Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 344 страниц)

Глава 2

– Очень интересно, – усмехнувшись, заявил Вернер. – Вдвое дешевле изумрудного катализатора и работает не хуже… Единственное, чего я не могу понять, зачем тебе продавать мне своё удобрение в два раза дешевле?

Этого стоило ожидать. Богатый землевладелец искал подвох в моём предложении. Вернер был предельно расчётливым и хитрым человеком, что неизбежно сказывалось на его восприятии мира.

Если бы ему в руки попало удобрение, которое не уступает по свойствам изумрудному катализатору, то он вряд ли стал бы продавать его соседям за полцены.

– Оно работает лучше, чем имперское удобрение, – поправил я. – Мы все сидим в одной лодке, Юлиан. Если моё предположение верно, то фронтир ожидает такая же участь, как и центральный округ, если мы не прекратим использовать изумрудный катализатор.

Вернер выпрямился, отряхнул ладони и пристально посмотрел мне в глаза.

– А знаешь, что я думаю по этому поводу, Мейер? – Он заложил руки за спину. – Мне кажется, что ты меня за дурака держишь.

– С чего бы это? – переспросил я.

– Всё! Хватит! – насупившись, приказал Вернер. – Ты просто тратишь моё время. Предлагаешь мне удобрение, о свойствах которого можно только догадываться. Ты уже отправил его на регистрацию в Земельное бюро? А что насчёт количества этого удобрения? Два мешка? Мне этого не хватит. У меня в Остроге-на-Выселках есть надёжный поставщик, который продаёт мне изумрудный катализатор со скидкой. Ты мне предлагаешь кота в мешке. А я, значит, должен сидеть и ждать, когда ты мне это добро подвозить будешь? Да ещё и на поставках твоих сидеть, как рыба на крючке?

Да, Вернер верно отметил, что у меня вряд ли хватило бы человеческих ресурсов, чтобы обеспечить его поля удобрением из торфа. Но ведь он мог бы спокойно пойти на компромисс, предоставить мне рабочих.

Юлиан просто не хотел меня слушать. Пока он своими глазами не увидит, что изумрудный катализатор сделает с землёй, разговор не будет иметь смысла. Только будет уже поздно, потому что регионарный узел живки просто погибнет от истощения.

– Это выгодная сделка, – я старался говорить ровно. – Мы можем договориться о цене, о сотрудничестве. Что ты будешь делать, если вся земля в округе просто умрёт?

– Выгодная для тебя, – отрезал Вернер. – Ты нашёл, на чём нажиться. Покупаешь у Бреннера торф за бесценок, стал делать из него удобрение и решил меня доить. А Густав про это знает? Сегодня половина цены, а как я на твой торф пересяду – так ты цену и повысишь. Не нужно принимать меня за идиота, Войцех. В твоём предложении слишком много нюансов, которые могут обойтись мне в очень крупную сумму.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь.

– Не перебивай. Способ твой я разгадаю. Не сегодня, так завтра. Найму толкового человека, разберёмся. А торф с болота… – он ехидно усмехнулся. – Болото-то принадлежит Бреннеру. С Густавом я сам договорюсь о покупке торфа без посредников. Зачем мне тебе процент отстёгивать, если я могу всё сделать самостоятельно.

Вот тут он меня достал по-настоящему. Всё продумал, сволочь. Только он даже не осознаёт, что у него ничего не получится сделать. Секрет изготовления этого удобрения я узнал от системы. А если «светлые» умы столицы придумали такое «замечательное удобрение», как изумрудный катализатор, то что у них получится сделать с этим торфом?

– Желаю тебе удачи в твоих начинаниях! – сухо ответил я. – Только когда свою землю сожжёшь изумрудным катализатором, даже не думай приходить ко мне за помощью.

– Ничего себе! – Вернер аж опешил от моего ответа. – Ты слишком высокого мнения о себе, хотя вообще ни чёрта не понимаешь в жизни! Я договорюсь с Бреннером, и удобрение выйдет мне ещё дешевле, чем ты предлагаешь. Без твоей наценки. А тебе спасибо, конечно, за наводку. Только дальше я как-нибудь без тебя обойдусь.

Я стоял и чувствовал, как весь мой план рассыпался в труху. Он не понял ничего. Вернер решил, что я просто хочу на нём нажиться. И назло, из-за злопамятности, просто не хотел меня слушать.

