Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 196 (всего у книги 344 страниц)

Взгляды подземной и подземного вяжут цепь. Тонкую, нерушимую цепочку понимания.

– Ты знаешь, кого он собирается убить по-настоящему.

– Знаю, Эребид. У меня ее нет.

– Ты знаешь, что может случиться после того, как она умрет?

– Если она умрет для всех и каждого, – мягко звучит в ответ, – у всех в мире может остаться лишь предназначение.

И Стикс, под недоумевающими взглядами Гипноса, Гермеса и Диониса, встает напротив бога смерти с кресла. Будто воин – напротив воина.

– Этого хотел Крон, – говорит с мимолетной, режущей усмешкой. – На самом деле. Чтобы осталась для всех лишь абсолютная ясность. Кристальная и неизменяемая. Чтобы ничего нельзя было переписать. Чтобы у всех было лишь предназначение. Как у твоего брата. Или как у твоей матери. Разве ты не хочешь того же, сын Эреба?

– Нет.

И Судьба, пытающая влезть туда – за широкие плечи бога смерти, усмехается одобрительно. Кивает – так, так, скажи же ей, Танат Огненосный – скажи, что ни для кого ты не хочешь предназначения, ибо сам видел, что это такое. Что у тебя жена – богиня, и ты не хочешь, чтобы она стала чудовищем. Что тебе претит видеть все миры, похожими на твой мир – наполненными чудовищами от края до края.

– Предназначение не значит ничего, ибо его можно сломать, – звучит в ответ. – Оно – лишь вид Судьбы. Отличный от самой судьбы, как застывшее лезвие отличается от раскаленного металла. Но и лезвие можно переписать. Перековать. Гибель Ананки может породить Хаос. Или… ты знаешь, о великая. Вселенная не терпит пустоты. И тот, кто побеждает, приходит на место того, кого побеждают.

– Это круг, – говорит Стикс, на глазах облекаясь в темные, тускло отсвечивающие доспехи. – Победитель занимает трон проигравшего. Почему ты думаешь, что ему не место на троне… той?

– Потому что он не хочет этого. Потому что не готов к этому. Потому что у моего брата уже есть трон. Трон подземного мира.

Копье, гладкое и водное, вырастает из пальцев Стикс. Бьётся о пол – с тяжким гулом. Наконечником смотрит в потолок.

– Это хороший ответ, Эребид. Значит, вы идете туда спасать не Ананку? И не мироздание, которое может попасть под Серп Крона?

Они словно меняются усмешками: на лице Стикс – кривая, неумелая. На лице Таната – острая, колкая, ледяная.

– Я плохо знаком с Ананкой. И того хуже – с мирозданием. С Невидимкой знаком получше.

– И что скажешь мне о нем, Железносердный?

– Если ты со мной – нужно спешить.

Тихий смех – будто шорох вязких приливных волн. Повелительный жест Стикс на прощание – к остающимся. Слышали? Вам быть вестниками на Олимпе и в подземном мире. Скажите это богам и чудовищам.

Скажите им, что настало время сжинать плоды. И саженцы матери-Геи становятся – от земли до неба, во весь рост. И изогнутое лезвие страшного меча – клинка Времени – нависает над миром, над Ананкой, надо всем и вся. Готовое остановить войну.

А горстка безумцев жаждет войну развязать.

Слышите, вы?! Гипнос, и Дионис, и бледный Гермес? Скажите олимпийцам. Богам. Подземным. Что час пришел, и боги не воюют в обороне. Что пять… уже шесть безумцев собираются одолеть Гигантов своими силами.

Чтобы не дать седьмому безумцу сделать последнюю глупость.

Скажите им: бог смерти, который переломил свой клинок, зовет вас взяться за оружие.

И сразиться за то, чтобы в этом мире осталась Судьба.

Дрянная и лживая. С призрачной иллюзией выбора. Но хоть какая-то – Судьба.

Сражаться не на Олимпе, в обороне. В пепле, на Флеграх – против саженцев матушки Геи, бок о бок с бывшим чудовищем, бывшей богиней, бывшей мудростью, бывшим богом войны и бывшим кифаредом.

Скажите им, чтобы решали. Только пусть не вопрошают Ананку.

Потому что она молчит сейчас там, у всех за плечами.

Потому что сама не знает – есть ли у нее в свитке такие строки.

