Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 194 (всего у книги 344 страниц)

Пыль времени с отблесками адамантия.

Белые взблески в волосах – не молнии. Яростные, холодные блики – будто играет на самом острии клинка лунный свет.

И за плечами – косматой горой стоит мощь Олимпа. Небесный орёл распахнул крылья-тучи, вскинул голову, открыл клюв в клёкоте. Показалось было – в гордом.

Нет, в болезненном.

Орёл крыльями вцепился в плечи хозяина: держись! Не смей! Тащил назад – всей мощью Олимпа уравновешивал то, что у Владыки лежало в ладони.

Взбесившееся время.

– Я… удержал, – сказал Зевс. Ухмыльнулся – кривой улыбкой, похожей на щербатый оскал Серпа. Выжал – из искусанных губ: – Ты не смог бы. Ты бы… не смог. А я…

– Что ты сделал?! – прошептала Гестия. Бессильно сделала несколько шагов вперёд. – Что сделал, брат?!

Уведи её, – швырнул я Танату взглядом, чуть повернув голову. Уходите все, – это уже Афине, тоже без слов. Уведи мать, – это Аресу, потому что Гера потянулась за луком.

Потому что дело – не в том, что он уже сделал. Дело в том, что он ещё сделает.

Пусть он уверен – что удержал. Опьянён мнимой победой, одержим тем, что вот! Владыка! Настоящий! Мощь Олимпа – за плечами, Серп Крона – в руках!

Я вижу, как подрагивают на лезвии клинка дочерна обожжённые пальцы. Как обугливается край багряного владыческого гиматия. В смехе брата, в глазах брата, во всём – всё меньше самого Зевса, и всё больше той гадины, которая лежит в его ладони.

И под ногами всё яснее и радостнее начинает звучать: «Рано или поздно…»

Рано или поздно – тебя выжгут брат. И ты не удержишь.

– Что я сделал? – переспросил Зевс, улыбаясь кривой, не своей улыбкой. – Я… убил её... Его. Он думал – заберёт мой трезубец. Думал – это его Судьба… Судьба. Думал… задаст мне вопрос. А мать дала мне ответ. На всё ответ.

Ответ.

Лежит в пыли золотой лук – серебряная стрела одиноко подмигивает. Кифара – полуистлевшая, с порванными, торчащими во все стороны струнами. Струны, наверное, печалятся. Вспоминают любимца муз, и неудавшегося морского царя, и вечного аэда за его плечами.

От Аполлона не осталось пыли – вот следствие отцовского гнева. Попытки пойти против Владыки.

Попытки стать Клеймом Кронида и его Судьбой.

Радуйся, Зевс. Кажется, только что ты убил бессмертного.

– Я убил Судьбу, брат, – шепнул Зевс, то ли улыбаясь, то ли скалясь. Ненависть смотрела из его глаз всё яснее – выжигала страшнее махайры, которая нетерпеливо рвалась вперёд из истлевших уже до кости пальцев. – Мать сказала, что он может… кого угодно. Что угодно. Что я… что я удержу. И я смог.

– Ненадолго, – сказал я. Сделал шаг – по полю, из которого не подняться всходам, по мягкой, серой, жирной пыли с запахом времени. Орёл в небесах напряг крылья, всколыхнул небо истошным клёкотом: держу! – Ты знаешь, что это ненадолго, брат. Ты чувствуешь, что это ненадолго. Опусти его. Опусти его совсем. И возьми свой трезубец. Будь Владыкой Олимпа.

Говорить было трудно: пыль забивала горло, воздух пропитался ненавистью и смертью, и плакала за спиной Гестия, и слишком близко стояла – грань.

Смертный страх, которого уже коснулся однажды – сегодня.

Извивающаяся тварь в ладони брата шипела в лицо, и виделось: перерезанное горло, и старческие руки, бессильно зажимающие прореху, черно-алая жидкость ползёт по пальцам, и открывается проход, и я хочу…

– Опустить?! Чтобы ты ударил меня в спину?!

Пронёсся вихрь – густой, плотный: это орёл за спиной Владыки Олимпа взмахнул крылом. Вихрь подхватил трезубец, поигрался с ним – небрежно, будто с перинкой. Мягко опустил к ногам истинного Владыки – мол, пусть полежит, сейчас возьму… мне же ещё с ним править.

