Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 163 (всего у книги 344 страниц)

Макария не смотрела ей вслед. Тихонько поглаживала кончиком пальца две русые пряди на ладони. Пусть себе уплывает – таинственная, облеченная в темно-синее жена Эреба-Первомрака.

Все в подземном мире знали, что Нюкта ненавидит младшего сына.

Наверное, она бы хотела вместо него Макарию – блаженную смерть. Входящую в дома с колокольчиковым смехом. Дарящую избавление от мук. Светлую, как Гипнос-сон, чистую, как воды Леты.

Но смертей теперь было две, и их пути часто пересекались. И Макария, беспечно танцуя по полям кровавых битв, замечала верные признаки: сначала короткие взгляды, потом они слились в один, преследующий неотступно, и черный клинок стал неверен, и значит, всё должно было случиться уже скоро…

Она только забыла, что её отец – в прошлом лавагет.

– Подойди, – сказал Аид.

Он смотрел сурово. У Персефоны, замершей на троне рядом, были заплаканы глаза, и Макария с тревогой взглянула на мать: неужели размолвка?!

– Мой гонец влюблен в тебя.

– Он тебе сказал?

Отец хмыкнул. «Слова – шелуха», – прозвучало в звуке. Что слова для того, кто с детства читает взгляды?

«Убийца, прекрати прятать глаза. Если ты думаешь, что я не замечу, что у тебя на уме только Макария…»

Танат зажмуривается, опускает голову, будто подставляя под карающий удар.

«Собираешься просить её руки?»

«Хватит, невидимка, – голос сух и зол, – не волнуйся о своей дочери. Я уже говорил: не трону её».

«А её ты собираешься спрашивать?»

«Чудовище и богиня? Гонец и царевна?! Я…» – это уже не голос, это взгляд, за взглядом пропасть глубже Тартара, в пропасти на дне – отчаяние.

«Я бы сказал, что ты бездарно дерешься, но ты и не пытаешься. Вали резать пряди. Я поговорю с ней».

В горле пересохло, в висках зашумело. Она недоверчиво смотрела в суровое лицо отца.

– Что прикажешь, Владыка?

Нельзя же кричать: «Прикажи мне выйти за него!» – да еще при матери…

Персефона вздрогнула, поймав взгляд дочери. Подарила из зеленых глаз горячую мольбу: не надо! Приоткрыла дверь во вчерашний вечер.

«Ну, конечно! Ты отдашь её! Своему дружку! Единственную дочь! Убийце! Жестокосерд…»

«Нет, не отдам. Я знаю Таната много веков. Я понимаю, насколько тяжела может быть эта ноша».

«Он обойдётся и без твоего разрешения – просто…»

«Похитит её? – Аид ухмыльнулся, погладил бороду. – Зная Макарию, я не уверен, кто из них кого похитит».

«Что же ты сделаешь, царь мой?»

«Освобожу ей дорогу».

– Я не буду препятствовать, – тихо сказал Владыка. – Поступай, как знаешь.

Макария перевела недоверчивый взгляд на мать. Та коротко кивнула. С усилием разомкнула губы.

– Я приму твоё решение.

И закрыла глаза, чтобы не видеть улыбку дочери. Улыбку, исполненную давно принятого решения.

Матери сами не подозревают, как часто бывают правы.

* * *

Сквозь зубы вырываются редкие всхлипы, дрожь уже не бьёт. Мягкая губка, вымоченная в нектаре, охотно стирает с рук и плеч синие следы. Волосы нужно расчесать, чтобы не поблёкли. Кубок божественной амброзии дарит новую силу, разгоняет тепло по венам, боль отступает, оставляет гнездо пустоты – большое, черное, возле сердца.

Почему так, почему, почему…

Настойчиво звенят в висках перерезанные нити – ножницы Мойр зовут новую смерть к своим обязанностям.

«Он умеет причинять только боль. Он…»

– Убийца, – шепчет Макария отражению. Только меч, только воздух под крыльями, бесконечные взмахи-выпады-удары, он не знает, что такое нежность, не умеет быть ни осторожным, ни трепетным, привык разить, и вряд ли он сам знает свою силу, и интересно, когда он в последний раз обнимал девушку?

