим на ихор.

– Вот так, – усмехается Арес. – Начинаю понимать, почему отец выбрал малышку-Кору. Афродита бы уже без сознания валялась… а эта еще и додумалась, как нас вытащить. Зарастила там всё этими цветами. Со следа их сбила. Только вот обессилела совсем, так что нести пришлось. А добирались так долго, потому что пешком: оттуда не уйти по-божественному. Пока за границу сада… целую ночь и часть утра так и прошагали. Только когда за пределы Флегр зашли – выбрались. А если бы не шлем…

– Если бы не шлем? – эхом повторила Афина. Столкнулись взгляды – железо и бронза.

«Если бы не шлем – что, муж мой? У них есть способ убить бессмертного?»

«Еще и как есть, царица моя. И мне почему-то кажется, что удар бессмертного им нипочем. Любой удар. Любого бессмертного. Мать-Гея вырастила беду для всего живого…»

«Плесень, – покривились губы мужа, и от этого он постарел и стал похож на другого – того, который скитается среди смертных. – Мы для них – плесень».

Афина закончила повязку. Долила нектара в кубок мужа и призвала для себя второе кресло – теперь можно было сидеть так, чтобы их лица были на одном уровне.

Можно было задавать мудрые, правильные вопросы.

– Кто отец?

Арес жмет плечами. Он – не бог очага, не бог семьи. Под подол к Матери-Земле не заглядывал – так и дрожит на насмешливых губах мальчишки. Все-таки юнец еще, пусть и муж…

– Нужно будет спросить у кого-нибудь, кто может знать. Геру, Гестию… кто ведает всем этим.

– Или отправиться туда соглядатаями и узнать самим.

Вспыхивают глаза у Кронида – готов отправляться, только вот нога болеть перестанет. Вот глотнет еще нектара, возьмет шлем невидимости – и…

– Забудь. В первый раз вы едва ушли. Во второй… мать-Гея может оказаться на месте. Туда больше не пойдет. Никто.

Арес хмурится, сейчас спорить начнет – что вот, все равно нужна ведь разведка – кто они, эти Гиганты, или как их там, какие способности, точное количество, какие вожди… Афина кивает задумчиво – ты прав, муж мой. И все-таки…

– Думаешь, нас там могут ждать?

– Вы выдали свое присутствие. Мать-Гея неглупа. Она поймет, кто был в шлеме невидимости. Она поймет, что там был и кто-то еще. Копье. Ихор. Я только не знаю – почему она медлит с нападением на Олимп…

– А чего ей торопиться?

Афина медленно кивнула. Мать-Гея спокойна за своих детей. Каждый бог, который попытается нанести удар по Флеграм, обречен. Были соглядатаи – пусть. Предупредят Зевса? Пусть…

Тем хуже будет тем, кто поднимет руку на ее саженцы.

– А Зевса-то хоть предупреждать? Понятно, конечно, что нужно – а то еще войну проворонит. Как предупреждать будем, Мудрая?

Между двумя скрещенными взглядами вспыхнуло послушно: «Гермес». Точно, Гермес, кто еще бы мог залететь на Флегры. Значит, побывал там случайно, в поисках Коры. Что увидел – не понял, чуть ноги унес по воздуху, очень встревожился, кинулся докладывать отцу…

– С Гермесом поговорю, – заверил Арес. – Распишет как нужно. Боюсь только – как бы не кинулся дядя ломать дрова после таких новостей. Он, конечно, не Посейдон, но иногда как выкинет…

– В кого только ты удался? – притворно удивилась Мудрая.

– В папу с мамой, – с достоинством отозвался Воинственный. – И соглядатай на Флеграх все же нужен.

Скрестились взгляды – удар, еще удар. Копье – щит, стрела – мишень, клинок – клинок…

Упрямство против упрямства. Служанки вздыхали: ну, что за парочка. Ссорится редко, но уж если поссорится – такое начнется…

– Туда… нужно вернуться.

Афина вспомнила со смущением: они совсем забыли о Коре. О Персефоне, объявившей себя женой клятвопреступника, ждущей его… отца.

Молодая царица приподняла голову. Не стала ждать даже, пока ужас сбежит с лица. Прошептала чуть слышно:

– Нужно вернуться туда скорее… как можно скорее. Сейчас.