* * *

Спины и плечи бывают разные – Судьба об этом знает лучше других. Есть такие – на них врата Тартара положить можно: выдержат, устоят. Есть – хилые: только черкнет дочь-Мойра крохотное испытание – уже и согнулись. Есть спины гибкие – нипочем не скажешь, что выдержат: гнутся, гнутся… Ан нет, опять распрямляются!

За некоторыми хорошо прятаться.

За некоторыми спинами с опаской становится даже Ананка-Судьба.

Вползает тихо, на цыпочках – вдруг услышит? Вроде бы, и спина не особенно страшная: гордая, прямая с женскими трогательными лопатками. И плечи – покатые, изящные, по ним кудри цвета меди разбросались.

А только вот…

Не каждый обладатель спины заявляет: я хочу убить Ананку. Не к каждому приходит Прометей Провидящий. Не каждого ведет за собой долгими, тайными тропами и проходами – сперва божественными, потом на колеснице. Ведет, жмуря голубые глаза, будто отмахиваясь от провидения, которое так и норовит влезть под веки. Наконец доводит до дома – обычного с виду, добротного, из светлых деревянных бревен.

Судьба с опаской переступает порог. С недоверием обшаривает глазами комнату, которую много раз видела из-за других плеч – то светлоусого Япета, то его сыновей, то невестки его – капризной Пандоры…

Дымит очаг – в нем живет прихотливое оранжевое пламя. Сидит на грубо сколоченном стуле медовоусый вещий Япет – вон как пристально уставился.

А на столе перед ним стоит тяжелый пифос – крышка пополам расколота, будто кто-то неосторожный заглянул да небрежно на место кинул…

Титан же смотрит на вошедшую… кто там знает, может быть, и на что-то за ее плечами.

– Что ты видишь? – спрашивает та, которая перешагнула этот порог первой.

– Не спрашивай меня, дочь Деметры, – звучит тихий ответ. Титан со стоном вытягивается на стуле. – Это слишком страшные строки.

Дочь Деметры покорно не спрашивает – потому что вместо отца начинает говорить Прометей. Что он не видит больше будущего – только настоящее, и это настоящее страшнее любого будущего, какое может быть.

В нем – безумный ощер Серпа Крона – и такая же безумная улыбка смертного, который познал бессмертие. И бессмертного, узнавшего смерть.

В нем сплетаются, сливаются воедино две фигуры в бою, в вечном поединке, и кажется, что у фигур одно лицо, и ясно, что кто-то падет – неотвратимо…

В нем ступают на Флегры меч и факел, стрела и кифара, дротик и тяжелое копье, и алые строки кровью оплывают в небесах над ними, перекручивая, искривляя собственные строки.

И над всем этим кричит, умирая, Судьба.

На самом деле Судьба смеется – прямо сейчас, из-за плеч рыжеволосой богини, куда она вошла с такой опаской. Смеется тихим, ядовитым смехом – знающей многое над знающими ничего…

Потому что Судьбу просто так не убить.

– Никто из них не сможет убить Судьбу – потому что всё написано в её свитке, – шепчут белые губы титана. – Погибнет Аид или Алкионей. Или даже Флегры. Или даже всё… её свиток уцелеет.

– Мой муж найдет способ сжечь его, – звучит непоколебимый ответ.

– Нет, – шепчут в ответ губы пророка, – он лишь сотрет все строки до единой. Ось – это трон, который никогда не остается пустым. Над богами, над небом – над всем должно быть что-то. Рука. Правление. Даже если они сотрут ее для себя… убьют ее для себя… для иных она останется.

– И ты боишься, – говорит зеленоглазая. Которая, кажется, забыла – что такое страх. Может быть, потеряла, пока кто-то смертный бился в агонии на ее руках, истекая кровью из горла.

– Я боюсь. Потому что вещим дано видеть лишь самые яркие нити Мойр… самые яркие нити в свитке судьбы. Если же мы не видим будущего…

Молчит Япет – в молчании безысходность. И Прометей молчит, понурив голову – за ним упрямство. И царица подземная тоже молчит – смеется только одна Ананка.

Потому что в ее свитке написано всё. И Судьбу просто так не убить.

– На что же вы ставите? – тихо выговаривает наконец Персефона. – На то, что не станет вас? Не станет всех бессмертных? Родится новая Судьба в небесах? Или новая вера?