Он пытался касаться её слегка – и каждое касание оставляло синяк на нежной коже. Пытался быть осторожен – и причинил боль. И если он сейчас слышал её рыдания за стенкой и понял, почему она плачет…

Да, папа, мама, Нюкта (кто там еще на очереди?!) это тяжкая участь – быть с ним. Заполнять вечную пустоту. Отогревать вечную мерзлоту. Учить вечного воина нежности.

Я сжимаю кулак, папа, как ты когда-то, когда тянул свой жребий. Я шагаю вперед, мама, как ты – навстречу своему мужу и своей судьбе.

Решение принято, о Великая Нюкта. Я получила, что хотела. Я рада этому.

Танат сидел на ложе, зябко обхватив плечи руками. Крылья висели за спиной понурым грузом. Возле босых ног валялся скомканный хитон – наверное, первым его порывом было уйти, пока он не понял, что уходом сделает только хуже.

Взгляд Убийцы упирался в меч, стоящий возле постели. Взгляд явственно говорил, что бог смерти с удовольствием бы пропорол себе глотку своим же оружием. Но бессмертного, к сожалению, этим не возьмёшь. Поэтому лучше бы его запихнули в Тартар. Потому что тот, кто причинил своей единственной такую боль…

– Я не… – Танат умел разговаривать еще меньше, чем Аид. – Я ошибался. Я не должен был…

Она села рядом с ним (он сглотнул, когда почувствовал близость её тела). Перебрала черные крылья. Шепотом просветила:

– Похитители так не разговаривают. Тебе не понравилось? Я слишком неопытна, или…

Он повернул голову, и наконец-то можно стало говорить без слов.

«Не нужно притворства, царевна. Я был жесток с тобой. Потому что умею быть только жестоким. Я слышал, как ты плакала из-за боли, которую я причинил».

«Убийца, тебе следовало бы поучиться у Афродиты. Она бы пояснила, что девушкам бывает больно становиться женщинами. И они плачут. А потом их слёзы высыхают, и они…».

Прикоснулась к его губам – неспешно, тихонько. Лед тоже может быть приятен – когда пылаешь сама.

И скользить пальцами по плечам, словно откованным из адаманта – приятно. Если вспомнить, что красавцы с мягкими плечами – слишком непостоянны и изменчивы.

Он не касался, её, не отвечал на поцелуи – и это было тоже к лучшему, потому что когда у тебя нет собственного тепла, чтобы дарить, – остаётся принимать чужое и не мешать, только ощущать щекочущий шепот: «Так нравится?»

– Ляг, – она слегка подтолкнула его ладошкой. – Ты когда-нибудь бываешь расслаблен?

– Сейчас, например.

Она тихо засмеялась, лаская его плечи – твердые от напряжения. Хорошо, что он так заговорил. Хорошо, что больше не смотрит на свой клинок – только на неё.

Что его руки, направляемые её ладонями, больше не оставляют синих следов на бёдрах.

– Закрой глаза. Представь себя в бою. И противник – невидимка. И нужно вздохнуть, опустить плечи, слиться с воздухом, чтобы услышать его шаги, дыхание, – она ощущала, как тает напряжение под её пальцами. – Вспомни наш танец, там… что может быть прекраснее двоих, когда они чувствуют друг друга? Когда бой переплавляется во всё, что ты захочешь – песню, фреску, улыбку. Когда воздух так податлив под клинком…

Они думали, мы непохожи. Мы непохожи. И созданы друг для друга. Как меч и ножны.

Когда она опустилась на него сверху, боль не пришла. Когда сливаешься с тем, чего тебе так долго недоставало, – это не может ранить. И движения были медленными и плавными – не страстный пожар Флегетона, не бурные воды Коцита – целительные, неспешно набегающие одна на одну воды Леты.

Лета не позволяет забываться в любви и наслаждении – нужно же кому-то исправить эту несправедливость.

Тихо, неспешно, волна за волной, так губка лекаря, напитанная целебным отваром, касается открытой, кровоточащей раны. Я отказалась от целения многих, чтобы исцелить одного, – подумала Макария. Как странно.

Можно было бы сказать – Судьба, только отец не любит, чтобы поминали Ананку.

Волна за волной, волна за волной, волны гасят голод внутри и понемногу захлёстывают с головой, и дышать трудно, будто гребешь против течения, и остаётся только его изменившийся взгляд, и долгий вдох, когда глубина наконец отпускает, и сладкая истома, как после долгого купания, и ощущение нераздельности…

И нити Мойр больше не звучат – отступили на время.