– Вот, – сказал Арес тут же. – Понимает.

Но и сам выглядел изумленным. Чтобы сразу – опять на Флегры? Вот так быстро, после того как еле ноги унесли? Туда – и сейчас? Нет, – читалось в удивленных глазах Ареса, – конечно, меня жена считает взбалмошным мальчишкой. Порывистым и неосмотрительным. Но чтобы так!..

Афина наполнила нектаром еще один кубок. Подошла, присела рядом с подругой, с которой не виделась почти двенадцать лет. Убрала с ее исцарапанного лица волосы, помогла напиться нектара. Спросила тихо:

– Почему?

– Потому что вот.

Девочка с трудом села, провела дрожащей рукой по лбу – и вдруг отвердел мягкий овал лица, в глазах зажглась решимость. На ложе сидела царица подземного мира – приоткрывала ладонь, показывая черные, с прожилками серебра листья.

– Там, на Флеграх… сад Матери-Земли. И Гиганты… я слышала, как они зовут себя… они – не только ее дети. Ее саженцы. Новые плоды. Войну она начнет, когда придет пора сбора урожая. А до тех пор они не должны покидать материнский сад, в котором их не взять ничем. Никаким оружием и никакими силами.

– Значит, если вдруг их за пределы Флегр выманить… – оживился Арес. Кора взмахнула рукой, и он послушно замолчал.

– Мать-Гея ждет, пока саженцы вызреют. Но еще она хочет сделать их сильнее. Хочет дать им такую же неуязвимость, как и на Флеграх. И она вырастила это. Я закричала, когда увидела.

Обрывок черного листа истекает серебром в горсти. Отдает невнятной горечью – то ли старым, запекшимся ихором, то ли полынью поражений…

– Они пили отвар из него. Чудесный отвар. Который сделает их неуязвимыми для ударов бессмертных. И потому теперь они…

Задохнулась, откинулась на подушки, преодолевая усталость и страх. Афина смотрела на Кору с изумлением. Девочка же сбежала с Олимпа, где ее домогался Зевс. Угодила на Флегры. Выглядит перепуганной, измученной – как и должно быть. Но неукротимый зеленый блеск в глазах, твердость сжатых губ, бесстрашие… откуда?!

Наверное, тем, кто столько ждал, не страшны уже даже Флегры.

Молчали долго. Афина помогала Персефоне допить нектар. Арес тихо ругался в свой кубок.

– Они неуязвимы… совсем? – наконец спросила Афина.

Кора тихо качнула головой. Показала: кто знает. Может, не совсем. Может – временно. Может, им нужно выпить еще с десяток котлов чудесного зелья из чудесного растения.

А может – не десять котлов. Может – один.

Тук-тук, – неосмотрительно, немудро сказало сердце. В наивной попытке подсчитать миги, которые, может быть, у них есть.

Есть ли?

– Что будет, если отвар из этой травы выпьет бог?

Девочка слабо пожала плечами.

– Станет сильнее. Может быть, будет неуязвим перед другими богами. А перед ними… перед Гигантами… перед ними мы все…

Плесень. Зараза. Сорняки, которые нужно истребить с корнем.

Арес встал из кресла. Попробовал опереться на раненую ногу – одобрительно кивнул. Сделал пару шагов – хромота заметна чуть-чуть.

– Знаешь, женушка, – заговорил почти что весело. – Меня ведь Гермес как-то спрашивал, чем я тут буду заниматься на краю света. Овец, что ли, пасти, сад-огород разводить или в чужом копаться? Оказалось – и впрямь, в чужом садике копаться. Только вот много ли смысла, если мы эту траву – под корень, а мать-Гея себе вдвое больше вырастит?

– Не сможет, –тихо отозвалась Кора. – Она сейчас должна быть истомлена родами. И такое можно вырастить лишь раз.

Такое – лишь раз.

Тонкий девичий палец тихо вел по прожилкам. По серебру в черноте. По неуязвимости, до которой – рукой подать.

Только вот есть садики, до которых легко дойти, но которые непросто покинуть.

– Царица моя…

Афина отмахнулась – погоди, сама понимаю, что нужно туда идти. Что нужно – сейчас, потому что к следующей ночи будет поздно.

Что Мудрость не поможет. Не поможет даже армия.