И кивает, читая в глазах оставшихся титанов – время любых ставок прошло. Осталось только надеяться.

– Мы подсказали Зевсу исподволь, – говорит Япет, тяжко поднимаясь. – Думали оправдаться – ведь он не гневался бы, если бы ее выпустило его творение.

Его творение – Пандора – стоит тут же, в дверном проеме. Кривит губы – сейчас ка-а-ак разразится: «Ну и что, разочек, что ли, посмотреть нельзя было? И вообще, я только тронула эту крышку – а оно как полетит!»

– Но она не вышла, – устало говорит титан Япет. – И она молчала. Пока не назвала имя.

Царица подземного мира кивает – верно, верно. Я знаю, чье имя назвала та, которая там.

Делает шаг. Скользит всё ближе, ближе, будто зачарованная музыкой змея. Не замечая, как отворачивается и выходит из собственного покоя вещий Япет, как, вздыхая, подается в другую дверь Прометей, как оттаскивает Эпиметей от дверного проёма свою любопытную женушку…

Пальцы скользят по теплой глине – будто внутри пифоса живёт трепетливое, горячее сердце.

Кому говорить с мертвыми – как не царице подземного мира. Кому воскрешать увядшее – как не богине весны?

Голос изнутри кажется надтреснутым – будто трутся друг о друга глиняные чешуйки. Будто шепчет – узница – сломленная… состарившая до поры.

– …была красавицей, как ты… любила огни вот зажигать, цветы выращивать… танцевать на лужайках… А с сестрой… мы с ней должны были сменять друг друга. Сменять… опровергая и дополняя… Как Ночь и День. Хаос и Гармония. Смерть и жизнь… Только ей было мало. Она говорила – слишком много Хаоса во мне. Она боялась – вдруг я забеременею новой верой… И тогда она лишила меня силы. Она…

– Лишила тебя тела, – шепчет Персефона, и шепот оборачивается давним знанием: когда бессмертного – пусть даже того, кто древнее титанов – лишают тела, он может лишь спать… почти не заговаривает… и он бессилен.

– Лишила меня тела – и меня не стало в этом мире. Остались… части, – сухой шепот тревожно царапает сердце. – Но и части меня были убиты её слугами. Её… любимчиками.

Там, под глиной пифоса колотится всё реже и реже. То, что было подобрано однажды игравшим на берегу моря Прометеем. Было спрятано его осмотрительным отцом – под грудой болезней и бед, чтобы не заметили посланцы Ананки.

Последняя часть, не ушедшая из этого мира.

– Лишь отголоски мои в этом мире… – тихо, угасающе стучит там, под пальцами. И вспоминается давний сон, и над пифосом на миг встает изглоданная, измученная тень с язвами на ногах. Беспомощно тянет руки, шепчет: мне холодно, мне холодно, так холод…

– Ей же холодно!

Когда маленькая богиня успела выйти из пламени очага? Когда успела прислушаться – к тому бессильному, что таится там, за стенками пифоса? Теперь вот шепчет возмущенно, что как же так… ее же нужно согреть, а то она совсем погибнет…

– И вообще, я тебя ищу, а то там брат… с Серпом этим… на Флегры… тебе нужно скорее туда, иди же! А я тут…

И хлопочет, и зачарованно смотрит на пифос, в котором будто бьется пойманная, замерзшая птица – хочет на волю, только вот страшно, озябли крылья…

Кажется – маленькая богиня забыла обо всем. Готова прижать пифос к груди, вновь шагнуть в пламя очага.

Да, да, – кивает Ананка за плечами. – Это очень правильные строки. Так написано во множестве вариантов: ты шагаешь в очаг, маленькая богиня. Раздираешь свою сущность, распыляешь ее – и божественную силу отдаешь тому, что притаилось внутри очага. И оно тоже распыляется и раздирается – на тысячи, миллионы очагов, и входит в каждый дом смертных. Так, маленькая богиня. Я умру для тебя – так написано в нашем с тобою свитке. Ибо твое воплощение отныне будет для меня чуждо… Но это ничего – потому что и над очагами будет стоять Ананка Неотвратимость. Потому что меня не убить теплом в очагах.

Ананка даже напрягается – как перед прыжком, будто собирается в пламя вслед за рыжеволосой богиней.

– Стой, Гестия.

Они останавливаются обе – и обе смотрят с одинаковым недоумением.

