Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 184 (всего у книги 344 страниц)

Два царства – за третье.

Мир на земле и в воде – за подземный мир.

Легкий шепот ночной птицей скользит между присутствующими. Одобрительный – у олимпийцев и морских: да и правильно, войны не будет, в подземном мире сядет Посейдон, почему нет? Подземные глядят пораженно, сурово, обвиняюще. Гипнос губами шевелит – слова связать не может. Стикс кромсает леденистым взглядом, ее сынки костяшками скрипят…

Подлость – тяжкий груз. Вон, аж Мома пришибло: не ожидал, что я так откровенно… Да, Правдивый Ложью, я откровенен, я очень откровенен. Разве не подлость – драгоценное качество Владык? Получи: я олимпиец и ценю подземный мир куда дешевле, чем небо и море. И потому готов заплатить им – и еще своим невмешательством в то, что будет творить в нем Эреб.

Я готов укрыть Эреба за лучшей из клятв. Оградить его от себя черной, ледяной стеной Стикса – как тебе такое?!

Очень даже. Мом кивает – понимаю, как же. Олимпийцы… вы все такие… олимпийцы. К такому-то подлецу даже уважительно обращаться хочется.

– Я передам твое предложение… о Мудрый. Что еще?

– От своего брата я потребую той же клятвы. Клятвы, что он не пойдет войной на небо, землю и море.

Ага, ага, кивает Мом. Посейдон уже точно никуда не пойдет. Посейдону через пару месяцев уже вообще ничего не надо будет – сколько там того Посейдона теперь осталось?

А потом, когда его не станет совсем – мы и посмотрим.

– И это я тоже передам… о Мудрейший. Хочешь ли ты передать еще что-то?

– Такие договоры не заключаются через посланцев. Если Посейдон согласен с моим предложением – пусть явится во дворец отца к горе Офрис. И мы скрепим наш договор клятвами и пиром, как того требуют традиции.

«Ну, так я и знал», – цветет на физиономии у посланца Эреба. Вот ведь коварный Климен – собирается выманить Первомрак к Офрису, когда тот совсем не собирается с ним лицом к лицу встречаться. Ага, сейчас. А такое видел?!

– О хитрейший! Но кто может поручиться, что это не ловушка?!

– Поручусь я. Я клянусь, что не подниму руку ни на своего брата, ни на подземных Владык, когда они прибудут во дворец к Офрису. И никто из зримых или незримых не посмеет сделать того же.

Мом Правдивый Ложью вскидывает бровки – сейчас недоверие выкажет. Но тут падает последнее, неотвратимое:

– Стикс, услышь мою клятву, – и все возражения застревают у божка в горле.

Льется, медленно падает ледяная вода из черной чаши в руках древней титаниды. Сама титанида смотрит пристальным, судейским взглядом: клятва принята. Нерушимая, вечная клятва, вернее которой нет – и значит, Посейдону или Эребу ничего не грозит во дворце на горе Офрис.

И значит – Мом Правдивый Ложью, пораженный и с расквашенным носом донесет мое предложение до Эреба – самое лучшее, самое соблазнительное предложение, я ведь так хочу мира, что готов за него отдать целое царство…

И значит, мы с моим бывшим братом заключим договор. И я куплю мир.

Ценой меньшего зла.

* * *

Не хочу никого видеть. Смешно – видеть-то как раз нужно. Распоряжения отдавать, планы строить. Приказывать – что да как. Но у меня это началось с того дня, как от Эреба пришел ответ: он согласен на договор (еще бы он был не согласен, когда я Стиксом поклялся). Тогда вдруг оборвался стук сердца, наступила глухая пустота, а потом я понял, что никого не хочу видеть.

Хочу только – сидеть с закрытыми глазами, различать оттенки темноты – может, хоть Ананку свою услышу…

Нет, молчит, недоуменно как-то. Раньше я думал – если я ее любимчик, то она со мной как-то чаще и разговаривать будет.

Видно она, наподобие одного мечника, считает, что слова – это шелуха, только вот как разговаривать с Ананкой взглядами?!

Это что-то уж совсем сказочное – из песен аэдов, перешептываний, которых теперь стало куда больше. Из сплетен.

Спасибо еще – Эреб отозвался быстро, Зевс и так устал отвечать – почему договор буду заключать я, а не он. Потому ему есть чем платить, – отвечал Зевс. Потому что старше. Потому что мудрый.

