Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 186 (всего у книги 344 страниц)

Нет Ареса – тот, кто теперь уже не Клеймо Кронида – так и остается в своем добровольном изгнании. С похищенной им Афиной – наверное, потому ее тоже нет.

Пустоту за столом не заглушить фальшивыми поздравлениями и превозношениями мелких божков. Потому что и остальные невеселы.

Невеста сидит, надув губки, недовольно посматривает на жениха – а тот как раз разговорился с отцом о постройке какого-то нового дворца.

Задумчива Гестия. Деметра тревожно поглядывает на дочь… на нее, сидящую рядом со спокойным, отрешенным лицом. В багровом наряде, расшитом по вороту гранатовыми цветами. С волосами, подобранными под сетку с гранатовыми зернами. Не поздравляющую молодоженов – просто молчащую.

Не потому ли веселье Аполлона тоже неестественное, притворное, а его кифара все норовит сфальшивить? А раз невесело брату – то и сестра невесела: мечет в Персефону разозленные взгляды. Смотреть на бывшую подругу – тяжко, можно ненароком вспомнить первую и последнюю ссору. Закончившуюся хлестким, как пощечина:

– Тебе самое место в подземном мире.

Потому лучше смотреть на тех, кто весел: на Гермеса (опять новую каверзу задумал!), Диониса (готов сам обносить всех вином), сестренку Гебу – хохочет, может, хоть она утешит мать… На отца.

Зевс Олимпийский веселее жениха, безмятежнее Диониса. Радушен, шутлив, так и сыплет милостями. Подмигивает нимфочкам, понуждает аэдов петь веселее – а то и сочинить новую песню, об этом пире.

Сколько их уже сложили за двенадцать лет? О роскоши чертогов, о щедрости господина Олимпа, о танцах, соревнованиях, о любвеобильности?

О том, как счастливы смертные – теперь ими правит Зевс Покровитель. Милостивый и Всемогущий.

Персефона, правда, не знает, кто из смертных так уж особенно счастлив. Люди Золотого Века, род которых почти сошел на нет во время десятилетия войн и разладов? Пираты ли, грабящие суда? Может, разбойники или нищие? Может, жители павших городов, угнанные в рабство?

Всё может быть.

Аэды, например, полагают – счастье в том, что на Олимп пришли мир и справедливость. И кто она – спорить с аэдами?

Всего только жена клятвопреступника, которая старается ускользнуть от слишком уж пристальных, слишком раздевающих взглядов отца.

От них хочется исчезнуть. Надеть хтоний… его нет с ней, кто же берет шлем-невидимку на пир… но надеть хтоний и пройти невидимой мимо всех взглядов – гневных, жадных, любых. Уйти вниз, к смертным.

Но ведь если нет хтония – есть сад. Бескрайний материнский сад, разведенный Деметрой еще при предыдущем Владыке. И можно проскользнуть в него незаметно, пользуясь тем, что опять начались танцы. Бродить по траве, воображать, что когда-то этих стволов касался и он. Или прислоняться к обомшелым стволам яблонь, представлять, что ты на Элевсине, и вот сейчас сбегутся подружки-нимфы, потащат в круг танцевать, или позовут собирать цветы, или можно, замирая, ждать, когда кто-то бесшумно подойдет сзади, коснется плеча, скажет…

– Зачем ты бежишь, прекрасная? Подожди же, не бойся!

Она обернулась и поморщилась досадливо: нужно было скрываться лучше. Например, чтобы не нашёл Аполлон.

Удивительно: раньше ей нравились его касания – мягкие, ласковые. Сейчас подумалось: вкрадчивые, как у вора. Раньше она не могла налюбоваться на его волосы, теперь казалось: слишком золотые, слишком блестят. Раньше она восхищалась его улыбкой и могла до бесконечности слушать речи.

Теперь улыбка показалась пустой, а речи обернулись роем досадливой мошкары: липнут, жужжат, мешают…

– …быть рядом с тобою и глядеть на тебя. Неужели разобьешь мне сердце еще раз? Неужели будешь безжалостнее Таната Жестокосердного?