– У тебя есть муж. И потому ты сейчас должна уйти.

– Но… а она?

«Но… а строки?» – шепчет Ананка из-за плеч рыжеволосой богини.

– Назвала не твое имя.

Губы Персефоны трогает улыбка. Легкая – такая, которой пугается не только Гестия.

– Но… у тебя же тоже муж. И он… сделает такое, что…

Гестия пугливо жестикулирует. Пытается изобразить – там, на Флеграх, будет что-то страшное, и потому туда должна идти ты. Пока не началась… вечная зима для всего и вся. После которой ничего нельзя будет согреть.

Твоя судьба – стать рядом с ним, остановить его руку, а моя – прижать к груди этот кувшин и шагнуть в пламя…

Только вот медноволосая царица, игриво улыбаясь, меняет судьбы местами. Раз-два – и наклоняется к жене смерти, кладет ей руку на плечо и шепчет:

– Да. У меня там муж. А муж и жена – единое целое. Как день и ночь. Хаос и Гармония. Смерть и жизнь.

Умолкает – а отзвуки голоса продолжают биться там, под древней глиной. Выстукивают – замирающим сердцем.

Лук… и стрела.

Зима и весна.

Судьба и…

Погасают отзвуки – словно испугавшись Ананки, которая пока еще жива и царствует в покое.

Которая шепчет – будто бы губами маленькой рыжеволосой богини.

– Я не понимаю…

– Иди, – отвечает ей царица подземного мира. – Иди, грей. Я тоже буду греть. По-своему.

И маленькая блаженная подчиняется несокрушимой воле в голосе у Персефоны. Торопится на Флегры, бросая на прощание через плечо пугливый взгляд. На пифос. Потом в огонь. Потом на Персефону.

Будто одно теперь предназначено для второго, и все вместе – для третьего. Будто можно – только и только так…

– Ты… думаешь, это твоя Судьба? Да?

Персефона не отвечает. Садится возле пифоса на стул, с которого незадолго до этого поднялся вещий, осмотрительный Япет. С усмешкой смотрит вслед Гестии, жене смерти.

А в очаг, на огонь, почему-то совсем не смотрит. Будто вовсе не собирается туда шагать.

Будто знает другой способ. Или другие строки.

Только пальцы выписывают что-то по испещренной трещинами глине сосуда – прощание? Нет, рисуют что-то наподобие едкой, страшной улыбки.

Или серпа.

Губы же шепчут совсем другое.

– Нет, я не думаю, что это моя Судьба. Я… надеюсь на иное.

И словно от этих слов трещины под пальцами царица подземной становятся всё шире, шире…

Вот только Ананка-Судьба не видит того, что открывается в этих трещинах.

У Ананки Судьбы больше нет времени. Она слепнет, отворачивается – и стремится прочь.

На Флегры. К своему любимчику.

* * *

Ананка не умеет улыбаться. Улыбка несёт в себе то, чего она не приемлет: обещание лучшего. Тепло, свет. Неуловимое обещание – всё будет хорошо…

Судьба, вращающая ось мира, сотканную из миллионов иных судеб, знающая всё о неотвратимости, точно осознаёт: хорошо уж никак не будет. Всё будет… как следует.

Потому она умеет усмехаться, ухмыляться, дарить насмешливые смешки из-за плеч – своим любимчикам. Заливаться зловещим хохотом, хихикать и хмыкать, фыркать и скалиться…

Улыбаются легкомысленные глупцы, у которых остается надежда.

Ананка же стремится надежду убить. Во всех и всегда.

Особенно – в тех, кого выбирает избранниками.

– Мне рассказать тебе сказку, маленький Тартарид?

Фыркнул. Прищурился чёрными глазами туда – на кострища, возле которых весело пировали братья над новой добычей. Откинулся спиной на холодный камень, как на трон, сделал разрешающий жест – послушаем…

– Вначале был только великий Хаос – бескрайний и всемогущий…

Старая, бесконечная сказка вьётся ровной, непрерывной нитью, выпрядаемой бережными пальцами. В ней беснуется Уран, свергнутый своим наследником. Крон – свергнутый своим наследником. И еще один – тоже свергнутый своим сыном, тоже пораженный безжалостным пророчеством…

– Как так получилось, а?

Губы остроскулого юноши складываются в улыбку – он отлично умеет улыбаться, не то что вечная собеседница…

– Что, маленький Тартарид?