Она долго не могла выровнять дыхание. Чувствовала – он смотрит. Вряд ли на лицо – лицо скрылось за волосами, растрепавшиеся волосы вообразили себя новым пламенем этого очага и возжелали занять побольше места.

Он коснулся капризных локонов, убрал. Осторожно дотронулся до белой шейки – не оставил ни одного синяка.

– Устроим поединок? – в полусне спросила Макария. – Рано или поздно ты начнёшь переубеждать меня. Сделай это, пока мы не оказались на брачном пиру. Потом будет поздно. Убеди меня в моей ошибке сейчас.

Помолчала, вслушиваясь в то, как он безмолвно перебирает свои выпады и её ответные удары:

«Я старше».

«Радуйся, что у тебя молодая жена».

«Я отнимаю жизни».

«А что, мои ножницы уже и не считаются?»

«Я только гонец».

«И правая рука моего отца. И сын Эреба и Нюкты».

«Олимпийцы будут в ужасе».

«Покажи мне того подземного, кого это волнует».

– Ты видела мой дворец? – наконец спросил он тихо. – Тени детей. Каменные стены. Очаги не горят. И повсюду – пряди волос… И там нет гинекея.

– Обставь для меня пару комнат – и не надо большего. А очаги я могу зажечь сама.

Сжала-разжала ладонь – и в очаге плеснули крылья пламени.

– Я чудовище.

– Моё чудовище, – уточнила Макария, улыбаясь огню. Огонь одобрительно кивал. – Знаешь, я приготовила тебе подарок.

– Ещё один?

Макария кивнула, поигрывая русыми прядями, так похожими на те, которые она отсекла не так давно.

Наверное, это странно – получать подарки впервые за невесть сколько сотен лет.

В особенности если кто-то вдруг решил подарить тебе себя.

Неподалёку от очага лежит и ждет подарок, бережно обернутый в темную ткань.

Черная бронза и мелкая россыпь кровавых гранатов.

Ножны для самого страшного в мире клинка.

Елена Кисель
Аид: иная судьба

ПАРОД. КУРЕТЫ

«Это ему было суждено! Он должен был возмужать на Крите! Стать первым из братьев! Одолеть отца! Хочешь – я прочту для тебя эти строки, глупая жена Крона?! В них Крон не проглотил больше никого из твоих детей! Там победа родилась раньше, там война закончилась без ярости Гекатонхейров, там на трон сел не сластолюбивый тиран, а мудрый и зрелый Владыка, там наступил новый Золотой Век! Лучше, чем Золотой Век!»

«Аид, любимец Судьбы»

А может быть, всё было наоборот?

Погода была прекрасная,

Принцесса была ужасная…

Г. Сапгир

Иногда я думаю – чем это могло бы кончиться. Если бы началось не так.

Тогда я жму плечами. Отворачиваюсь от озер, из которых глядит на меня тот, иной: губы в нитку, в глазах – пустота Тартара, с пальцев капает ихор. Отворачиваюсь и ухожу, оставляя его смотреть вслед из отражения – и пусть себе серебристый тополь роняет ему листья на плечи, пусть он сутулится, пусть чертит невидимым стилосом по невидимому песку линию каких-то своих, незнакомых мне воспоминаний.

Наверное, у него все неправильно начиналось – у того, иного. Надеюсь, у него там хотя бы кончилось правильно.

И все же – чем это могло бы кончиться, если бы началось не так?!

Мысли скользят, извиваются, поднимают со дна памяти давнюю легенду, а может, сказку, рассказанную чьим-то безмерно усталым голосом. О титане Кроне, который сверг своего отца и взял в жены Звездоглазую Рею. О пророчестве свергнутого Урана: «Судьба-Ананка, рожденная из Хаоса прежде всех, не минует тебя. Придет час – и тебя свергнет сын».

«Когда прозвучало это предсказание, жена Крона Рея ждала ребенка. Ей так хотелось – пусть будет девочка. Она даже придумала ей хорошее имя – Гестия… Но родился мальчик. Наследник. На свет появился мальчик с волосами чернее смоли и глазами, впитавшими темноту ночного неба. И тогда Крон приказал принести младенца ему…»

Я знаю продолжение этой сказки, ибо я – это продолжение. Вот только сны иногда подкидывают неожиданное: долгий крик, раздирающий грудь, вечный мрак, бесконечные лабиринты времени. И тогда, стряхивая невольный озноб с кожи, я опять ныряю в глубь памяти – и успокаиваюсь, вспоминая.