Безжалостнее, – подумала Кора, равнодушно глядя на бывшего возлюбленного. Безжалостнее Таната, жениха тети Гестии. Холоднее его меча. Бессердечнее скал. У меня нет сердца больше – потонуло в черных водах Стикса. Мать говорит – я не вижу цветов, не слышу их аромата. Верно. Передо мной только – река, которая забрала его у меня. И на губах нет больше улыбки – я боюсь потревожить наш прощальный поцелуй.

Она вздохнула тихо и развернулась, чтобы уйти – что проку слушать! Мусагет удержал за руку горячими пальцами, прошептал:

– Ты словно замерзший цветок, о Кора. Кто из подземных околдовал тебя так? Кто заставил позабыть солнце и улыбку? Я знаю – кто. Что ты тешишь себя пустой надеждой? Никто не вернулся из Стикса в божественность. Никто не пережил девяти смертных лет. Ты ждешь тень и сама уподобляешься тени на асфоделевых полях, не замечая, как плачут о тебе живые. О, я знаю, как вернуть тебя в жизнь!

Поцелуй обжег губы внезапно. Похожий на один из тех, которые юная Кора принимала с радостью раньше. Кощунственный, лживый, стирающий с губ сокровище – вкус гранатового сока и их клятвы. Кора рванулась, глядя на Сребролукого, как на решившего ужалить скорпиона. Аполлон не размыкал запястье, держал крепко.

– Уйди, – шепнула она и попыталась разомкнуть его пальцы – все равно что разомкнуть золотые оковы. – Не смей касаться меня. Я его жена.

– Жена тени, – шепнул он, притягивая ее к себе. – Жена свергнутого клятвопреступника, который никогда не вернется. Что за свадьба была у вас на берегу Стикса? Не думаю, что дядюшка успел скрепить вашу клятву до того, как его поглотили черные воды. А значит, ты еще ему не жена. Просто околдована, любовь моя… смотри, твои глаза и щеки уже загорелись. Я разобью чары, и все будет хорошо… нам будет хорошо…

Хтоний, – бросилось опрометью в мысли. Почему она не взяла с собой хтоний, когда могла…

Талию оплели его руки – будто ветви клена, обжигающие поцелуи градом посыпались на шею, на щеки, на губы, она попыталась отвернуть лицо, прошептала:

– Не смей, пусти, я…

– Закричишь? – пощекотал шею шепот ответа. – Никто не услышит. Ты будешь кричать, любимая, очень скоро – от наслаждения, и этого тоже никто не услышит…

А твои крики – услышит ли кто-нибудь, похититель чужого?

Ногти Коры вспороли кожу на его щеке. Зубы впились в запястье. Артемида говорила – жена должна себя защищать от посягательств. Еще говорила – всегда носить с собой кинжал, жаль – его не достать – Аполлон гневно вскрикнул и перехватил запястья. Мотнулась голова – на щеку легла пощечина, и в глазах помутнело.

Затрещала ткань хитона, брызнули гранатовые зерна, плечо обдало ветерком. Мелькнуло лицо Аполлона – перекошенное гневом, с оскаленными зубами, страшное в своей красоте.

Хорошо, когда твой страх тоже потонул в Стиксе.

Афина говорила – кинжал не нужен, просто надо знать, куда бить.

Аполлон тихо охнул – удар пришелся, куда нужно. Разжал пальцы на миг – и Кора нырнула мимо жадно расставленных рук, бросилась за ствол дерева, потом кинулась в глубь сада – спасаясь от крика: «Всё равно будешь моей!», от быстрой поступи следом…

Торжествующей поступи – Мусагет легконогий бегун. Сколько продержалась та несчастная нимфа, Дафна? До того, как понять, что не может спастись, и обратиться в дерево? Наверное, немного.

Может, нимфе не мешали порванные одежды. Или кусты не цеплялись за ее подол. Или не подкараулил невовремя вылезший посреди дороги корень-предатель. Подвернулся под ноги, швырнул в траву, как на ложе позора: лежи, жди, когда попользуются!

Кора задохнулась, зажмурилась – и успела только взмолиться. К Гелиосу – чтобы не видел этого. К Стикс – чтобы готовила воды, в которые она сама шагнет после бесчестья. К матери – чтобы услышала и обратила ее в дерево, как несчастную Дафну. Потом услышала голос Аполлона – победителя и губителя.

– Убирайся, – сказал Мусагет то, что не должен был.

Наверное, какая-то мольба все же дошла. Кора всхлипнула, приоткрыла глаз – и поняла, что Мусагет говорит не с ней.