– Его свергли – и он не в Тартаре. Он потерял трон – и не канул в забвение. Ты говорила – он Владыка?

– Был. Он был лучшим из Владык Олимпа, а теперь вот…

Голос Ананки обрывается – словно она не знает продолжения. Бог? Царь?! Чудовище?!

– Ты говоришь – он правит подземным миром. Он – замок для моего отца, который я должен отомкнуть.

В голосе – веселое предвкушение: чего уж легче! Притащится Владыка, ударит своим владычьим оружием – не подозревая о способности Гиганта впитать удар и обратить его против соперника, о способности бить самим соперником… чего уж проще!

– Да, маленький Тартарид. Но в нем всегда было больше. Больше Владыки. Больше смертного. Больше…

Осекается Ананка – ловя себя на тревоге в голосе. Непонятно – что и тревожит, колет мелкими иголочками. То ли это «больше», то ли воспоминание – оружие должно быть одно, верно ведь?! Как же он там дальше говорил, этот Кронид?

– Так почему ты не вмешалась?

Алкионей, Погибель Аида, задумчиво свивает и развивает черные кольца, которые заменяют ему ноги. Весело любуется упругими мускулами.

– Ты говорила – когда Крон стал копьем над миром, ты испугалась. И вмешалась. И с Ураном тоже. Почему тогда так медлила с ним?

– Потому что у него все было слишком правильно, – шелестит едва слышный ответ Ананки. – Правильно началось. Он так верно шел. Он не пытался возненавидеть свою Судьбу – он принимал ее. Он не пытался… переписать… И мне нечего было бояться.

Ей не нужно было делать его своим любимчиком, воспитывать согласно своей воле – он сам следовал написанному. Сел на трон, как и задумывалось. Сотворил Золотой век.

Он, правда, выбирал не то, что было написано ярко. Брал самые размытые, почти невидимые строки – как с пророчеством и сыном, которого он отказался глотать.

Потом только вмешалась эта девчонка со своим танцем – и он шагнул не так и не туда, а его наследник тоже спутал нити, но и это было нестрашно, это все было в ее свитке – даже черные воды Стикса…

Тогда она поняла – с этим избранником покончено: Стикс не отпускает. И заговорила с другим – остроскулым и черноглазым, подраставшим на Флеграх лучником…

Потом строки того, другого, пропали. Вырезанные переломанным клинком.

– Его Судьбу не переписывали при рождении. Переписали случайно. Не желая этого. Бог смерти, которому вздумалось из благодарности переломить свой клинок. И теперь он стал – мечом над этим миром, мой маленький Тартарид…

– Меч против стрелы, – он смеется радостно, и его пальцы легко отпускают воображаемую тетиву. – На кого же из нас ты ставишь?

– На тебя, маленький Тартарид. Я всегда ставлю на тебя.

Погибель Аида, юный Алкионей кивает небрежно и гордо – мол, разве мог быть ответ другим?

Не подозревая, что Судьба там, за его спиной, усмехается улыбкой, отдающей желчью и полынью.

Ибо вездесущая Судьба никогда и ни на кого не ставит. Она побеждает в любом случае, потому что победитель все равно выполняет ее волю. И побежденный выполняет ее волю – таков круг жизни…

Может быть так, что лук Урана победит в этой схватке Серп Крона, и Погибель Аида оправдает своё имя – и гиганты воцарятся над миром, пока не придет новый любимчик.

Может быть так, что Серп Крона скажет свое слово – и Алкионей ударит в ответ всей мощью. Ударит – своим противником, и тогда не останется ничего. Ни Аида, ни Алкионея, ни Флегр, ни безумцев, которые собрались развязывать войну.

Может случиться и так, что Кронид сумеет остановить Серп, одолеть свою Погибель… и тогда всё равно убьёт лишь ту Судьбу, которая стоит перед ним – не допрыгнув до настоящей, которая ось мира вращает…

В любом случае – исход один, как бывало при всех битвах.

Пальцы остроскулого лучника тихонько гладят тишину – та напевает, и ее песня похожа на песню Судьбы за плечами.

Это песня о том, что войны на самом деле никогда не заканчиваются. Как сказки. Потяни – а следом прицепится, потянется, потащится следующая, одна за одной, пока у тебя хватит дыхания… И всегда будут те, кто стал над этим миром – мечом, стрелой, копьем… Будут и те, кого она делает щитом.