– Она ведь не принесла?

– Да, мой мальчик, она не принесла…

– А что она тогда сделала?

– Она взяла камень. Обычный камень, завернула его в пеленки и отдала мужу. Крон проглотил камень, думая, что глотает сына, и мальчик с черными глазами и волосами остался расти на острове Крит, под надзором нимф.

– А если бы она вдруг принесла?

– Ты перебираешь такие страшные «если», мой мальчик. Зачем ей было отдавать своего первенца Крону?

– Ну, она же не знала, что он его съест. И, может, она боялась. Или если вот…

– Не надо этих «если», маленький Климен. Все могло быть только так. Только так…

– А этот мальчик… ну, который еще Крона свергнет… это я?

Да, это я.

Аид Громовержец, Владыка Олимпа. Эгидодержец, Гостеприимец, Щедрый Дарами, Справедливый и Мудрый. Хозяин Золотого Века, у которого всё началось правильно.

С валуна, поднесенной женой обезумевшему мужу. С младенца на острове Крит. С гулких ударов куретов в щиты – чтобы заглушить плач ребенка.

Так могло ли начаться иначе? Нет, не могло.

В противном случае – страшно подумать, чем это могло бы кончиться.

Куреты скучали. Двое прилегли в тени корявой яблони, один на эту самую яблоню залез и уныло отчитывался: нет там, мол, ничего интересного. Еще двое несли караул, время от времени яростно грохоча копьями о щиты – звук прокатывался по долине, множился и улетал за море.

Гхар-дах!

– Заморился, – мрачно сказал рыжебородый.

Второй, кудри которого отливали зеленью, цыкнул на откуда-то взявшегося мальчишку: тот вознамерился утащить у отдыхающих товарищей копье.

– Дяденьки, – не смутился мальчишка, – вы козы не видали?

– Мамка твоя коза, – долетело от курета, который чуть не лишился копья. – Ну-ка брысь отсюда!

Мальчишка, однако, никуда не собирался. Крутился вокруг «дяденек», восхищенно рассматривая блестящие на солнце доспехи. Высунул язык, потрогал щит, на котором красовалось оскопление Урана.

Курет с кудрями иззелена подмигнул второму и вдарил по щиту.

Гхар-дах! Гулкое эхо унеслось в дальние дали. Мальчишка отскочил, вылупил черные глаза, почесал укус на ноге и независимо поинтересовался:

– А что это вы, дяденьки, по щитам все время лупите?

– Не твоего ума дело, – осек рыжебородый. – У нас, может, великая тайна. Иди себе мимо, сопляк. Ищи свою козу, пока ее волки не задрали.

И еще один гулкий удар раскатился над долиной.

– Такую задерут, – непонятно высказался мальчишка и сощурился. – А дело – моего ума. Нам с няньками, может, тоже спать надо. А этот ваш грохот все время доносится. И коза вот вашего шума испугалась: как кинется в чащу! А так бы я вам молока принес. Холодного.

Видно было, что никуда местное критское отродье не собирается.

– Настырный, – одобрительно крякнул один из куретов под яблоней. – Так и быть, скажем тебе, только ты уж никому не проболтайся. Сынка мы Кронова стережем. Климена. Который от Реи.

– Сказа-а-а-ал! – протянул мальчишка и оттопырил тонкие губы презрительно. – Крон своего сына сожрал, это на Крите последний сатир знает.

– А вот и не сожрал! – вмешался курет помоложе. – Подменила она его, значит. То ли сыром, а то ли каменюкой. А нас, значит, сюда поставила. Надежная охрана, стало быть, чтобы. И наказ дала, строгий: все время в щиты лупить. Если, значит, младенчик заплачет – так чтобы его заглушить.

– В Тартар сойти, – сказал мальчишка, поразмыслив, – это ж как он должен орать, чтоб вы его так заглушали!

Очередной удар по щитам подзадержался, и вместо него донесся другой – с северного края острова.

Куреты забормотали, нахмурились. Мальчишка – остроскулый, со сбитыми ногами, с черными волосами, в беспорядке ползущими на глаза – хмыкнул, выудил яблоко из травы. Сочно хрустнул.

– А долго лупите? – осведомился.

– Да уж лет десять, наверное, – вздохнул курет, спускаясь с яблони. – Тоска смертная. Только приказ есть приказ. Мы, понимаешь, намертво. Нас надежнее нет.