С тем, кто заступил ее собой, повернувшись лицом к Сребролукому.

Фигура в сером хитоне стояла неподвижно, так что казалось – между Корой и ее преследователем вынырнула из-под земли ее кость – подземная скала. Танат Жестокосердный не брался за меч. Ничего не говорил.

Просто стоял, словно не услышав сказанного Аполлоном.

– Я сказал – убирайся, подземный, – повторил тот. – Если ты теперь шатаешься по Олимпу – это еще не значит, что тебя звали сюда.

Молчание противника тревожило Сребролукого, тяготило. Кора видела его очень хорошо: вскинул голову, золотые лучи вплетаются в волосы, губы кривятся презрительно… вот, зазвучала как будто кифара в отдалении, кто-то незримый стал напевать о величии светлого бога…

Страшно, – подумала Кора, поднимаясь на ноги из травы. Страшно – потому что он пойдет на всё. На всё, чтобы получить то, что хочет. Он сам говорил мне, еще раньше: я как отец, не остановлюсь, пока не добьюсь своего. Почему я не слушала?

Подземный посланец рядом с Аполлоном выглядел не величественно. Может – потому, что не было крыльев, только дорожный хламис спадал с плеч, да мертво текли на них волосы…

Страшно. Жестокосердного сторонились на Олимпе все, да он и появлялся нечасто, все больше пропадал в своем мире или резал пряди. Иногда только являлся – к Гестии, как ее жених. Кора видела их вместе – два или три раза – и старалась надевать хтоний и бежать подальше.

Страх и страх схлестнулись взглядами. Страх надменный, золотой, величественный. Страх темный, заостренный, подземный.

– Освободи дорогу, – приказал один. – Дай мне пройти.

– Оставь ее, – двумя камнями скатилось с губ второго.

Первый засмеялся – переливчатым, звонким смехом. Наверное, так звенят друг о друга стрелы в кузнице.

– Оставить ее – тебе? Тебе мало тетки Гестии – и ты принялся за других олимпиек? Убирайся к себе в подземелья, Танат Бескрылый! Попытайся приклеить перья на свои куцые огрызки за спиной. Убирайся в свою вотчину!

– Заставь меня… – кажется, чудовище хотело добавить – «бог». Но добавило вдруг другое: – блондинчик.

Кора с трудом сдержала лезущий из груди на волю смешок. Аполлон некрасиво потемнел лицом и взметнул из воздуха лук, накладывая на серебряную тетиву золотую стрелу.

– Вот мой приказ! Не услышишь его – и он застрянет у тебя в глотке.

Жестокосердный хмыкнул. Полез на пояс, неспешно снял свой клинок. Покачал в пальцах.

– Меч против стрелы? – усмехнулся Сребролукий. Нашел глазами Кору – и встал в еще более горделивую позу. – Я думал, что твой защитник просто нагл до безумия. Или безумен. Но он глуп. Думаю, первую стрелу он получит в плечо – как напоминание того, что быстрее – меч или стрелы.

– Однажды я дрался с лучником, – голос Таната был ровным, едва слышным. – И он стоял дальше тебя… блондинчик. У него, правда, был не серебряный лук, и не было золотых стрел…

– Какие же были? Не малыша ли Эрота и его лук ты решил опередить со своей железякой? А может статься – это были стрелы ковки тельхинов?

– Для его лука не нужны были стрелы.

Коре показалось: пальцы Мусагета вздрогнули на тетиве.

– Чем же дело кончилось?

Железносердный пожал широкими плечами.

– Он бездарно дрался.

Когда полыхнула в воздухе стрела – Кора не заметила. Показалось – солнечный блик спрыгнул с пальцев Аполлона, рванулся вперед – быстрее солнечных лучей… Навстречу ему стремительно и бесшумно метнулась фигура в сером хитоне. Уклоняясь от блика – ну да, подземные же не любят солнца… Отбивая второй блик чем-то черным, острым…

Третью стрелу Мусагет не успел выпустить, потому что распластался на траве, выронив лук. Почему – этого Кора тоже не увидела: зажмурилась, когда поняла, что Аполлон стреляет.

И что она не знает – кому молиться за Таната Жестокосердного.