Возьму – и буду Владыкой Олимпа, как и сказано, брат. После того, как вы…

– Хорошо, что вы все здесь, – выплюнул Зевс. – Всех… разом. И всё кончится правильно.

– Головешкой на трон сядешь? – это уже вскрик Афины. – Будешь править пустыней? Это – правильно, дядя?! Ты не остановишь его во второй раз.

Глянул искоса: дочь стискивает копье в пальцах, Арес за дротик держится… ну конечно, с чего бы им отцовских советов слушать, тут Мудрость и Война на пару.

Спасибо ещё – действительно не пытаются братцу ничем врезать. Потому что врежешь ему, как же – а он пальцы разожмёт.

Потому что он же единственное, что сдерживает сейчас эту гадину, ядовитую тварь.

Он – и вся мощь Олимпа. Нанеси удар, покачни равновесие – такое начнётся, что уже не до Флегр будет. Не до Гигантов. И не до мести матушки-Геи.

Да и чем вообще можно бить?! Чем можно удержать небытие, унять месть, рвущуюся с поводка, остановить древние адамантовые клыки, которым только дай рвануть мир?

Невидимость не спасает от небытия. Даже если я призову шлем… стоит исчезнуть – и Зевс нанесёт удар. Хорошо, если после этого хотя бы шлем останется.

О копьях, стрелах и прочих мелочах и вспоминать бесполезно.

Танат вон это понимает даже слишком хорошо: одной рукой удерживает Гестию, другой стискивает ни к Хаосу не нужный тут факел, потому что – что еще делать-то?! С этим не сразишься. От этого ещё и не сбежишь.

Потому Убийца занят самым нужным делом: думает. Пока я пытаюсь докричаться до брата, пока ступаю по острой кромке новой смертности, пока во рту у меня становится сухо и солоно, отвратительно солоно… пока я пытаюсь играть в старого-себя и договариваться, и торговаться…

Потому что думать я не могу. Перед лицом раскачивается, зловредно ухмыляясь, древнее адамантовое лезвие и на глазах у меня жрёт по крупице моего брата, и мне кажется – я слышу его отчаянный крик – того Зевса, который когда-то хохотал, разливая нам с Посейдоном амброзию, и с азартом рассказывал о том, как охотился на драконов (и на нимф). Который на глазах у меня обращается в адамантий и пыль, в божественные ножны для проклятого, ядовитого времени, в олицетворение мести матушки-Реи («Пейте ту же чашу!»), и я кричу, не открывая рта, только глазами: «Стой же! Борись же! Пусть ты будешь Владыкой, забирай себе золото любых тронов, только не смей превращаться в подголосок отцовского оружия. Я не хочу повторения! Слышишь, я не хочу – чтобы и с моим младшим братом было то же, что со средним, я не хочу, а потому – держи, слышишь?! Слышишь?! Держи, я сейчас придумаю – как удержать еще надежнее, я удержу, мы удержим, брат…»

Но в ответ на меня смотрит холодная, бездумная, насмешливая ненависть: поздно, брат, поздно, я сам… я могу, я вот…

– Что ж ты стоишь?! – это яростный крик Геры. – Ну, давай, попробуй – ударь! Хлебоед! Какой из тебя Владыка – мечик удержать не можешь!

Мелькнула даже стрела – испарилась, растворилась, не долетев до воплощённого Величия. Отлетела, испуганная – прянула куда-то в черные клубящиеся тучи над головой, затерялась в оперении орла в небесах.

Быстрее стрелы мелькнула мысль – Гера что, совсем…

А вслед за этим – короткое прозрение: да нет, не совсем. Просто старая союзница помнит то, о чём ты чуть было не забыл. О том, что у нас есть ещё одно оружие – помимо утонувшего в волнах моря трезубца.

Только вот воспользоваться мы им не успеем.

Я – так уж точно.

Потому что рука Зевса крепнет на рукояти – лишенные кожи и плоти, опалённые дочерна кости. Крепнут, и сжимают ее, стискивают – будто она – часть руки.

И падает на искривлённые, искусанные губы брата легчайшая улыбка – полная юности, радости… безумия.

– Ударить… тебя? Не надейся, сестра. Тебе я сделаю подарок. Царский подарок. Жизнь твоего сына – в том случае, если согласишься быть моей… добровольно. Я не заставляю тебя, не посягаю на очаг. Просто даю выбор. Тебе. И твоему сыну. Цени это, избранница моя: не все тут получат такой выбор.