Мальчишка задрал черные брови.

– Это уж точно, – согласился он непонятным тоном. – Ну, вы лупите, лупите. Может, этот сын Крона и Реи лет до восьмидесяти реветь будет. И в пеленки пачкать. Ему, сволочи, больше и заниматься нечем.

Куреты переглянулись и грохнули в щиты грозно.

– Выдеру, поганец! – грянул забывший об усталости рыжеусый.

– Сперва догони! – послышалось уже откуда-то издалека. – Увидите козу – скажите, чтобы долго с вами не оставалась, поглупеет!

– Ах ты ж… – рыкнул было рыжебородый, потом осекся, закачал головой. – Вот ведь характер скверный. И родилось же такое у кого-то.

И снова копья грохотнули о щиты. На сей раз – по делу. Заглушая отчаянный вопль:

– Аи-и-и-и-ид!!

Из-за зеленого холма показалась нимфа: статная, полногрудая, тяжко дышащая всей грудью под мало что скрывающими зелеными одеждами.

Глянула на куретов, молчаливо глядящих на нее. И взорвалась страшнее вулкана, не дожидаясь хоть каких-то слов:

– Чего вылупились, обалдуи?! По лбу своими копьями себе вдарьте, сколько раз говорила! Мальчик где?!

Куреты рассматривали ее медленно и основательно. Узнавали.

– Адрастея, – сказал наконец рыжебородый. – Какой мальчик-то? Приходил тут какой-то паскудник. Козу потерял, искал.

– Тартар побери эту козу! – запричитала нимфа, в изнеможении опускаясь на травку. – Куда хоть он скрылся – знаете?! Не знаете? Да ну, кого я спрашиваю – никто же не знает. Весь в папашу своего, чтоб его… и ведь воспитывали же! Старались! Так нет, носится по острову, будто там у него не шило – Кронов Серп с рождения торчит. Кабы знать, кабы знать! Веревки вам в руки бы вместо щитов с копьями! И держать…

Куреты переглядывались, перекидывались удивленными взглядами. Забывали грохотать в щиты.

– Что за мальчик-то? – спросил наконец тот, который лежал под яблоней.

Нимфа шмыгнула носом, пробормотала, что это не мальчик – это наказание для мира. И побрела куда-то за другие холмы, бормоча, что вот, лучше бы кой-кого проглотили, не пришлось бы мучиться, оно бы еще и полезнее пошло.

Между двух крутых зеленых холмов Адрастея остановилась и вскрикнула пронзительно:

– Аид! Ну, если дальше бегать будешь – я тебе такое…

Куреты переглянулись уже на третьем обещании – и торопливо грохнули в щиты.

– Аид, – сказал потом рыжеусый, – невидимый, значит. Ну, самое имечко для такого-то поганца. Сморгнешь – а его не видно, стало быть.

– Не имя это, – отозвался задумчиво тот, что с кудрями иззелена, – прозвище. Невидимка, стало быть… Ну-ну.

Но под взглядами товарищей опомнился, стер с лица неуместную ухмылку и послушно ударил в щит.

СКАЗАНИЕ 1. О ЗЛОБНЫХ ТВАРЯХ И РАЗГОВОРАХ ЗА ЯБЛОКАМИ

Амалфея! Амалфея!

Матерь – Дойная Коза!

У Идейской у пещеры

Ты скакала по скалам,

В тайнике горы лелея

Сына мощного небес.

В. И. Иванов

– Тебе бы пошел меч, – сказали мне однажды.

Тот, кто сказал, давно получил по зубам. Как все, кто говорил: «Он – вылитый отец, и значит – между ними нет разницы».

Месяцы улыбаются мне серпами. Теми, которые я якобы мог взять вместо оружия.

Став при этом – как тот, иной. Чужой и чуждый.

Который упорно глядит на меня из отражений – почему мне вообще кажется, что он там мечник?!

Очень жаль, что отражению по зубам не дашь.

– Мне не идет меч, – говорю я ему нудно раз за разом. – Ни серп. Ни другой меч. Ты знаешь, почему. Я не ты.

Он смеется. Этот, который в отражениях. Кривая, вымученная улыбка – но я понимаю, что это смех.

С удовольствием бы пустил в свои отражения стрелу – только вот нечем. Этот, там, не зря смеется.