В последнем все были полностью уверены – что на Олимпе, что на поверхности. Сам Зевс качал головой – как ты их… И с клятвой. И с малой ценой – с подземным миром (да пусть там как хочет, так и правит в подземном мире, лишь бы к нам не лез). Мудро, брат, мудро…

Мудро, дядюшка, мудро, – напевал Аполлон, шептал Гермес, бормотал Гефест. Гера – и та ляпнула это словечко.

Ифит, правда, прятал глаза. Жалостливый.

Да еще Гестия плакала, но с ней я почти не виделся – потому что и не хотел никого видеть.

Гипноса, например, особенно не хотел – а белокрылый все же шастнул, сообщил мне, что я сволочь.

– Откупился нами, значит, – прошипел сквозь зубы, удивительно похожий в этот момент на близнеца. – Да если б я знал…

Стиснул чашу так, что она треснула, махнул рукой – и больше на Олимп носа не казал. Видно, полетел подземных предупреждать о моем неизмеримом вероломстве. Могу себе представить, что начнется в подземном мире – кто на сторону Посейдона переметнется, кто начнет искать способ отомстить Крониду и внешнему миру…

Ехидна, например, каких-то новых чудовищ сходу нарожала, а Геката потихоньку новые яды принялась изобретать – это мне уже племянник-Гермес нашептал, который мотался в подземный мир по моим поручениям.

Я сам не ходил: смаковал последствия своего решения. Слушал – слухи распоясались, Осса-Молва тоже предвкушала скорое владычество Эреба и пустилась во все тяжкие. Чувствовал – сладкое олимпийское вино, которое становится кислым во рту, и запах благовоний и фруктов, и пронизывающее весь дворец возбуждение: скоро – малой ценой, меньшей кровью, за нас… Быть обмену! Клятва!!

Быть обмену. Малой ценой. Меньшей кровью. Подлостью. Вероломством.

И над всем – клятва: страшная, нерушимая, и скоро пора к Офрису.

И никого не хочется видеть.

Сегодня – а это уже сегодня – пришлось разве что с Убийцей перевидеться. Разговора не вышло: я не разговаривать шел.

– Ты говорил, что должен мне, – сказал я с порога. – Мне нужно от тебя две вещи.

Две вещи – требование и просьба. Для всех – и для меня.

С Ифитом я еще раньше поговорил, с Герой – не стал: трудно говорить с тем, кто слишком хорошо тебя знает. И все равно ведь увидимся: жена, как и остальные, будет там, на Офрисе…

Уже там, на Офрисе. Туда, наверное, даже слуги сбежали. Посмотреть на великую мудрость – как я навеки отдам подземный мир за небо и море. Аполлон отбыл, я слышал, Зевс – еще раньше: там же нужно все обустроить для торжественной встречи с якобы братом.

Может, Афродита осталась, или Гестия – не знаю. Сижу у себя в покое и готовлюсь шагнуть на Офрис – шлем под локтем, так и подмигивает: исчезнем, да?

Зевс полагает, что мне придется исчезнуть после этого решения. Потому что вызвать на себя гнев всех жильцов всего подземного мира – это не шуточки. Брат даже предлагал помощь (а то там Геката, да и вообще, народ мстительный).

– Я уж как-нибудь сам, – ответил я. И сейчас вот сижу – безмолвно спрашиваю шлем: хочешь – исчезну?!

И не отвечаю, как и куда. Может, в страну невидимок: мне видеть-то никого не хочется. Кроме, разве что…

– Дядя… я не вовремя? Да?

Ты всегда вовремя, Ананка моя. Смешно: знал же, что во дворце, мельком вот любовался… всё не мог выбрать времени, поговорить. Хорошо еще – Ананка мудрая, пришла сама.

Опять накинув капюшон, из-под которого так и просятся на волю медные пряди. Опять – отчаянно краснеющая, так что мне даже и любопытно: а под плащом-то и на этот раз столько же одежды, сколько тогда, в пещере?

Хаос знает, что за мысли перед Офрисом в голову лезут.

– Я… хотела раньше, но все не получалось. Сначала мама, потом Афродита, и… все говорят: ты так занят, у тебя же эти переговоры, Посейдон…

– Для тебя я всегда найду время… дочь брата. Может быть, ты хочешь еще о чем-то попросить меня?

Наверное, я пугал ее. Слишком пристальным взглядом, слишком вбирающим… как там говорят – два Тартара, не глаза? Может, так. Но она всё краснела, не сразу вспомнила – вот, капюшон откинуть надо… глаза прятала, будто, как в прошлый раз, стояла передо мной обнаженной.