Почему он еще держит его, – мелькает мысль, не мысль – отчаянный её ошмёток. Как брат еще держит эту тварь, или вернее – что держит самого Зевса? Ненависть?! Мощь Олимпа?! То, что его лицо – всё больше с каждой секундой становится лицом из памяти, тем лицом, в которое я когда-то сказал у подножия Олимпа: «Ты хотел меня видеть…»

Может – всё вместе.

А может – это ты, Аид-невидимка. Связующее звено между ним и Серпом Крона. Они ведь оба жаждут мести тебе – твой брат и оружие, которое твой отец не успел когда-то вынуть из ножен.

И значит, чтобы разорвать эту связь – нужно просто…

Нет, – кричало что-то внутри, пока я упирался взглядом в ядовитую гадину. Пока вставал напротив брата и делал приглашающий жест – ну же, давай!

Нет-нет-нет, стой, не смей, не надо больше, я не хочу, я не желаю больше, ты же так недавно решил, что ты удержишься, не смей, не нужно…

Прости меня, Ойтис-огородник, чей смертный крик я слышу там, в груди. Чья седина теперь проглядывает в моих волосах. Чья кровь делает солёными губы.

Очень может быть – мне на роду написано так вот: малой ценой.

Прости, Персефона – хорошо, что тебя нет здесь теперь. Ты бы, наверное, не выдержала – если бы во второй раз.

Может, лучше было бы, если бы вы не вернули меня несколько часов назад, разломав меч Таната: тогда я ушел бы как смертный, а не как бог, который теряет бессмертие по капле, которому под ноги подкатывается отвратительно острая грань смертности – и трудно дышать, и знаешь, что сейчас у тебя будут отбирать последнее…

– На колени, – сказал Зевс, и адамантовая гадина в его руке качнулась вправо-влево, показалось даже – язычком затрепетала. – А то я ударю по твоей дочери.

Мёртвое молчание – вязкое, как те самые, незабываемые ледяные воды, которые еще долго будут приходить в снах. Хорошо, что их больше не будет. Хорошо, что будет быстрее.

Серый прах пристаёт к коленям, во рту – кровь напополам с полынью: горечь и соль, и грань слишком близка, извивается, касается, щекочет…

И в глазах у Зевса – мучительный вопрос: ну, как тебе, невидимка? Как тебе – чувствовать себя побеждённым?

Не знаю, брат. Моей нити нет там, в сером доме у Мойр. Перерезана несколько часов назад, так что они, наверное, ее даже не видят. Я не знаю – каково это: быть побежденным.

Зато я недавно узнал, как можно – умирать.

А вот тебе – как? Как тебе быть марионеткой мести нашей дорогой матушки? Каково – когда ты лишь рука для нанесения удара?

Я бы, наверное, сказал тебе перед прощанием что-нибудь, да шелуха слов основательно с меня ссыпалась – вот, могу только смотреть. Увидимся по ту сторону – не знаю, где, наверное, в Великом Ничто – что-то мне подсказывает, что ты здесь тоже не задержишься, Владыка Олимпа.

Остальные как-то растворились, смазались. Остались будто отсечёнными там, за гранью – и мы с тобой здесь наедине, брат. Посреди берега, покрытого не песком – пылью, которой опасается касаться немое море.

И вокруг нас свернулась невидимая змея – кусает собственный хвост. Ловушка Крона, которую ты невольно создал, бездумно вычертив этот вечный круг клинком. Брат на брата, сын на отца – кипит в крови клеймо, от которого не избавишься.

Наверное, ты прав, и всё неправильно началось. Может, если бы я не вмешался тогда, с Тифоном – не взял бы трон у тебя из-под носа… может, всё лучше закончилось бы.

И потому мои губы шевелятся, произнося последнее – «Прости меня».

И вижу только по движению твоих губ – знакомое имя… Ананка.

Но не слышу.

Всё забивает последний миг смертной тишины.

И в тишину не может проникнуть ничто – ни крик, ни плач, ни зов…

Только, может быть, разве что музыка.

Пролилась неожиданно. Сразу отовсюду: дождём – из-под небес, приливной волной – из моря, родником – из-под земли. Брызнула в похолодевшее лицо, дунула свежей ободняющей мелодией: радуйся! Радуйся, радуйся…

Радуйся, папа.