– Мне не идет меч, – говорю раз за разом. Чувствуя тяжесть справа на поясе.

Убедить себя получается, только если вспоминаю.

Коза была страшенная.

Здоровая, кудлатая, серая. С такой бородой – не то что козел, все сатиры местные обзавидуются. С полным колючек боевито задранным хвостом.

Желтые глаза горели непримиримой ненавистью ко всему живому.

Святой целью жизни этой твари являлось – сожрать все, что она видит и поднять на рога всё, что невозможно сожрать.

Адрастея и Идея стонали наперебой, когда хитрую тварь приходилось доить: «Что за тартарское отродье!» И поясняли, вздыхая: есть как будто в этой козе какая-то часть подземной крови. Будто бы вылезло какое-то чудовище из подземного мира на поверхность, огляделось, увидело козу…

А дальше нимфы не рассказывали. Мал, говорили, еще. Наслушаешься еще про чудовищ подземного мира.

– Кто ей хоть имя придумал? – спросил я как-то. Няньки переглянулись и закатили глаза. Потом Идея – нимфа бледная, хоронящаяся от загара и вечно озабоченная то цветом кожи, то прической – запричитала, что имена – они важны, и имя определяет суть, и вообще, пусть я хоть сюда уже не лезу, а то любопытный выискался.

Что правда то правда – поэтическое имя Амалфея[1] козе подходило, как мне – мое Климен. Вязло в зубах, отдавалось кислым: Климен, сын Крона. Может, потому я с такой радостью ухватился за это «Аид», в сердцах брошенное той же Идеей.

– Как тебя еще называть? – охала она, картинно прикладывая руку к груди после моего очередного побега. – Невидимкой – шасть, и нет его.

– А хорошее имя, – вполголоса откликнулась Адрастея от очага. – Может, дадут первобоги милость – будет невидимкой. Чтобы не заметил…

Кто не заметил – этого не назвала. Они не любили упоминать Крона, мои няньки, и говорить о том, что происходит там, вовне – не любили тоже. Так что я мог рассчитывать в основном на свои побеги – на себя, да на Амалфею.

С дикой тварью, кидающейся с рогами наголо на каждый шорох – любые прогулки не страшны.

– Его одного признает! – стонала Адрастея, пробежав пару кругов вокруг пещеры после попытки козу подоить. Амалфея, насмешливо тряся бородой, дожевывала клок, выдранный из подола нимфы. – И к чему такое чудище было как кормилицу оставлять…

Идея томно хмыкала, но сама доить не шла. Боялась. Только пересказывала легенду: когда нужно было найти кормилицу из коз, Звездоглазая Рея побоялась взять что-нибудь получше из стад своего мужа. Как бы вести о пропаже дойной козы не навели на след. Вот и взяла… это.

А я, тогда еще ростом по подбородок козе, смеялся, поднимался, шел доить сам. Меня она подпускала к себе после того, как младенцем я намотал на кулак ее бороду и попросту на ней повис.

Два скверных характера нашли друг друга.

Зачем мать нашла мне такую кормилицу – я понял, когда в первый раз махнул в лес и встретился с двумя каменными волками, которых тогда полно было на Крите.

Когда из кустов на предвкушавших обед волков ломанулось что-то мекающее – они поначалу было обрадовались. Недолго радовались, потом все больше скулили. Потом один и скулить-то перестал.

Может, мать знала, что на острове – и лесов, и хищников многовато, вот и нашла защитника получше туповатых куретов.

Может, она поняла, что сынка не удержат в пещере две нимфы, которые к нему приставлены после рождения.

Особенно если у сынка такое предназначение.

«Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Бах! Бах! Гда-рх!

Это лупили в щиты куреты по обе стороны острова. Или, может, сердце бухало в висках – Тартар забери эту козу, кто вообще удрал из дому-то, я или она?!

Все равно на воле лучше, конечно. В пещере одно и то же: «Иди погуляй, только далеко не уходи», «Хворосту принеси, только осторожно», «Ты опять себе какое-то копье придумал? Нет уж, хватит!»

Нимфы, что с них взять, словом. Одна на вздохи исходит, другая еще, глядишь, попытается кашу варить заставить. Десять лет же. Маленький.

– Крона кто свергать будет? – спросил я их сегодня, когда особенно допекли. – Вы возьметесь, с куретами? Или мне его половником по черепушке огреть?