– Попросить? Нет, как я… ты и так столько всего… лишь поблагодарить. Я же знаю, что все это ты – что ты просил за Аполлона, хотя Зевс хотел судить его… и за наш брак ты тоже просил… Ты примешь от меня дар?

Во рту пересохло: вспомнилось – падает плащ с белых плеч, раскидываются волосы, скрывая грудь…

– Такой же, как ты предложила мне в тот раз, племянница? Ты играешь с огнем.

Я ведь знаю, что мне предстоит сегодня… я же могу и согласиться.

– Тетушка Гестия играет с огнем всегда, – ответила Кора тихо. – И ей ничего не бывает. Я помню, что ты не взял тогда то, что я предлагала… и приготовила другое. Вот: я сама придумала, как это должно выглядеть, а Гефест сделал…

Фибула для плаща – половинка граната. Мигают полупрозрачные алые зернышки – цвет крови и форма слез, ах, какое сочетание. Фибула чуть подрагивает на девичьей розовой ладони, и гранат кажется живым, только очень маленьким – вот-вот соком истечет.

– Говорят, гранат – символ твоего мира. Того, куда ты… где ты… ну, который ты… Мама рассказывала мне: Гея прорастила там гранаты на крови своего сына – Офиотавра. И мир принял эти деревья – они заплодоносили там, во тьме и пламени.

Знаю, видел. И неспешно беру брошь с твоей ладони, моя Ананка – каменный гранат, символ крови Офиотавра, ягненка на алтаре чужой игры, жертвы. Беру медленно, стараясь продлить прикосновение. Глядя на твое вспыхнувшее лицо.

– Спасибо… дочь сестры.

Я предпочел бы еще один поцелуй, но это уже – много. Много – даже видеть тебя сейчас, перед тем как мне идти на арену. Перед тем, как…

Гранат на ладони хранит тепло ее руки.

– Я еще хотела сказать тебе, что я не верила. Когда Аполлон говорил: нужно бежать… рассказывал, как ты жену бичевал, я всё равно… знала, что все не так. И я просила его – не ходить, не поднимать бунт. Он не слушал, а я не знала, как остановить его… мы даже поссорились, и когда я вернулась к матери – я думала принести обет, стать девственной богиней…

Слова – несвязные, как мои мысли. Падают, падают… Значит, ты не принадлежишь Аполлону – где же твоя любовь к нему? Ты шепчешь: «Я боялась, я так боялась» – и я вижу, что боялась не только за Аполлона… правда? За меня?!

– И я знаю, что они опять все ошибаются, Владыка… дядя. Когда думают, что ты отдашь подземный мир Эребу. Они все ошибаются, ты не такой. Только мне кажется, что ты… сделаешь что-то страшное. Скажи, это так?

Что же ты делаешь, стрела моя, куда же ты целишь, я – так много лгавший в своей жизни – совсем не могу тебе лгать, когда ты так близко, с горящим румянцем на щеках, с красными от бессонных ночей глазами – неужто ты тревожилась за меня и не спала?

Хочется в это верить.

– У тебя доброе сердце, Кора. Но иногда даже то, что кажется страшным – малая цена. Малая кровь. Тебе ли не знать этого – ты собиралась бежать с Аполлоном, несмотря на гнев Зевса, а возможно и мой. Разве не малой ценой за любовь тебе казались любые лишения?

– Так ведь то за любовь…

Спрятала глаза – воин в медном шлеме волос. Вскинула снова – глядя пронизывающим взглядом.

– Ты странно говоришь… дядя. В прошлый раз ты говорил: у Владык не бывает любви.

– Да. Я больше не Владыка. Спроси кого хочешь – я свергнут с Олимпа, и даже подземный мир я обещал Посейдону.

– И значит, ты теперь можешь…

– Могу, – сказал я спокойно. Вдруг стало легко, и покатилось в неведомую пропасть – предназначение, решения, сложные пути. Жаль только немного – я не Крон, не могу длить мгновения вечностями.

Например, это: она смотрит мне в глаза, наклонилась – как стрела, готовая лечь на тетиву…

– Что же ты будешь делать теперь, дядя… Аид? Когда у тебя нет царства, и ты можешь любить?

– Исчезну, – сказал я почти что весело. – Скроюсь от дрязг Олимпа, войн, пиров… всем нам иногда хочется уйти от своей судьбы, да, Кора? Прими от меня это – если вдруг такого захочется и тебе.