Этот богатей из столицы изначально был ко мне негативно настроен. Он всеми силами пытался отнять землю у своих соседей, подняв плату рабочим в пять раз. Но я, объединившись с Бреннером и Корном, смог его за это наказать. Его деньги были потрачены впустую.

А тут ещё и недавний случай с разрушением дамбы. Плевать, что пожар мог перекинуться на Преславицу. Это было бы самой настоящей трагедией – множество человеческих жертв, все поля сгорели бы за считаные часы.

Ещё больше в этой ситуации раздражало, что Казимир Корн теперь был на его стороне. Хотя не так давно Юлиан и у него самого пытался отобрать землю. Ведь это он монополизировал всю рабочую силу в Преславице, нарушил закон.

В очередной раз убеждаюсь, что сколько людям добра ни делай – они примут это как должное. А стоит один раз совершить какую-нибудь оплошность, как сразу же станешь врагом на всю жизнь. Корн и Вернер до сих пор не могли простить мне разрушение дамбы. Хотя я спас их хозяйство от значительных убытков!

Перед глазами, словно в ответ на мои мысли, возникло уведомление от системы:

/Внимание. Сделка не заключена./

/Расход живки из регионарного узла продолжается без изменений./

/Прогноз до полного истощения узла живки регионарного значения: 9–14 суток./

/Уточнение: при текущей интенсивности выработки – 11 суток 6 часов./

Я развернулся и, не удостоив Вернера прощанием, зашагал к телеге.

Кобыла лениво щипала траву у ограды. Два мешка торфяного удобрения так и остались лежать в кузове.

Сев на телегу, я дёрнул вожжи, развернул повозку и покатил прочь от земель Вернера, стараясь не оглядываться на ровные ряды его пшеницы, которой оставалось стоять зелёной совсем недолго.

Дорога к дому шла через Преславицу. Перед глазами проплывали дома местных жителей, почти у каждого был свой маленький огород. Где-то мычала корова, ругались бабы у колодца. Обычная деревенская жизнь текла своим чередом, и никто из этих людей понятия не имел, что земля под их ногами доживает последние дни.

Я гнал кобылу и думал о разговоре с Вернером. Где я оступился? Может, зря начал с цены? Надо было сначала войти в доверие, подружиться, а уж потом… Только вот дружбу за одиннадцать дней не построишь. Тем более с человеком, который меня на дух не переносит.

В том-то и беда. Вернер видел во мне врага. Того, кто расстроил его планы с рабочими. Затопленная дамба тоже встала ему костью в горле. И теперь, что бы я ни предложил, он видел в этом только одно – очередную попытку его обвести. Хоть за деньги, хоть даром – всё одно подвох.

Самое паршивое, что переубедить его словами я не мог. Ну что я ему скажу? «Юлиан, в лесу умирает регионарный узел живки»? Тут нужны веские доказательства.

Я уже представил, как всё будет. Вернер продолжит сыпать имперское удобрение мешок за мешком. У него земель глазом не окинешь, десятки наделов размером с мой, и все он катализатором удобряет, чтобы извлечь максимальную прибыль.

Дуб-узел засохнет, и вот тогда начнётся настоящий кошмар.

Сначала люди ничего не заметят. Ну, подумаешь, всходы стали плохо расти. Зерна стало не так много. Спишут на какую-нибудь косвенную причину, а Вернер удвоит дозу катализатора.

Если возникла такая проблема, значит, надо обработать землю ещё сильнее. И тем самым Вернер лишь ускорит конец, выжигая из почвы последние остатки жизненной эссенции. Как пиявка, что сосёт кровь из давно остывшего тела.

Весь фронтир постигнет такая же беда, как и центральный округ. Земля, на которой сотни семей строили дома, растили детей, рассчитывали прожить жизнь и оставить хозяйство внукам.

Куда они пойдут, когда земля перестанет давать урожай? Обратно на запад, в центральный округ, откуда бежали от голода? Империя, сама того не ведая, убивала собственную землю, гоняя людей всё дальше на окраины, как саранча перебирается с поля на поле, оставляя за собой только бесплодную пустошь.

И ведь никто наверху этого до сих пор понять не смог. Или не хотел видеть. «Светлые умы» столицы придумали чудо-удобрение, отчитались, получили награды и звания. А то, что оно медленно убивает саму почву, никого особо и не волновало.

И моей семьи эта проблема тоже коснётся. Все мои труды пойдут коту под хвост. Я стиснул вожжи так, что костяшки побелели.