Подхватились, закудахтали: да никто не говорил, что пророчество обо мне, да что ж я, так и собираюсь, в таком-то сопливом возрасте, да знаешь, сколько Криводушному-то было, когда он на своего-то отца…

– Уран глотал своих сыновей? – спросил я тогда, и они умолкли. – Сколько мне ждать, пока мне дадут оружие? Век?!

Терпеть и ждать, да. Сплюнул в пыль, с ненавистью глянул на свою слишком уж короткую тень. Терпеть и ждать, пока найдут учителя, пока решат, что готов к обучению, пока перестанут вопить: «Аид, в пещеру!» – как только рядом появится морда леопарда или кабана…

Терпеть и ждать, пока мать решит, что пророчество – обо мне…

Я ее видел два раза – мать. Приходила ночью – тайно, с опаской. В последний раз – совсем недавно, может, месяц назад. Она почти не говорила – Звездоглазая Рея, скрытая под плащом из сплетенных цветов и собственных волос. Гладила мой лоб руками, пахнущими молоком, заливалась плачем.

Была беременна.

Не знаю, в первый ли раз после моего рождения.

Не знаю, спрятала ли она других детей, как меня. Если вдруг – не в первый.

Я тогда многое хотел ей сказать. Пожаловаться на нянек. На постоянный грохот куретов о щиты – притом, что я даже младенцем не плакал. Попросить меня куда-то там отпускать – хотя бы к местным детям, потому что скучно же. Еще лучше – найти учителя, чтобы я мог сражаться.

А потом как-то всё забылось, потерялось среди ее плача и объятий. Я молчал, стиснув зубы, и тихо гладил ее по душистым волосам. И ее всхлипы: «Мой мальчик… мой маленький мальчик…» – жгли каленым железом.

– Подожди совсем немного, – сказал я ей на прощание. – Совсем немного.

И каждый день для меня с той поры стал – отсчетом.

Каждая проведенная в бездействии минута – пыткой.

И кто там сказал, что в обществе нимф можно вырасти нимфой?!

Я драл хитоны о скалы, потому что – вдруг придется взбираться по горным тропам, и вообще, кто там знает, может, мне придется брать Олимп – папашкину вотчину. Делал копья из осколков тех же скал. Выменивал ножи у тех же куретов – на зубы каменных волков или клыки кабанов, повстречавшихся с Амалфеей. Я ползал в зарослях, воображая, что охочусь на чудовищ или на отца, я представлял – как свергну его. Сотней разных способов, так ни до чего путного пока не додумался.

Ничего. Главное начать.

И что ноги сбиты – тоже ничего. В беге тренироваться – хорошо, я ж не Гелиос – на колесницах разъезжать. Хотя и не отказался бы, да. Пробежал за бешеной козой половину острова – и это ничего, лучше начну в следах разбираться, да и остров узнаю.

Сомневаюсь, конечно, что Амалфея испугалась, услышав, как куреты о щиты грохают. Они тут этим всё время занимаются. Да и напугать эту тварь не знаю, чем можно.

Скорее уж – понеслась себе новую жертву высматривать.

– А-ёй! Ой, помогите! Ой, страшилище, ой!

…высмотрела, надо же.

Скатился с холма, перепрыгнул через ручей, мигом проломился через кустарник на зеленую лужайку, опушенную цветками.

На лужайке раздавались призывы о помощи, щедро перемежаемые зловещим «ме-е-е-е». Сгорбленная старушка спасалась от Амалфеи – коза наступала на нее, топча цветы.

Я вцепился в утыканный репьем хвост, как раз когда старушка удачно развернулась, а Амалфея определилась с мишенью и пошла в атаку.

– Стоять, паску-у-у-уда!

Седалищу бабки все равно досталось, но не так, как могло бы. Охнув, старушка кувыркнулась в траву.

Амалфея попыталась отбрыкнуться, увидела меня и оскалила желтые зубы. Пошла в атаку без промедления – сожру-забодаю, будешь знать, как за хвост тягать.

– По зубам… тресну… – шипел я, охаживая козу кулаками. Кулаки ей не наносили не малейшего вреда.

– Ох… – стонала из травы старушка. – Ой, мальчик, беги, ой! Убьет она тебя, тартарская тварь!

Тартарская тварь перестала нежно бодать меня в бок и посмотрела в ту сторону угрюмо.

«Вдарю», – обозначила взглядом.

– Стоять! – скомандовал я. – Да не, она… это моя, в общем.