– Бескрылая тварь, – прошипел Мусагет с земли, почему-то невнятно и хватаясь за челюсть. – Посейдон мало ощипал тебя.

– Чтобы драться с тобой, крылья не нужны, – отозвался бог смерти сухо. Аполлон заскрежетал зубами, рванулся – встать… холодное железо уперлось Мусагету в горло.

– И что сделаешь? – спросил тот насмешливо. – Голову мне отсечешь?

Железо немного подумало. Поползло от горла по щеке – гладкой, покрытой персиковым пушком.

– Шрамы от него не заживают, – тихо предупредил Танат. – Как скоро твоя родня посчитает, что ты слишком страшен для Олимпа? Как скоро тебе скажут, что чудовищам место в подземном мире?

Аполлон тихо булькнул горлом, заклокотал что-то невыразительное – и прекрасные черты впервые исказились от ужаса. Коре показалось – он умоляюще скосился в ее сторону: прикажи… упроси… Потом опять взглянул на Таната, который чуть надавил на меч.

– Поднимешь лук, – сказал тот тихо. – Исчезнешь – сейчас. Промедлишь или попытаешься выстрелить еще… я не стану предупреждать.

Аполлон кивнул – смолкла, тренькнув, невидимая кифара. Танат убрал меч от горла лучника, тот сгреб свое оружие – и побрел восвояси, не оборачиваясь.

Только бросил напоследок на Кору ядовитый, угрожающий взгляд.

Может, потому она заплакала. Уже после того, как Аполлон скрылся из виду. Почувствовала, как горит щека, ощутила вдруг, что разорван хитон, вернулось ощущение его касаний, жгучих поцелуев, потом еще этот взгляд. Всхлипнула раз, строго сказала себе – а ну не сметь больше – и разошлась так, что не могла уняться, будто заворочалась глыба льда под сердцем – и решила хлынуть через глаза.

Накатывало волнами – и их поцелуй, и прощание, и решение, и гневный крик матери, бесконечные годы ожидания и жаркие взгляды отца, и теперь вот еще это… И еще и подземный этот сидит и смотрит, то есть, спасибо ему, конечно, но нашел – на что…

Жестокосердный, точно, сидел. На скамье, высеченной в крепком бревне. Сперва хмуро пристраивал клинок на пояс, потом то ли размышлял о чем-то своем, то ли ждал, пока она наплачется.

Позор, – подумала Кора, икая. Отворачиваюсь от своего спасителя (а что тут сделаешь, если по коже морозом дерет?). И вообще, нашла же в нем что-то тетя Гестия. Наверное, он не так уж страшен.

Переломив себя, подошла, села на другой конец скамьи. Нос хлюпал ужасно, и слезы раздражали щеки, и голос выходил каким-то гнусавым и придавленным.

– Спасибо тебе… Железносердный.

И закоченела от пронизывающего взгляда серых глаз.

– Ни к чему благодарить, царица. Я должен твоему мужу. Он просил приглядывать за тобой.

Он назвал его моим мужем, – повторила про себя Кора. Назвал меня царицей.

Аид просил его… думал обо мне, уходя.

Губы невольно тронула улыбка – робкая, не идущая к покрасневшему, пошмыгивающему носу. Жестокосердный взглянул странно – наверное, ему не так часто доставались улыбки.

Встал, придя к какому-то решению.

– Подожди здесь. Я позову Гестию.

– Она… на пиру, – пробормотала Кора, успокаиваясь. Не собирается же он, в самом деле, явиться туда незванным – когда туда даже белокрылого Гипноса не пригласили?

Танат сделал жест, который обозначал: найду средства. Предупредил тихо, отвернувшись:

– Не возвращайся на пир, царица.

И решительно скрылся за деревьями. Нужно было его остановить, – подумала Персефона, чувствуя, как ее охватывает дрожь. Рядом с ним спокойнее, чем без него… нет, не то. Как он собирается вызывать тетку Гестию – через Гермеса? Через служанок? Нет, не то… вот – если Аполлон нажалуется отцу или Артемиде, то может вспыхнуть ссора, а Железносердного и так не жалуют на Олимпе.

Аполлон. Вспомнилось: он глядел не всегда хмуро. Еще иногда – с торжеством. И кифара его сбивалась от нетерпения. Значит, не шел против воли отца, пытаясь обольстить меня в саду.