Она вскинулась непонимающе, когда я положил ее ладони на шлем. Хотела было протестовать…

И в этот миг я прижался губами к ее лбу – услышал аромат цветов в волосах. Отвернулся, легко шагнул, чувствуя, как греет плечо фибула в виде граната.

Не в коридор. Не в соседний покой.

На Офрис.

* * *

Гранитные пещерные залы – в десять ростов, задерешь голову – потеряешься. Грубые колонны. На барельефах – Крон, оскопляющий отца.

Дворец не был достроен, когда я сверг Крона и воцарился на Олимпе – и я приказал отделать его хоть как-нибудь. Как знал, что пригодится.

Главный зал – разбавленный факелами полусумрак, сыроватый и настороженный. Эхом отдаются шаги.

Мои шаги – легкие, спокойные. Будто и груза за плечами нет. Так, наверное, настоящие цари ходят. Те, что легко и без колебаний кидают тысячи жизней на алтарь. Те, что отмахиваются – да ведь это же только жизни из подземного мира, чего там!

Те, что готовы продать и предать всех и вся, кроме себя самого, и потому так легко разбрасываются клятвами Стиксом. И все знают: такая клятва нерушима. Ибо себя самого цари предать не в состоянии.

Его шаги – медленные, тяжкие, неторопливые. Шаги того, кто знает: он неуязвим. Облечен в нерушимую клятву, как в доспехи.

Никто, – звучат шаги. Никогда, – отдаются по гранитному полу. Никто, никогда, никогда…

Посейдон нынче – в черном. Посейдона нынче не узнать.

Тьма волос – укрощена, мертво течет на плечи. Тьма усов и бороды обрамляет бледное лицо. В глазах – тоже тьма: густая, многолапая…

Во тьме – торжество.

«Как я тебя, братец…»

Да, брат. Я надеялся на это. Что ты еще – хоть немного ты. Будь Эреб целиком собой – он бы, наверное, понял.

Ты, как и остальные здесь – не понял бы ни за что.

И потому ты идешь с таким торжеством – плечи расправлены, шаги величественны. Взглядываешь на Стикс – свидетельницу твоей неуязвимости. Того, что никто и никогда не нанесет тебе удар.

И свидетельницу того, что я отдаю подземный мир в твои руки.

Тишина. Взволнованное, растворенное дыхание. Жертвенник посреди зала – сложенный из грубых камней, с черной, холодной водой на нем.

Тот, на котором мы сейчас скрепим нашу страшную, нашу нерушимую клятву.

Вот мы сближаемся – и ты идешь без опасения. Встречаешься со мной глазами над жертвенником.

– Радуйся, брат.

Наверное, ты сейчас выглядишь куда царственнее меня: я одет как странник. Хламис дорожный, простой хитон… фибула только – гранатовая.

Кровью запеклась на плече.

Вязкие, ледяные воды застыли в чашах. Ждут наших слов – скрепить нерушимыми узами. Воды, которых так боятся бессмертные, которых так боишься даже ты, о Первейший, что ты поверил, что я готов отдать мир, только чтобы не окунуться в эти воды.

Ты, как и все, поверил, что я поступил мудро.

Прости. На самом деле я поступил безумно. Характер скверный, наверное.

– Я готов принести клятву, брат, – кривятся в улыбке губы бывшего Посейдона. – Где же жертва, которой мы скрепим ее?

Сейчас будет. Я обещаю тебе, мой средний: сейчас будет.

Прости меня, брат.

Я собираюсь купить мир для всех. Для неба, земли, подземелья.

Малой кровью.

Ты ждешь от меня ответа – и вот он: блещет холодным огнем в правой руке. Мелькает – легкий, давний подарок Левке, отданный сыну и призванный ненадолго в час надобности…

Вонзается в грудь.

И ты падаешь на колени, бывший брат. Смотришь с недоумением, а потом с ужасом на меня снизу вверх. На Климена Криводушного. Климена Вероломного. Климена Клятвопреступника.

Сломавшую самую страшную из Клятв, будто хрупкую веточку.

– Что… ты… делаешь? – шепчешь ты голосом Посейдона, не Эреба. Глядя в мои глаза, которые ничего тебе не подсказывают.

– Жертву приношу, – деловито отвечаю я, и в левой руке возникает второй мой ответ – клинок. Не жертвенный нож – черное, чуть изогнутое, кровожадно напевающее лезвие. Лезвие смерти, после которого не заживают шрамы.

Взятое у владельца ненадолго, с возвратом.