Опасные выродки, которые могут переписывать ее свиток и которых она стравливает между собой – и кто-то всегда умирает, а кто-то побеждает до следующего раза…

Не понимая, что на самом деле их победа – то же поражение.

Побеждает всегда Судьба.

Ибо любой ваш шаг – неотвратимость.

Ибо она – в любом ударе и в любой победе.

Ибо она – над всеми.

СКАЗАНИЕ 12. О НЕПРАВИЛЬНЫХ ИСХОДАХ И УМЕНИИ ПРОМАХИВАТЬСЯ

Я – сто тысяч обличий, и каждое – скалится жутко,

Я – сто тысяч смертей, и никто не узнает пощады.

Я паскудно дерусь. Помнишь, Мечник? Молчите! Минутку!

Подождите меня. Мне вернуться еще будет надо...

Анастасия Порсева

Надеяться умеют дураки. Мудрецы не умеют вовсе.

Мудрые хорошо знают, как глупа и опасна бывает надежда. Коварнее ядовитой змеи: подкрадется, ужалит, породит бессмысленную веру – а вдруг…

Мудрые понимают, что жизнь бессмысленна, упорядоченна и закономерна и всё равно придет к единому итогу.

И только глупцы могут верить в то, что впереди их ждет что-то светлое – когда ждет нас лишь то, что написано.

Ананка-Судьба была мудрой. Ее сестра – нет.

Но иногда мудрые промахиваются. А глупцы дожидаются.

Потому что Ананка несёт – Неотвратимость и предсказуемость, а через это – Гармонию.

А Надежда несёт лучшее и через это – возможность дождаться.

– Я ничего не знаю о Надежде, – щурятся из воды глаза того, другого. У которого все так неправильно началось и неизвестно чем кончилось. – Только что я убил её однажды.

Там ещё много чего есть, в этом взгляде. Долгий путь – извилистый и иной, и шепот за плечами, и бесконечная линия памяти, которую он чертит острием меча по песку – непохожая на мою линия.

И вопрос. Вечный.

– Ты сам-то уверен в том, что у тебя всё закончилось правильно?

И тогда я пожимаю плечами, улыбаясь усталой улыбкой не мудреца – но воина, дурака и вора.

– Я на это надеюсь.

Возвращаться бывает странно. Из долгих путешествий, где значились Стикс и смертность – бывает тем более удивительно.

Будто воину – с бесконечной войны. Ты дополз, весь израненный, а селение сожжено, и выросли новые дома, и каждый камень старой дороги, на которой известна каждая щербинка, шепчет одно.

«Не ждали», – вот что шепчет.

На Олимпе было как-то… иначе. Разрослись, раззолотились дворцы, стало больше мрамора и драгоценностей, зелени – меньше… статуй вот понатыкали на каждом углу – лес, заблудиться можно. Кажется – двенадцать лет не был: откуда и что взялось?! Будто построенное – под корень снесли. Выстроили – выше, пышнее, красивее.

Аэды и музыканты под каждым кустом сидят. Не жалеют голосов, славят Владыку Олимпа. Во дворцах – музыка… недоуменная, тревожная музыка тех, кто ещё не осознал. Кто не узнал про Коркиру. Скоро струны кифар вздрогнут от ужаса – Артемида пропоёт погребальную песнь брату… Зевсу, наверное, тоже что-нибудь пропоют. Если будет – кому петь.

Будет ли – кого ждать его двенадцать лет из ледяных, чёрных вод?

Мраморные дворцы провожают окнами-глазами бессмысленно, глупо. Провожали – не узнавая. Идет, мол, какой-то, а какой – непонятно… Смертный? Бог? Владыка?

Кажись, всё не то. Хорошо – если не к нам идет.

Угомонитесь там, дворцы. Умолкните, не бойтесь троны.

Не смертный, не бог, не владыка.

Я – не к вам.

Промахиваюсь вот мимо вас – скажите спасибо. Лежи себе безмятежно, бывшая вотчина. Золотись, исходи пирами – наверное, и вино в кратерах ещё холодное, жаркое не остыло, постели любовниц Зевса теплы…

Ты правильно не ждал, Олимп. Тебе и ждать-то нет никакого смысла – потому что в саду матушки-Геи поднимают головы диковинные саженцы. Неспешно этими головами крутят – будто стараются уловить диковинные запахи.