Музыка взметнула серую пыль, вздёрнула меня на ноги и заставила сделать вздох. И гадина, свернувшаяся вокруг – невидимая, отсекающая от остальных ловушка времени – разомкнула кольца, пропустила отрывистый, задохнувшийся крик Геры: «Не надо!!». Потом крик скомкался, отрезался, потонул в звонком разливе кифары, и в сером мареве стала видна фигура музыканта.

Будто соткавшаяся из музыки – или из воды.

Не знаю, хотел ли ты меня теперь видеть, папа, – сказала музыка чуть виновато. Но я не мог не прийти. Думаю, ты это понимаешь лучше меня.

Я не сказал музыке в ответ ничего. Только взглянул – в бесконечное, бескрайнее море глаз (решимости – до краёв), где не плескалось ни капли страха.

И понял, что уговаривать бесполезно – ибо нельзя уговорить музыку и море. Легче переломить меч смерти во второй раз. Легче переписать Судьбу.

А Зевс смеялся. Непринуждённым, почти прежним смехом. Глядя на гибкого юношу напротив себя: мокрые кудри рассыпались по смуглым плечам, полощется гиматий цвета морской волны, в руках трепещет струнами кифара… Глядя на то, как изгибается кифара в руках юного музыканта – и делается луком.

Смеялся и качал головой укоризненно – мол, брат-брат, вот почему с тобой всегда всё так неправильно получается?! Я, понимаешь ли, свою Судьбу убил – я же тебе сказал! Вот оно лежит в пыли, Клеймо Кронида. Которое Аполлон. Вот остатки его кифары, вот – мое сбывшееся, обращенное в прах пророчество!

Так какого, спрашивается, сюда еще и этот мальчишка приперся, не по правилам играет?! Сказал бы ты ему…

Ага, покивал я, медленно отходя подальше, подальше. Ты вот ему сам – попробуй, скажи. Я уже его музыки наслушался. И вообще, не знаю, как там у тебя дела с детьми, братец, только вот мои – как на подбор упрямые.

И с правилами и пророчествами у них какие-то нелады. Даже и не знаю, в кого.

Надо отдать Зевсу должное – он попытался.

– Кифаред… – погрозил ему серпом. – Это не твоя судьба, Кифаред!

Музыкант (лучник?!) в ответ прищурился. И усмехнулся углом губ – знакомой такой усмешкой, у одного пастушка видал, на Крите ещё…

– Да, – сказал тихо. – Это моё решение.

И разжал пальцы.

Взвизгнуло испуганно и яростно древнее адамантовое лезвие: почему разжал?! Зачем пальцы?! Ты – лучник! Ты же должен сейчас – стрелу из колчана, потом на тетиву…

Чтобы мы успели ударить. Чтобы я успел…

Блеснула серебряным бликом молния – подарок пастушка нереиде в благодарность за ночи. Стрела, для которой не нужны луки и колчаны. Позови – явится.

Та самая, которую я оставил сыну.

Игрушечная стрелка – куда там произведению Циклопов против воплощённой мести матери-Геи! Лезвие заскрежетало-заусмехалось: сейчас… в пыль… как только столкновение…

Стрелка упала в пыль – не вынесла даже быть поблизости от небытия, заключённого в древний адамантий.

Потом щербатая усмешка замерла. Довольный скрежет захлебнулся.

И непобедимый Серп Времени полетел в пыль следом за молнией – вместе со сжимающей его дочерна истлевшей кистью.

Ифит целился не в махайру – в руку.

Змея кусает собственный хвост – вцепилась, не разорвать. Секунда кажется дольше жизни: успеваешь увидеть всё, услышать всё, всё почувствовать. Зевс – рот открыт в безмолвном, но истошном вопле боли и ярости. Ифит – полон решимости закончить, заслонить, защитить, и лук вновь выгибается, становясь кифарой, сейчас обрушится вслед музыка… и за стеклистым, изломанным маревом – будто жилы хрусталя – мечутся фигуры: одна, с золотистыми волосами, ломает руки – наверное, Гера…

Фигур сейчас не будет. И змеи – преграды, ловушки, которую невольно поставил Зевс – сейчас не будет, и острова Коркира, и много чего ещё…

Потому что в пыль летит ядовитая гадина, которую не удержали. Разъярённая. Настроенная только – жрать.