Эй, где крик «Благоговейте»? Нет? Жаль. Такое жертвоприношение намечается.

Брызжет благоуханная кровь – брат брата… слышен тяжкий удар, звук падающего тела. Ихор заливает плиты, и на алтарь падает голова Посейдона – рот яростно приоткрыт, глаза распахнуты, будто в колесничной гонке кому проиграл.

А из тела вместе с ихором вытекает черное, многолапое… тьма, яд подземного мира. Стелется по плитам, будто покрывало Нюкты, норовит с собой уволочь, только где ему.

Кажется, великий Эреб что-то орет, отчаянно пытаясь влезть в каждого из присутствующих. То ли о том, что я сволочь, то ли о том, что я проиграл, то ли о том, что никто и никогда…

Никто. И никогда. Не нарушал клятву Стикс осознанно. Не давал ее с умыслом – чтобы нарушить. Не использовал ее как приманку.

Да, Великий Эреб. Никто и никогда. Подумай об этом там, в своем дворце, где ты скоро снова окажешься спящим. Когда растеряешь силы на… сколько, век? Меньше?

Можешь утешаться тем, что я проиграл.

И остальные бессмертные глядят на меня с ужасом. Мне даже кажется – кто-то кричал из этой толпы, пытаясь меня остановить. Пригрезился даже вскрик – голосом Коры…

Но теперь – теперь они молчат. Будто меня уже окутывают черные воды Стикса. Будто между мной и ими уже нет ничего общего, будто проложена незримая черта, через которую не шагнуть: девять лет зачарованного, ледяного сна.

И девять лет смертности, из которой еще никто не возвращался.

Может, только на одном лице я вижу не ужас, но уважение. Стикс Подземная прищурила серые глаза – что-то особенное разглядела в клятвопреступнике. Не торопится поднимать руки, напускать ледяные волны. Стоит. Молчит.

– Прощайся, – говорит потом. – Мои воды будут ждать тебя.

С кем прощаться? Я для них все равно что уже исчез. Стал невидимкой на глазах у всех – вот разве что подойти к Танату Жестокосердному. Протянуть клинок, весь в ихоре несчастного Посейдона – вернуть хозяину. Выбросить из-под век напоминание: клинок был моим требованием. Есть еще и просьба – помнишь?

Дождаться ответного кивка: помню.

И потом обвести их глазами: словно зал ледяных скульптур. Никто ничего не хочет сказать. Никто ничего не понимает.

Потому что этого же просто не может быть – чтобы кто-то отдал вместо чего-то – себя. Собой заслонил подземный мир!

Молчат кифары у Ифита и Аполлона – с них даже такие песни не просятся…

Всё сказано. Всё кончено.

Правьте. Живите. Детей рожайте.

Мне – невидимке – пора.

Голова брата провожает меня широко распахнутыми глазами. Наверное, нужно превратить во что-нибудь тело – новое дерево… новое море. Зевс догадается, не маленький.

Да и на Олимпе все как-нибудь устроится, а в подземном мире…

Что в подземном мире?

Они стояли, понурив головы. Молчаливая, полная почтения свита. Кто-то на колени опустился, кто-то бросал цветы под ноги, а кто-то так и черепа – почтение выразить.

Провожали своего Владыку. Оставившего вольный мир – вольным. Променявшего его на себя. Поставившего подземный мир вровень с небом и морем.

Надрывный вой в отдалении – показалось, наверное. Может, я иду слишком быстро. Бреду, будто во сне – это Стикс торопит: титанида сдерживает воды собственной реки, и мне некогда смотреть на виноватую физиономию Гипноса, на серьезное лицо Гекаты, пораженное – Нюкты…

Нечего удивляться: никто не мог поверить, что так будет. Я, например, до последнего не верил, что это сделаю. Не скорбите: вам не о ком. Я недолго правил. И больше править не смогу: все ведь знают, что из Стикса не возвращаются.

Был царь, да весь вышел.

Потому вы остаетесь позади – внезапная, молчаливая, хмурая подземная стража. Потому что впереди плещут о берег волны, с которыми мне предстоит свести тесное знакомство. И вот, мне бы сейчас поговорить разве что с одной. С той, которая должна быть за плечами: поселилась там, потому что там все так правильно началось.

Жаль всё же – что так заканчивается.

Наверное, она ушла, чтобы не видеть этого. Ананка моя. Сбежала из-за плеч, бормоча, что я бездарно дрался.