Только вот тогда – что же он обещал отцу взамен за его разрешение?!

Шорох в траве она расслышала не сразу. Потом поднялась и попятилась, когда из зарослей ирисов неторопливо и величественно поднялась змеиная голова густого рубинового окраса. Блеснули золотые бусики глаз.

Меня, – поняла Кора, почувствовав в горле едкую горечь. Обещал… поделиться. Мать, наверное, знала, когда звала ее сюда. Что они пообещали ей – что я буду замужем за Аполлоном, что перестану скитаться по селениям смертных, что вернусь в разум?

Рубиновый змей скользил вперед неторопливо, нацеленно – не сбежать, не скрыться, никто не посмеет бежать от воли Зевса Олимпийского, никто не посмеет прятаться, даже его дочь. Даже жена клятвопреступника и царя подземного мира, который сейчас скитается среди смертных.

Владыки не останавливаются. Пока не добиваются своего.

Золотые глаза леденили страшнее золота трона. Приказывали – стой. Не двигайся. Ляг и прими свою судьбу – и будь покорной.

Потому что никто не осмелится заступить дорогу Зевсу Всемогущему.

Кроме, может, разве что…

– Брат, не смей!

Змей был уже совсем близко, у ее ног, у подола – когда раздался голос Гестии, полыхнуло пламенем, а потом Персефону пушинкой отшвырнули в сторону.

И перед царственным змеем возникла фигура Таната – во второй раз за день, нелепым отражением совсем недавней сцены: перед воином теперь был не лучник – воплощение Владыки. Бог смерти стоял с пустыми руками, без меча, потому что какой меч может противостоять тому, за кем сила Олимпа?!

Показалось вдруг, пригрезилось: у воина ссутулены плечи, черный гиматий, в пальцах сжат двузубец... Видение размылось маревом: какой двузубец, какое оружие, чем можно бить, когда перед тобой царь царей?

Тут только бежать… бежать!

– Хтоний, царица!

Голос у Таната Жестокосердного был жестким и хриплым, и Персефона не успела подумать, что шлема нет при ней: пальцы, судорожно вздрогнув, схватили из воздуха пришедший ниоткуда шлем.

Холодный металл скользнул по щекам, разрывая оцепенение – бежать!

– Беги! – резанул голос тетки Гестии, ее Кора так и не увидела – увидела только, как на месте змея клубятся тучи, из которых возникает дышащая гневом и величием фигура с трезубцем.

И повернулась, отчаянно изламывая мир, не зная – куда можно сбежать от гнева Олимпа.

Падая – в темноту.

МОНОДИЯ. АФИНА

Вмиг изнеслась из нее, копием поражая, Афина;

Пали под ним Гиганты многие; прочих гремящий

Бог низложил; развалилися горы, и в Тартар глубокий

Сверглись враги.

П. А. Катенин

– Ты Мудрая, – сказала ей мать однажды. – Ты должна.

Сказано о чём-то, что не помнится. Помнится только – должна.

Мудрость всегда должна кому-то.

Обязана примирять метким словом склочных олимпийцев. Блюсти мир на земле и в небесах. Быть идолом для смертных, снисходя к их просьбам. Покровительствовать наукам и ремеслам. Изрекать то, от чего будут ахать: «Ух, и сказала!» Прорицать будущее, толковать предсказания – и чутко улавливать пожелания тех, кто над богами – Прях.

Знать, куда ведет твоя нить – и следовать по ней.

Быть Мудрой – значит вечно быть должной что-то Ананке-Судьбе.

Быть Мудрой – значит быть одной. Потому что ничто не должно затуманивать холодный и чистый разум.

Быть Мудрой – быть как та.

Та приходит редко и только в дурные, холодные ночи. Глядит грозно и обвиняюще, потрясает эгидой, с которой слепо пялится чья-то голова. Вскидывает голову и шевелит губами, и ее слова по губам прочел бы даже глупец.

Я – дочь Зевса Громовержца, вышедшая из его головы. Я – Афина Мудрая и Воинственная, любимая дочь своего отца, покровительница наук и ремесел, олицетворение рассудочной войны. Та, к чьим советам прислушивается сам Эгидодержец, чье почетное место – на Олимпе…

Я – та, кем ты могла бы стать, если бы не изменила своей мудрости.