Поможет только кровь того, кто века невидимкой бил в спину. Пользуясь не мудростью – хитростью и изворотливостью. Набирая свою армию из себя самого.

«У тебя есть армия, – пришел голос того, кого нет среди бессмертных. – Вот она – смотри. Шлем невидимости. Богиня, которой покорны цветы и травы. Твой муж – воинственный. И ты сама. Разве этого мало?»

Нет, – ответила Афина мысленно. Этого не мало. Этого просто недостаточно.

– Они бодрствовали ночью, – сказала вслух.

Арес понял быстро: за годы они отлично научились слышать друг друга, даже не глядя в глаза.

– Сейчас позову, – согласился муж, уже стоя на пороге спальни. Не удержался, фыркнул: – Может, яблочек с собой взять – под щеки им подкладывать?

* * *

Утро влилось в день, как в ручеек в реку. Колесница Гелиоса где-то там, вовне, весело мчалась над головой – лила золотое сияние на всех, на всё.

Сада матери-Геи на Флеграх ее лучи не достигали. Сад должен быть – спокойным, тихим. Тенистым, удаленным от любопытных глаз.

Чтобы нежные саженцы не побеспокоили плесень раньше времени.

Плесень – она ведь тут как тут. Дождалась затишного полдня, подползает, невидимая, к нежным саженцам. А саженцы…

А саженцы храпят. Так, что грудь роженицы-Земли сотрясается – наверное, от умиления. Так, что скалы дрожат, а камни подпрыгивают.

Слитный, монолитный храп висит над выжженными пустошами Флегр – над когда-то плодородной, а теперь взрытой и перепаханной почвой. В пятьдесят глоток… или все-таки больше? Ну да, тут же у некоторых – по десятку голов.

Детишки матери-Земли разбросали игрушки – улеглись спать. Игрушки лежат вокруг безмятежно, пылятся: вот тяжкая булава, которую с места не сдвинут вместе Гефест со своими помощниками, а вот гладкие копья блестят адамантом, вот мечи – что-то много, россыпь, палица, дубина, дротик…

Плесень выводить – нужно много игрушек.

Зазевается – подкрадется. И сожрет.

Правда, плесень не торопится жрать пока что. Плесень смотрит издалека. Зоркими глазами воина – из невидимости. Соизмеряет противника, оценивает – сколько там рогов? Голов? Хвостов?

– Копейщик, – шепчет плесень. – А этот против Ареса… вот Зевс, а это кто же… Ифит?

Плесени, кажется, скверно. Если бы ее не держали за руку – давно подошла бы, вгляделась вблизи, догадки свои какие-то проверила. Только вот – держат.

– Пора, – шепчет голосок Персефоны, царицы, ни дня не сидевшей на троне. – Идем же.

И вторая ладонь, мужская, мозолистая, напоминает: пора, идем, насмотрелись.

И Афина с усилием вспоминает: нужно идти, должна. Отворачивается от вязкой, затягивающей дороги, от которой нет возврата. От умоляюще распахнутых в немом крике глаз, которые мерещатся там, за дорогой.

– Веди.

Кто знает, сколько отвар Гипноса будет действовать на Гигантов. Бог сна висит сейчас над Флеграми, отдувается и кропит, но все равно – лучше поторопиться.

Храп. Едва слышный шепот Ареса: «Перерезать бы им глотки, пока спят, и дело с концом». Одернуть мужа: хватит безумств на сегодня. Еще непонятно – получится ли перерезать им глотки. Получится ли это вообще у кого-нибудь. И всем разом глотки уж точно не перережешь. А остальные – как только проснутся, двинутся на Олимп.

Мстить плесени – насмерть.

– Ты успел увидеть – чем они бьют?

– Вообще ничего особенно не успел. Собираешься проверить, царица моя?

Качнуть головой – не хотелось бы. И вообще – давай уже… тише.

За скалами, по осыпям и мягкому пеплу. Между костей животных, смертных… может, и богов. Тихо… тихо…

– Вот.

Трава кажется знакомой: продолговатые, темные листья. Горьковатый аромат. Только пальцы Коры стискивают запястье все сильнее. Девочка шагает в траву, оставляя их с Аресом видимыми – и ее пальцы перебирают, колышут стебли.