Так что теперь здесь только я. Да еще ледяные, вязкие, черные воды, медленно тянущие ко мне руки в жутковатом объятии.

Обещающие вечную, незабываемую ласку.

Только я, они, да еще…

– Зачем ты солгал? – спросила она, поднимаясь с камня. В руке тускло блеснул мой хтоний.

Губы у неё были искусанными, а глаза – сухими и зеленели ярче драгоценных камней.

Хотел Ананки? Получи, Кронид.

Вот она – рассерженная, обвиняющая… прекрасная.

Ну, и что ты ей ответишь? Потому что всю жизнь лгал, начиная от того самого пророчества? Потому что моя жизнь дешевле всего подземного мира, потому что я привык – меньшей кровью?

– Ты сказал, что исчезнешь. Но это… – она кивнула на вязкую, ледяную реку. – Это на девять лет. Только на девять лет. Ты вернешься. Ты же вернешься?

– Мне поклясться тебе Стиксом?

Ты не захочешь увидеть, каким я могу вернуться, Ананка моя. Там не только девять лет страшного, ледяного сна – там девять лет смертности. Старости.

Возвращаться мне стоит разве что на поля асфоделей – может, они и примут меня с радостью.

– Не надо клясться. Просто скажи – и я поверю. Дай надежду…

– Надежда прячется где-то в сосуде титана Япета, дитя. В мире ее немного.

И к чему она тебе, Кора? У тебя впереди – свадьба с Аполлоном, счастье, дети… Зачем ты стоишь над ледяными водами, которые уже торопят и тянут руки – к чему просишь меня вернуться?

Есть ли то, ради чего стоит пройти сквозь смертность и ледяные воды – и потом вернуться?

– Ты вернешься, – сказала она, и слезы наконец блеснули в глазах – остро и зло. – Вернешься, потому что я буду тебя ждать. Дни. Годы. Слышишь? Помни, что я буду ждать тебя – всегда буду ждать тебя, потому что я…

Отвернулась на миг – и вдруг шагнула вперед, обвила шею руками, прильнула к губам. Не в невинном поцелуе – в три мгновения – в настоящем, бездонном, сжигающем…

Со странным терпким кисло-сладким привкусом. Моего символа. Гранатового сока.

Алые капли тепли по ее губам. По моим тоже. Вкус клятвы – не ледяной клятвы Стикса, а иной…

– Я твоя жена, – прошептала она, и взгляд ее доверчиво лег под мой: смотри, там ты, только ты, с того самого, первого поцелуя – ты, еще когда я увидела тебя настоящим. Влез, вытолкнул Аполлона – первое, нечаянное чувство, заслонил собой, забрал ее всю. – Здесь, над черными водами, я клянусь тебе в верности. И обещаю ждать. Я не попрошу ответной клятвы: я знаю, что ты вернешься. Я верю…

Черные руки – черные воды пришли от русла Стикса. Потрогали за плащ, подергали робко: пора, сколько можно. И я разомкнул объятия – по-прежнему не зная, что сказать, полный до краев глупым, весенним счастьем, теплом ее рук, вкусом ее губ…

Сделал шаг назад. Еще, еще шаг – повинуясь зовущим ледяным пальцам Стикса. Почтительным, но неотвратимым.

Моя жена стояла на берегу. Улыбалась мне, только сжимала мой хтоний – пальцы побелели. И взгляд ее был полон весны и танца, в котором я увидел ее в день ее обручения.

«Думай о весне, – говорил ее взгляд. – Она всегда приходит за стужей. В северных краях иногда приходит зима, когда умирает все живое. Но потом является весна и воскрешает землю, и на промороженной почве поднимаются цветы. Думай о весне, мой муж, а весна будет думать о тебе. Думай о тепле, о пении птиц, о поцелуях под горячим солнцем. Помни: я жду тебя, каждый день, каждый час, каждую минуту. Помни… обо мне…»

И я помнил. И улыбался – когда воды Стикса захлестнули лодыжки, и полоснуло раздирающим холодом.

Когда вязкие, как мед, они поползли до колен, а потом – выше, выше, выше…

Когда стали захлестывать до груди – казалось, что фибула-гранат соскользнула ниже, к сердцу, и греет…

Стоял спокойно и улыбался, когда стылые воды поползли по лицу, вбирая в себя улыбку.

Последним, что я видел – были зеленые глаза, глядящие на меня с нежностью.

Потом воды Стикса захлестнули с головой.

И восемнадцать лет – девять в зачарованном сне и девять в смертности – показались глупыми мигами.