Она стоит, опершись на копье, и глядит с презрением. И от серых глаз веет ледяным, завораживающим, вечным одиночеством.

Отвечать снам глупо, но единожды изменив показной, выхолощенной, придуманной кем-то мудрости – можно изменить и второй раз.

– Да. Ты та, кем я никогда не позволю себе стать. Вечная должница и вечная пленница, для которой Мудрая – не прозвище, а клеймо. Так пусть меня не будут звать Мудрой. Пусть будут звать Невидимой. Или пусть не зовут вовсе. Я – дочь Метиды Разумной и Аида Невидимки, и одного этого было бы достаточно для меня сейчас… всегда.

Мудрая глядит с издевкой, с пренебрежением. Словно на грязь. Колко спрашивает взглядом: не слишком ли мало? За ней, мудрой, стоит призрак – безграничное величие Олимпа, и слава алтарей, и город, названный ее именем…

– Иногда мудрость в том, чтобы отказаться от чего-то – и обрести большее. Глядя на семечко – можешь ли ты предсказать, какие плоды оно взрастит? Можешь ты предсказать мне – что я обрету и кем стану?

Мудрая в снах кривит губы и молчит. Бросает упрямый взгляд, стараясь скрыть досаду от незнания. Выплевывает через силу:

– У тебя неправильно началось. И теперь даже Ананка не сказала бы – чем закончится.

Смотреть на ту, в доспехе, в копье, с эгидой, овеянную славой – все равно что глядеть на полуденное, злое солнце. Больно от искушения, больно от сомнения, больно от вечного вопроса: так у кого же закончилось правильно?!

– У кого? – шепчет она, и сама слышит, что ее голос прорывает пелену сна, и мечется, пытаясь разрешить загадку. – У кого правильно? У кого всё… правильно?

– У нас.

Это не та, из сна. Это другой шепот – живой и настоящий, щекочет висок.

– У нас будет правильно, – уверенно повторяет кто-то шепотом. – У нас с тобой всё будет правильно, моя царица.

И Мудрость во сне уходит, краснея от зависти.

Утро подкатилось под щеку румяным яблоком. Яблоко пощекотало алым боком нос, к плечу скатилось. Афина улыбнулась сонно, вдохнула яблочный запах. Захотелось опять закрыть глаза – слетать во сне к материнским яблочным садам, пусть мать будет хмуриться и ворчать, и говорить, что она должна…

Плод был золотисто-алым. Прекрасным – пальцы попросили ткацкого станка. Выткать золотисто-алые яблоки.

Утро же было неправильным.

Фальшиво безмятежным. Полным слишком заливистого птичьего пения: давно рассвело.

Одиноким.

За последние годы она привыкла просыпаться от ласк мужа. Арес поднимался всегда с рассветом, на неуловимую минуту раньше нее – и частенько старался продолжить то, на чем закончили вечером. «Не хватило тебе, что ли», – ворчала Афина, когда он прижимался сзади, начинал играть с разбросанными по ее плечам волосами, покрывал поцелуями плечи, стискивал грудь… «Не хватило», – отзывался муж охотно. Говорил: мечтал о ней столько лет, что теперь насытиться трудновато.

А я сколько-нибудь лет мечтала? – задавалась вопросом Афина – и не могла ответить. Потому что не помнила – когда из вздорного, раздражающего юнца с Клеймом Кронида Арес успел стать большим. Мыслей о нем она стыдилась, чувства – глушила, порывы – убивала боями на арене. Когда все думают, что ты мудра – легко убедить себя в том, что так и есть.

Признаться себе, что ты полюбила брата, которого все прочат на трон, гораздо труднее.

Афина приподнялась. Села в постели, покатала задумчиво в пальцах чудесный плод. Наверное, из сада титана Атланта, из сада Гесперид. Откуда только взял?

Мужа рядом не было – только выемка в постели, хранящая след его тела. Небрежно брошенное на стул стрекало: не взял колесницу. Спешил? Просто не хотел будить?

Колесница. Вспомнилось на миг: летит смоляная квадрига, и ветер весело рвет одежду с плеч, намекает: зачем?! И вздымаются клубы пыли, и пьянит аромат близкого моря, и сильнее него опьяняет аромат свободы: всё, хватит, я больше не должна…

И где-то в бесконечной дали остаются проклятый Олимп и проклятое пророчество. И звучит, ободряя, только для нее: «Хорошо сделано, дочка».