– Твоя?!

Коза тут же отошла и сделала вид, что меня не знает. А старушка вылезла из травы. Или женщина, кто ее там разберет. Только уж очень пожившая. Годы прочертили на лице морщины-рытвины, глаза запылились заботами… диплакс вон с головы сполз.

– Так ты, значит, пастушок тут? Ох! Спас от зверюги лютой, ох! Я уж, когда ты на нее кинулся, думала – все. И тебе, и мне. Сожрет-растерзает. И не побоялся же броситься на защиту, а? Воином будешь, защитником слабых будешь…

– Это хорошо бы, – сказал я, потирая синяк на боку.

– …яблоко будешь?

– И это хорошо бы.

Коза, обложив нас чем-то презрительным напоследок, подалась в кусты – учинять разгром там.

Яблоки у старушки в котомке оказались знатными – наливными, с золотистым отливом, на Крите такие не растут. Я впился в одно зубами, захлебываясь душистым соком, а она смотрела – пристально, покачивая головой, бормоча что-то про себя.

– Тут вообще-то опасно одной ходить, – сказал я, прожевав первый кусок. – Это хорошо, что моя коза встретилась. А то мог бы кабан. Или еще волки тут есть. Ты, наверное, с пути сбилась?

– Ох, как сбилась с пути, – подтвердила она, крутя в пальцах яблочко. – Шла внучка проведать, заблуди-и-ила… а тут эта, страшная. Ох! Ну, давай знакомиться. Я вот Хтония, а тебя-то как зовут, пастушок?

– Аид.

Она хихикнула – молодо, ясно.

– Невидимка, а? Хорошее прозвище. Только не всех обманет. Ты на лицо-то вылитый твой отец в детстве, как притворяться будешь?!

Яблоко брызнуло соком в пальцах. Набежала тучка на колесницу Гелиоса.

– Ты знаешь Крона?!

– Видала, – безмятежно отозвалась эта… Хтония. Прикрыла глаза ладонью – солнце опять рассиялось не на шутку. – Похож ты на него, пастушок. Не бойся, не выдам. Ты ж меня от чудища этого спас – это она мне только раз наподдала, а что могла сделать!

Смеется, наверное. А может, и не смеется. Глаза серьезные, глубокие – как вспаханное поле.

Печальные.

– Что, Кронион, будешь отца-то свергать? Готовишься пророчество исполнять-то, а?!

Глянул исподлобья – нет, не насмешничает. Куснул полураздавленное яблоко.

– Ага. Будешь тут готовиться, когда мне даже оружия не дают. А Крон – это Крон. У него еще серп этот. Который ему мать дала. С которым он на Урана, мне рассказывали. Я вот все думаю – что мне делать с этим серпом?

– И что думается?

Пожал плечами. Ничего мне не думается. Я того серпа не видел, может, про него вообще враки врут. И вообще, пока вырасту – додумать успею.

– А вот свергнешь ты Крона, – сказала вдруг Хтония. Прижмурилась мечтательно. – Тогда заживешь, да? Пойдешь на Олимп, править будешь…

«Ме-е-е-ечта-ай!» – подала голос из кустов Амалфея. Я подался вбок, сплюнул яблочную косточку.

– Да на кой мне?!

Хтония подавилась собственным яблоком.

– Что?!

– Да трон, говорю, мне на кой? Мне Крона свергнуть. Чтобы мама не плакала. Чтобы он не… – скрежет зубов заглушил мои слова о возможных братьях или сестрах. – Да у Крона же братья еще, титаны… Мне и их свергать? Так их много, они родню созовут, мне тоже придется союзников искать… это уже война получается. Большая война. Да пускай бы они на трон кого угодно сажали – я так думаю. А с Кроном – это у нас… личное.

Хтония смотрела – непонятно. Будто ее чем тяжелым из-за угла огрели. Или вдруг подкралась Амалфея из-за кустов – и ка-а-а-ак…

– А если бы вдруг… пришлось?

– Править? – сказал я и задумался. Задумался об этом впервые. О том, как свергну Крона – думал тысячи раз, о троне – ни одного. Не сходились между собой эти мысли.

Вторая показалась неприглядной, скучной, тяжкой.

– Ну, правил бы, – сказал я угрюмо. Достал из-за пояса ножик, погнал в жирную землю на поляне. – Только я не умею. Это ж сколько советников звать придется! И договариваться со всеми.