Обращать в прах, пыль, бездну.

Сейчас коснётся земли – резанёт наотмашь, чтобы – вся и всё…

И некому схватить ее за хвост.

Мгновение – чаша, до отказа налитая событиями. Вижу – как движется адамантовое щербатое лезвие вниз, как распахивает крылья гневный орёл в поднебесье, слышу – раскат грома, и хихиканье в Тартаре старой сволочи, давно не подававшей голос: «Его могу удержать только я, как тебе такое?!»

Мне такое – никак. Я тут вообще другим делом занят. Например – вытягиваю из воздуха легкий, серебристый шлем, пришедший на зов. Махом нахлобучиваю его на голову.

Ты хотел, чтобы я исчез, братец? Вот, пропадаю.

Хотел, чтобы я с Серпом Крона познакомился?

Вот и сведем знакомство.

Сводим.

Отчаянно и страшно. Пальцы невидимки – намертво вцепляются в истертую рукоять – ту самую, на которой только что истлели остатки пальцев Зевса. Она обжигает холодом, эта рукоять, и время вздыбливается и бесится: ты не можешь меня удержать, жалкий…

Но я держу – вцепляюсь и держу, рывком тащу взбешенное время на место, в предназначенные ему ножны, и цежу ему в отсутствующую рожу: «Я победил твоего прежнего господина, ясно тебе?!»

Время – водоворот, затягивает и тащит. Мелькает всё наперекосяк, вперемешку: взвивается медный вихрь волос Коры, и надрывается младенец в колыбельке – тебя свергнет сын – и смотрит мертвыми глазами отрубленная голова Посейдона. И фигура на остром уступе протягивает дрожащие руки, развеваются поседевшие волосы, крик летит в гневное небо.

Веки прикрыты, вот только они же невидимы – и время щемится под них, мелькает бесконечной вереницей образов –взвивается бич, полосуя спину Геры, рассыпаются под пальцами серебристые волосы Левки, и из выгоревшей до пепла земли Флегр до небес поднимаются новые всходы – Гиганты, идут – Олимп будто яблочки околачивать…

Прошлое свилось змеей – вокруг него обвивается будущее. Раскрывают пасти, кусают друг друга, вот-вот задушат кольцами затесавшееся между ними настоящее.

Настоящее: распахнувший гневные крылья орёл в поднебесье. Косматая мощь. И трезубец в руке Владыки Олимпа – второй руке, бестрепетной и твёрдой.

И воздух трепещет от хищного клёкота птицы, в котором – чистая ненависть.

Настоящее: тонкие пальцы на серебряных струнах, и бездонное море плещет из глаз, и музыка изливается на измученный берег, захлёстывает своего музыканта до колен, до щиколоток, поднимается выше самых высоких гор – и распахивает собственные крылья, и становится прочнее щита, летит – острее стрел.

И воздух дрожит от соприкосновения с любовью, которая затапливает берег вместо немого, безучастного, боязливого моря. Которая делается морем сама. Которая не умеет промахиваться, не умеет уклоняться, не умеет бежать.

Любовь и ненависть столкнулись в небесах.

Змея кусает собственный хвост. Мощь Олимпа – против песни. Старая мелодия «Я море… ты – скалы…» на новый лад: «Ты – море… я скалы… Ибо разве не разбивается ненависть о любовь? Разве не скалами мы становимся, когда нам есть, что защищать? Мне есть, что защищать, о Владыка Олимпа. Я выстою. Я… я удержу…»

Я удержу, – повторяю я невидимыми губами. И веду свой собственный бой – со взбесившимся временем, которое рвется и рвется из моих рук – обращать в прах.

И поток секунд обращается – ледяным холодом Стикса, но я только сжимаю ладонь крепче, вцепляюсь и прорастаю в древнюю рукоять всем своим… смыслом? Миром…

Прошлое встаёт из закромов памяти – неумолимое. Титаны, и кривая усмешка отца, и какой-то бунт во дворце, где я убивал в спину. Поддашься, дрогнешь пальцами – прошлое рухнет на землю, подомнёт тушей, и земля станет вечным прошлым – Хаосом без конца и края, когда не было ничего и никого…

Будущее движется навстречу – вот-вот головой небо заденет. Мстительное, грозное будущее с Флегр. Злобится, кричит: «Эй, плесень!!!» И стоит отпустить, упустить – и будущее наступит тут же: выжжет землю, откроет врата Тартара, отравит ядом мести, и будет – только мягкий серый прах, как здесь…

В почти задавленном настоящем.