* * *

С отцом она советовалась часто – не прибегая для этого к словам. Достаточно было полувзгляда, полужеста. Иногда и этого было не нужно: она знала, что он сказал бы.

Знала, что он смеялся, когда услышал – как Арес похитил ее, безмятежно танцующую на лужайке. «Безмятежно?! – взмахивал руками Арес. – Да ведь даже Деметра не поверит. Вот если ты охотилась или тренировалась в метании копья…» – «И каким образом ты меня похитил, если у меня было копье?» – «Уклонился от твоего броска. Или мы схватились, и когда копья переломились, уволок. Аполлон эпическую поэму об этом сложит, царица моя!»

Своей царицей он назвал ее в первый же день – когда кони начали выдыхаться, и пришлось прекратить бешеную гонку почти на краю света. Она тогда взглянула на пещеру, возле которой они остановились. Хмыкнула насмешливо:

– Не сожалеешь, царевич? Вместо пророчества – изгнание, вместо трона – камни, дворец – пещера…

– Зато у меня в царицах – Афина Мудрая, – отозвался он и протянул руку – помочь ей сойти с колесницы. – Что мне троны?

Потом еще всё не решался подойти: разводил костёр, подстрелил пару зайцев, пока она набрала диких яблок, распрягал коней, устраивал немудрёное ложе – и поглядывал недоверчиво. Будто полагал – взбалмошный мальчишка – что Афина Мудрая способна сбежать с Олимпа понарошку.

– С Афродитой ты тоже робок? – спросила она, распуская волосы и скидывая хитон. – Или полагаешь, что ты сможешь в изгнании уклониться от своих обязанностей? Или, может, хочешь подождать настоящей свадьбы, с обетами и благословениями родителей? Ждать придется несколько веков, так что ты…

Осеклась, присмотрелась к ставшему столбом Аресу. Слишком восхищенно смотрит – подумалось. Афродита что – и не раздевалась перед ним никогда? Или нимфы, с которыми он убивал время, были так уж уродливы?

«Просто я думаю, что это сон», – сказали черные глаза незадачливого похитителя. Афина усмехнулась. Выбросила из-под ресниц ответный взгляд: «Так я бы на твоем месте не медлила, Клименид: вдруг проснешься».

Потом было жарко и тесно, и он приподнимал ее бедра и сцеловывал с губ шепот: «Если бы ты… так владел мечом… у меня бы на арене… не было ни шанса», и в волосы набивались сухие травы, и он смешно боялся причинить ей боль («Хаос, ты что, правда? Вспомни арену»), и звезды дружно прикрывались от смущения облаками Нефелы – будто покрывалами.

И всё было правильно.

Потом она учила его драться на мечах: «Ну, есть же у тебя способности, ведь ты же его сын». Он узнавал соседей, заводил слуг, начинал постройку дома. Рвался назад на Олимп, когда прошли слухи о бичевании Геры: «Я знаю, что он не станет, я верю, но там что-то началось, и я должен… должен!»

«Не должен», – сказала Афина, угадав желание отца. Взъерошила мужу волосы. Сказала тихо: «Он не хотел бы, поверь. Отец не первый год играет с Ананкой: как бы там ни было, он справится. Но ему трудно. Он – на виду. И потому надежда на нас: нам нужно скрываться и наблюдать».

– Наблюдать за чем?

– Чтобы понять.

– Понять – что?

– Кто начал это. Войну нельзя выиграть, если не знаешь – против кого воюешь.

– Войну?

– Да. Ты знаешь, что мать-Гея снова родила для себя? Безобидного ребенка, Офиотавра. Кто-то умертвил его. Кто-то, кто хочет, чтобы Гея ненавидела Кронидов. Кто незрим даже для Владыки Олимпа – и потому мы должны оставаться здесь и наблюдать. Собирать союзников. И ждать.

Арес нахмурился было – ждать у него получалось плохо.

– Помни о пророчестве Мойр, – напомнила она тогда. – Не нужно тебе быть рядом с отцом в такой момент.