Унюхать запах пыли и древности – доносящийся с острова Коркиры. Запах того, что осталось от наших армий.

Прислушиваются – хотят поскорее уловить весть о междоусобице в рядах Кронидов. О том, что Олимп, лишенный хозяина – созрел, вот-вот яблочком в ладонь покатится.

Осталось протянуть ладонь и взять.

И значит, они поднимутся совсем скоро. Шагнут на Олимп – выполнять своё предназначение. Покинут материнскую колыбель, в которой их – не взять.

Если только вместе с колыбелью.

Серп Крона тихо посмеивается под ладонью – я не касаюсь его, а чувствую щербатую усмешку небытия.

Пальцами. Спиной.

Собой.

Довольную усмешку, радостную.

Серп поёт под моими пальцами, как никогда не пел лук.

– Я узнал тебя, – напевает древний, истертый адамантий. – Ты так похож на него, так похож на него… Того, для кого я был выплавлен. И у тебя его пальцы. О, мы с тобой одно, теперь уже до конца – одно, только исполни же, исполни же своё предназначение…

Исполню, – отмахивался я, пока брёл по мощённым мрамором и халцедоном дорогам Олимпа. Пока неспешно проходил мимо фонтанов, золотых статуй и чуждых дворцов. Придётся исполнить. Кажется, у нас с тобой основательно нет выбора, отцов меч. Судьба одна на двоих, если хочешь.

Судьба на двоих, – согласно хихикала махайра. – Судьба – напополам. Голова в одну сторону, тулово в другую. Да? Прежний хозяин хотел того же. Хорошо.

Только что же ты медлишь, по Олимпу шастаешь? Разве эта, которая – напополам, здесь?

Оттого и шастаю, что мозги не растерял, – бормотал я себе под нос, промахиваясь мимо конюшен, и ароматных садов Деметры, и мастерских Гефеста. Ты вот скажи – каким способом ты собираешься эту самую – напополам? Она нам, наверху, ось мира вращает.

К ней, небось, в чертоги просто так не зайдешь – разве что она к тебе спустится.

Иначе Крон бы ее уже после моего рождения прикончил.

Ага, ага, – бубнил серп с пояса, голосом, напоминающим голос отца. Он прикончил бы. Только он хотел – хитро. Чтобы она спустилась, была бы неподалёку, а мы с ним – р-раз…

Она ведь может умереть – если кто-то делает то, что не прописано в её свитке…

Точно, – кивнул я и преодолел последний подъем. А теперь скажи мне, древний адамантий – как сделать то, что в этом свитке не прописано?

Ну, например – узнать, что в этом самом свитке есть.

Так что не глядите на меня удивленными окнами, дворцы, – я не к вам.

Мне тут нужно навестить кое-кого другого.

Других.

Тех, которые притулились в сером доме, выше самых пышных дворцов. Засели за щербатыми окнами, за хлопающей дверью… в самом центре паутины нитей, которую сплетали.

Шагнуть через порог. Пригнувшись – в комнату, полную запахом рыбной похлёбки…

– Ступай, откуда пришёл, Убийца!

Дверной проём оказался занят – попробуй, войди, невидимка! Через такие-то плечи, такие-то руки…

В руках – булава. Покачивается с намёком.

– Вопросы задавать припёрся?! Поздновато заявился. Вот тебе ответ! Не уйдёшь – зубы пересчитаю.

– Э, – долетело у Мойры из-за спины. – Спорим, я его первая в песок вколочу?!

Впору в голос заржать: всеведущие Мойры сроду так никого не встречали! Говорят, к кому-то являлись – старухами, к кому-то – девами прекрасными, к кому-то – женщинами, умудренными годами. С прялками, с таинственным туманом в глазах…

Ко мне вот – с булавами. Зубы считать.

– Вопросы задают боги. Смертные. Владыки. Те, над кем властна ваша мать. Мне столько раз повторяли, что я чудовище, что я наконец сам поверил в это.

Мойра моргнула. Попятилась внутрь дома, открывая вторую сестру – такую же рослую, плечистую, брови на пол-лица. И в руках булава – эта не для зубного счета, для вколачивания в песок.

– Тогда с чего б тебя принесло? Э, Лахезка, спорим – про материнский свиток вызнать хочет.

– А вот и спорим!