Где Афина и Арес пытаются пробиться через стеклистое марево – сгущенное время – туда, где идёт бой… Где Убийца опустил руки – одну просто так, а вторую на плечо Гестии. «Нельзя вмешиваться». Правильно, правильно, Убийца, лучше не лезьте и скажите это стоящей на коленях Гере – нельзя вмешиваться, потому что это хуже, чем попасть между жерновами…

Потому что жерновов обычно – два. А здесь – три. Три боя.

Будущее схватилось с прошлым – желает перетереть в порошок настоящее.

Я схватился с Серпом Крона. Или может – за Серп Крона. Желаю… ничего не желаю. Просто держу, пока эта тварь пытается спалить меня изнутри.

Ненависть стоит против любви. У ненависти пока получается лучше – потому что крылья орла велики и могучи, потому что их потоки рассеивают, развеивают мелодии, и яростный клекот глушит серебристые звуки кифары… ненависти слишком много – выплёскивается во взгляде, в крике и травит, пачкает светлые волны музыки, которые поднимаются вокруг.

А пальцы кифареда – слабеют, вот-вот собьются, и гибкий музыкант едва стоит против ураганного ветра с неба. Очень трудно спорить с тем, кто по-настоящему считает себя Владыкой Олимпа – и кто вцепился в своё владычество, как один подземный царь сейчас – в Серп Крона.

Всё же море в ярости может иногда разбивать и топить скалы.

И потому юный кифаред выливает в воздух уже не музыку – просто самого себя, выплёскивает до края собственную сущность, и в переливчатый звон струн начинают просачиваться траурные ноты.

Я удержу, – слышится мне там. – Удержу, сколько надо. Слышишь, папа? Ты скажи ей, чтобы она меня простила. А я… а я удержу.

Я дам тебе время, папа.

Просто немного своего времени. Оно теперь тебе очень нужно.

Мне очень нужно время, сын Левки. Потому что то, которое у меня в руках – не желает подчиняться, и миги растягиваются в бесконечность ослепительной боли, и оно вопит: «Пусти, ничтожество, пусти!!», и старается хватануть клыками, ошалелое. И я чувствую, что скоро не будет невидимости, потому что трещины змеями расползаются по светлому металлу шлема. Потому что воплощению мести Матери-Геи очень хочется взять свою судьбу… нет, у чудовищ ее быть не может…

Значит, выполнить предназначение.

Уничтожать. Доказывать, что есть только – небытие, только адамантовые клыки, а остальное – прах. И под моими пальцами рыдает и смеется безумное Небо, лишенное плодородия: «Что ты сделала, моя жена, что ты сделала, неужели не понимаешь, что эта тварь может убить даже…»

Ты не понимала, – шепчу солёными от смертности губами в вихрь секунд. Той, которая ждет меня там, на Крите – яблоки морщинистыми руками по земле раскладывает. Ты не понимала – что за предназначение ты дала той твари, которую породила. А отец вот понял. Наверное, потому со мной заговорила та, из-за плеч, голоса которой я больше не услышу.

И мать поняла тоже. Просто вложила Серп не в ту руку.

Как это – не в ту руку, возмущается Серп под ладонью (и мне кажется – где-то я слышу жалобное взвизгивание чёрного пса, который тоже старается удержать время). В ту самую руку! В руку ненависти. В руку, которая нанесёт нужный удар – по тебе, потому что ты – ее любимчик, и все наконец станет правильно, наконец разомкнётся проклятый круг…

Змея, кусает собственный хвост – наверное, это больно…

Когда я смеюсь – змеяот изумления, начинает разжимать челюсти. И ядовитая гадина в пальцах – перестаёт извиваться и жалить роем раскалённых мгновений.

Ты не можешь хотеть того же, Кронид, – шипит слабо. – Ты же любимчик, щит, который она сковала, чтобы защититься… от него…

Защититься от меня.

Я не щит, – звучит в моем ответном смехе. Я лучник. Я учился не защищать: не промахиваться.

И как может быть ее щитом тот, у кого её теперь нет?!

Прошлое подкатывается под обожжённую ладонь – гладкое, холодное, твёрдое. То недавнее прошлое, в котором – истошный крик Мойр, и чей-то трещащий свиток…

И будущее в страхе бежит от такого прошлого, теряя по пути сандалии. Бежит – в неизвестность.