Арес кивнул, принял игру, смирился. Он часто позволял себе соглашаться с женой. Когда они уже обзавелись домом, слугами и хозяйством, когда в их дом начал заходить и советоваться с Афиной Прометей Провидящий – Афина краем уха смогла услышать обрывок разговора между Аресом и Эпиметеем. Брат Провидящего тогда только-только женился (по слухам – жену ему в наказание за неуступчивый нрав подкинули боги Олимпа) – и вот теперь хмыкал о том, что Арес как-то уж слишком покорен жене.

– Ты, значит, свою не слушаешь? – уточнил Арес спокойно. Дождался кивка и обрубил: – Потому что моя – Мудрая, а твоя – дура.

– Ты не Мудрая, – бессильно шептала мать, к которой Афина осмелилась наведаться только через три года через побега. – Иногда мне даже кажется – ты не моя дочь. Променять всё на мальчишку…

– Ты растратила всю свою мудрость, кувыркаясь с Аресом в постели, – презрительно фыркала бывшая подруга Артемида. – Стоило оно того?

– Да какая уж теперь мудрая! – отмахивалась молва.

Афина кивала. Подтверждала матери: да, я не только твоя дочь. Усмехалась Артемиде в лицо: может, и стоило. Не вслушивалась в молву.

Подхватывала, будто нити, все, что случилось, ткала единое полотно: вот являются заговорщики, которых незнамо кто подначил… впрочем, ясно кто – Мом Злонравный. Почти удавшееся свержение отца – каким-то чудом заговорщики оказались поверженными, а Аид Невидимка освободил себе руки и едва было не посадил на трон Олимпа своего сына – и любовника Геры.

– Двадцать лет, – процедил Арес, когда услышал о том, как свергали Климена Олимпийского. – Двадцать лет думал, что это я… Тартар бы взял этих Прях!

Возвращаться на Олимп они не стали. Даже когда чаши качнулись было: вот она – война с Посейдоном! С подземным миром! Вот – война…

Не та война.

– Будет другая, – тихо сказал Прометей.

Он пришел в тот день, когда Аид должен был нарушить клятву Стиксом. Афина знала: нарушит. Значит – конец Посейдону… или кто там в его теле. Значит – этой войны не будет.

Хотелось отбросить проклятую мудрость – которая говорила, что и здесь отец поступил правильно, выбрав самую малую цену. Неправильно. Неестественно. Не так, как любой из Кронидов – не так, как кто угодно.

Впрочем, разве кто угодно сойдет с трона сам? Или оставит в живых сына, о котором сказано было – свергнет отца. Или добровольно отпустит жену к любовнику. Или…

– Кто начнет ее? – спросила Афина – и не получила ответа. Тогда она кивнула. Спросила иначе:

– Кто ее начал?

– Любимчик, – шепнул Прометей, задумавшись. Вздохнул тихо: – Со щитом было бы легче. Но он стал лучником… а стрела может обратиться против кого угодно. Теперь у него нет стрел – остановит ли его это?

Афина молчала. Думала об отце, который нынче шагнет в ледяные воды, предотвращая войну. О том, что всю свою жизнь он старался предотвратить войны: сперва с Кроном, потом между братьями, потом с титанами, со своим сыном, теперь вот – с подземным миром. Наверное, это мудро, вот только – долго ли бегать от неумолимого? Рано или поздно, сколько ни отворачивайся, война явится на порог. Рано или поздно…

– Можно ли избежать? – спросила она. Провидящий качнул головой. Потом вдруг прибавил тихо:

– Однажды я попытался свергнуть Климена Олимпийского. Участвовал в заговоре вместе с его братом, Посейдоном. Заговор не удался, и Климен спросил меня – что я такого видел… Я видел его, творящего расправу над моим учеником. Видел войну между ним и Ифитом. Видел безумного тирана у власти…

– Мойры тоже видели, – сухо сказала Афина, – как сын свергает отца.

Подумалось вдруг: что они видели обо мне? Обет девственности? Эгида с оскаленной головой чудовища? Вечное соперничество с братом?

– Пророки видят лишь тот исход, который ближе всего, – проговорил Прометей задумчиво. – Видела ли ты их полотно, дочь Метиды? Я видел и касался его – осязал призрачные шансы нитей. Чтобы предсказать один исход, нужно помнить о том, что настоящих исходов сотни.

– Так почему Судьбы не избежал Крон? Ведь и ему дали то самое пророчество? Почему он схватился за те нити, которые ведут к его свержению – почему не смог? Почему не предусмотрел?