– На диплакс новый зеленый!

– Шерстяной!

Подождал, оглядывая узкую комнату с потухшим очагом – тот чадил последними облачками дыма.

– Я явился делать что умею. Переписывать судьбы. Хотите – ваши перепишу?

Лахезис рот разинула – булава бы влезла. Сейчас ляпнет что-нибудь этакое – «А силенок-то хватит?» Атропос перекосила рот – сейчас другое скажет: «Что, Убийца? Мечом обзавелся – храбрый стал?»

Да. Мечи хорошо умеют переписывать судьбы. Надежно. Словно стилосы – острием по свиткам. Но я не стану хвататься за Серп Крона.

Просто уйду. Из этого дома. С Олимпа. И вы проиграете все ваши споры разом. Потому что скажите мне, вещие сестры – как скоро на Олимп двинутся восставшие рати Гигантов и сколько почтения эти рати окажут вам при встрече?

А они двинутся. Поднимутся, захлестнут этот мир невиданной волной. Богов как яблочки пообтрясают – если только я не перепишу кое-что в самый последний момент.

Так скажите мне, о Мойры, что будет – если я перепишу что-то неверно.

Они попятились, ворча, двумя побитыми цепными псинами. Открыли третью.

Мелкую, редковолосую старушонку, сидящую в ворохе нитей. Глядящую – с припрятанной подальше ненавистью.

Древними, истертыми ножницами вот щёлкает – могла бы, резанула бы…

– Явился, значит, Криводушный.

– Твои сестры назвали меня Убийцей.

– Правильно сделали. Криводушный Убийца – хорошее сочетание. Только вот неверное. Я бы сказала – Криводушный Дурак. Ты дурак Кронид, ты знаешь это?

Да уж спасибо, сколько раз мне это повторяли – как следует знаю.

– Потому что пришел сюда? Потому что говорю с тобой? Потому что решил сделать… то, что решил?

– Потому что решил – и пришел. А не решил – и сделал. Раз уж явился сюда – значит, ищешь обходные пути и хочешь, чтобы на самом деле тебя остановили.

Я молчал. Серп под ладонью заливался белым смехом небытия. Он знал – остановиться мы не можем.

Ибо мы – одно.

Только вот взгляд как присох к истертому, зазубренному лезвию ножниц. Между которыми неспешно протянулась, улеглась еще одна нить.

Так же, как когда-то – моя.

– Что смотришь? – голос Неотвратимости – надтреснутый и зазубренный, как металл. – Твоей нити тут нет, невидимка. Только вот смерти-то ты все равно успел попробовать? Обратно не хочется?

Лезвия сжались, резанули – и нить жалобно вскрикнула, дёрнулась, свернулась… пропала.

Померещилось – пол, чёрная жидкость хлещет из горла, заливает пальцы… нет, мелькнуло – осталось позади, выпаленное обжегшим ладонь Серпом.

Я подошел к развернутому свитку, который разбросал кольца по каменному столу. Клото пошла следом, проворчала: «Чего ты там не видел»…

Снял с пояса меч – и Мойры онемели, когда острие Серпа Крона зависло над их сущностью. Над частью их предназначения.

– Мой отец думал, что убить Судьбу можно только одним способом. Сотворив то, что не прописано в ее свитке. Хотите поспорить со мной на то, что я найду не один способ?

– Ах ты…

Я – мы – улыбнулись едкой улыбкой небытия. В лицо трём ничтожным перепуганным старухам.

Нить легла между двух древних лезвий – а они не сомкнулись. Побоялись тиши и скрещения взглядов.

– Это не убьёт её, – выдохнула Клото. Глянула волком на раскрывшую рот сестру, отмахнулась. – Что? И так ведь получит, за чем пришел. Наведет свой меч потом на веретено, или на ножницы вот еще… Только это убьёт нас, Убийца. Не её. Мать так не взять.

Хорошо, кивнул я. Точно, – оскалился Серп Крона с моего пояса. Мы предполагали. Слушаем внимательно. Так, стало быть, не взять. Как взять?

– Думаешь – в ее строках нет про Гигантов и тебя с Серпом? – скривилась тогда Лахезис. – Мелькало, видели. Опять же, можешь попытаться Флегры под корень срыть – и очень может быть, что до какого-то предела сроешь… Только вот у тебя там на Флеграх – Погибель, не забыл?