Я не любимчик, – шепчу я. У меня для этого слишком неправильно всё началось. И теперь вот я…

Я – это скалы? – спрашивает мелодия из настоящего. Оттуда, где любовь бьётся с ненавистью, переплетается с ней, как прошлое и будущее, и кажется, что они – одно…

Я – это море?

Я – это… ты?!

Одно.

Прошлое отступает – наверное, отлив начался. Уходит, тревожно оглядываясь, будущее: ну его, пожалуй, невидимку!

Рукоять не жжет больше ладонь: так, теплится виновато…

Наверное, это слишком страшное настоящее, чтобы его уничтожать.

Слишком… страшные… строки.

Я лежу на мягкой, серой пыли, опустошенный и выпитый до дна, сполна использовавший время, которое мне дали. Ладонь – стиснута, не разжимается на страшном оружии, непобедимом Серпе Крона – обычной махайре со странным предназначением.

Не могу разжать пальцы. Ибо мы – одно.

Вокруг гаснут последние всплески мелодии: я держал, сколько мог.

Прости меня, папа.

Я надеюсь, я дал тебе время.

Ты дал мне время, сын, – силюсь я ответить сквозь боль и невидимость, и всё пытаюсь рассмотреть тонкую фигуру музыканта, над которой вот-вот сомкнутся ураганные крылья орла – Мощь Олимпа. Ты дал мне время. Ты молодец. Ты удержал.

Только вот я не могу прийти к тебе на помощь, ибо это – не мое предназначение.

Ибо оружие, которое у меня в руке – предназначено только для одного.

А кроме него мне бить нечем.

Тихий, прощальный звон – это одна за другой рвутся серебряные струны. Шепчут на прощание: прости, прости, прости…

А Зевс Однорукий, Зевс Победитель, Зевс Владыка Неба – смеётся прежним смехом. Заливистым и ликующим.

Перед последним ударом по едва различимой за ураганными вихрями фигуре.

– Ну что, морской?! Теперь понял, что значит – гнев Владыки?! Чем будешь бить, морской?!

Трезубец рассекает воздух радостной вспышкой – высветляет лицо брата, полное упоения битвы. Озаряет лицо противника: бледное, строгое лицо кифареда с плотно стиснутыми губами – чёрные кудри летят по ветру, темнеют бирюзовые глаза – будто море в грозу…

А за плечами у юноши дыбом выгибается морская волна. Шипит, как разъярённая кошка, кидается вперёд, принимая на себя удар неба, и расплёскивается пеной.

Волны приходят, и заключают фигуру юноши в бережные, любовные объятия, облекают в царские бирюзовые одежды и поднимают на себе, чтобы он мог стоять лицом к лицу с Величием. Море помнит – как Величие однажды бросило его и сбежало. Как трусливо отдало трон.

Море ничего не забывает. Особенно – любви. И звенит, и светится серебром, и несёт на себе тополиные листья, упавшие в бегущий к морю ручей. Море щедро отдаёт потонувшие в нём песни, и воды – ковкое серебро – готовы переплавиться во что угодно: в щит… в новую кифару… в лук.

Во что угодно – для морского. Для своего морского. С которым оно – одно.

Для нового морского Владыки, идущего в трудный путь – против неба.

«Вор!» – кричит, надрываясь, Зевс, и орёл в небесах выставляет когти и исступлённо рвёт поднимающиеся к небу волны. Тучи и волны переплетаются, перевиваются, как незадолго до того – прошлое и будущее.

И из водного вихря рождается, выплетается дикий жеребец – олицетворение моря, такое же, как орёл – для неба и пёс – для подземного мира. Взлетает пенная грива, вздымаются копыта – напротив крыльев, летит по ветру хвост – бурунами…

Небо – за яростно сияющей фигурой Владыки с трезубцем в руке. Море – за спиной юного кифареда, у которого больше нет оружия.

И чёрный пёс где-то тут же, поблизости, сидит, порыкивает весело над своим хозяином. Башкой весело качает в сторону сцепившихся в смертной схватке моря и неба: дураки, да?! Совсем дураки, да?! Бездарно дерутся?!

– Бездарно… дерутся, – соглашается хозяин, чуть шевеля губами.

Чёрный пёс и его хозяин уже знают – кто проиграл эту схватку. Еще до того, как она началась.

– Бездарно дерёшься, – шепчут губы Убийцы там, за пределом битвы неба и воды.

– Почему бездарно, – бездумно спрашивают губы измученной Геры, сердце которой сейчас – в этой битве.

– Потому что результат известен заранее.

Потому что стеклистое марево, ловушка Крона, через которую ничто не могло пробиться – теперь исчезло. Потому что Серп Крона теперь лежит спокойно и безмятежно – в руке нового хозяина.

Пытается делать вид, что он тут ни при чем.

Потому что ничто не мешает мне теперь шептать чёрному псу – можно…

И мой шёпот слышит то, что должно.

Та, что должна.

«Чем будешь бить, морской?!» – кричит Зевс, заливаясь безумным хохотом, и удар трезубца подсекает ноги вставшему на дыбы коню. Небо вцепляется в море – когтями, бьёт его крыльями вихрей, терзает клювом двузубца. Схватилось – с предвечным врагом, которого сейчас развеет, разобьёт, раздавит…

«Что у тебя за оружие, морской?!» – слышится в истошном хохоте неба, которое валится на остров. Хохот колеблет землю. Заставляет упасть на нее волны – жалобно прижаться к ногам своего хрупкого Владыки.

Нет.

К незыблемо стоящей посреди моря скале.

Мрак мокрых волос кипит в воздухе. Глаза больше не бирюзовы – черны по-штормовому, и Зевс начинает кричать, когда вглядывается в эту черноту. За ней – ненавистное сходство («Брат!! Вор!!»), за ней – сбывшееся пророчество и оживший смысл.

За ней – ответ.

Слетающий с чуть приоткрывшихся, юношеских губ. Названием самого страшного оружия. Взятого в час надобности.

– Клятва.

И волны моря, кипящие на островке, – оборачиваются чёрными, ледяными, пришедшими из моего мира водами.

Клятвой, о которой Зевс благополучно забыл в сражении – ибо разве могут существовать клятвы для Владыки, который совладал с Серпом Крона?!

Я закрываю глаза, чтобы не видеть – как это было со стороны. Чтобы не касаться опять ледяного, прорастающего в душу холода. Слышу только крик Зевса: «Я не причинил тебе вреда!» – жалкую попытку оправдаться.

Ифит молчит, но ответ выплывает откуда-то… из мира, из памяти… из меня.

«Я и мир – одно. Причинишь вред мне – причинишь ему… Причинишь вред ему…»

Так вот – наоборот это тоже работает.

Кажется, я даже опять кричу. Не в силах оторваться от Серпа Крона – я готов сейчас им заслониться от стылого, вязкого правосудия, которое пришло за братом. Только бы не слышать, не помнить, не чувствовать: «Ты знал, что влечет за собой нарушение клятвы». Только бы… не опять…

Я кричу, и мой вопль смешивается с отчаянным, пронзительным клёкотом орла, и с шумом морских волн, и с отдалённым голосом второго брата: «Вор! Лжец! Обман…»

Я кричу и знаю, что Владыка Неба сражается с тем, что нельзя победить. Бездарно дерется. И еще миг – и я встану на его сторону, потому что я знаю – как это, потому что это слишком… слишком…

Но когда я осмеливаюсь вздохнуть и открываю глаза, и напрягаю пальцы на рукояти клинка – поздно.

В грудь вливается воздух, не стылые воды.

Под ногами – жидкое месиво: пыль напополам с морскими волнами.

Орла в небесах больше нет – так, тучи собрались, толкутся недоуменно – овцы без пастуха…

Мне помогает подняться сильная рука Ареса.

С другой стороны поддерживает Афина – осторожно, стараясь не касаться древнего, истёртого лезвия. Спрашивает:

– Как ты его остановил, Литос?

– Догово… договорился, – выдавливаю я в ответ. И кашляю, пытаясь осмотреться – что пропустил?

Гестия тихо плачет – опустилась в пыль. Оплакивает участь брата, которого так и не получилось согреть. Рядом стоит хмурый Убийца, и во взгляде у него – отсюда видно – предвидение.

«Допрыгались, Кронид, – говорит взгляд. – У вас теперь нет половины армий. Твой брат – в Стиксе. Как ты думаешь, скоро ли Гиганты восстанут с Флегр?»