Нет. Так просто я не сдамся. Пусть Вернер упёрся рогом, но свет клином на нём не сошёлся. Есть другие землевладельцы, граф… В конце концов, сам дуб, который зачем-то со мной заговорил. Должен быть выход из этой ситуации.

Одиннадцать суток и шесть часов. Очень мало времени. Но пока часы тикают, ещё не всё потеряно.

Впереди показалась крыша моего дома. Кобыла поняла, что мы возвращаемся домой, и прибавила шагу. А я лихорадочно перебирал в голове варианты, как мне выйти из этого замкнутого круга.

Во дворе меня встретил Иржи. Он сидел на перевёрнутом ведре и обстругивал ножом какую-то деревяшку. Завидев телегу, оперся на костыль и встал в полный рост.

Странно, что он решил сесть около калитки. Словно ждал меня. По его хмурому лицу я понял, что разговор предстоит серьёзный.

– Я уже думал, что и не дождусь тебя, Войцех, – шмыгнув носом, сказал Иржи. – Куда ездил?

– В Преславицу, к Вернеру, – ответил я. – Хотел предложить взаимовыгодное сотрудничество.

– Ну как? – спросил он и по моему лицу всё понял без слов. – Отказал, значит.

– К сожалению, да, – я спрыгнул с телеги и кивнул на два мешка в кузове. – Думал, что смогу договориться о продаже своего удобрения, но он упёрся как баран. Готов в два раза больше платить за изумрудный катализатор – лишь бы со мной дел не вести.

– Оно и предсказуемо, если он от помощи в ремонте дамбы отказался, – подытожил Иржи. – Мне нужно с тобой серьёзно поговорить, Войцех.

– Я тебя внимательно слушаю…

– Извини за выходку моей жены. Что с бабы взять? Столько гадостей наговорила, что я хоть сейчас готов уйти. Весь день как дурной себя чувствую, места себе не нахожу.

Пронесло. Я уже думал, что Иржи надумал от меня уйти. А его, оказывается, совесть мучила передо мной, хотя его вины в этом не было.

– Я не держу на твою жену зла, – поспешно ответил я. – Поэтому не надо передо мной извиняться. Все не на шутку перепугались. Не знаешь, как у моей мамы самочувствие?

– Лука показал Элизе, как правильно заваривать травы. Ей стало гораздо лучше через час после целебного отвара. Мокрота стала отходить, и жар исчез, – Иржи, словно предугадав мои мысли, добавил: – Никто больше не заболел и сыпью не покрылся. Вполне возможно, что это вопрос времени.

– Остаётся только надеяться, что проблема обойдёт нас стороной, – я оглядел двор. – А давай водопровод добьём? Сколько там осталось-то?

Иржи оживился. Эту затею мы тянули уже неделю, всё руки не доходили довести её до конца.

– Да считай, всё готово. Трубы, по которым вода пойдёт от колодца, вчера работники доделали. Все необходимые материалы есть – можно и до самого дома протянуть. Часа за три управимся.

– Тогда чего мы ждём?

Работа всегда была мне лучшим лекарством от дурных мыслей. Я засучил рукава, и мы принялись за дело.

Колодец у нас стоял недалеко от дома, на небольшом пригорке. И, самое главное, сам колодец был выше огорода. А значит, вода могла идти самотёком, без всяких хитрых насосов, которых тут, возможно, отродясь не видели.

Трубы были сделаны из выдолбленных стволов. Их кололи вдоль, выбирали сердцевину теслом, пропитывали льняным маслом стенки, которые будут соприкасаться с водой, а потом складывали обратно, обматывали просмолённой пенькой и стягивали железными кольцами.

Работа предстояла кропотливая. Каждое звено надо было уложить в траншею впритык к предыдущему, а стык обмотать пенькой погуще да промазать смолой, чтобы вода не сочилась в землю. Иржи с этим делом управлялся мастерски. А вот его сыновья-близнецы поначалу больше мешали, чем помогали.

– Ну что ты творишь⁈ – прикрикнул Иржи на одного из них. – Пеньку в стык заталкивай, а не сверху мажь. Вот, гляди.

Он взял клочок просмолённой пакли, скрутил жгутом и туго забил в щель между трубами тупым концом ножа. Потом сверху прошёлся кистью со смолой.

– Понял? Теперь ты давай, второй стык.

Близнец засопел, но взялся за дело. Высунул язык от усердия – точь-в-точь как отец, когда что-то мастерил. Второй пацан тем временем подтаскивал новые звенья от навеса, где они сохли после пропитки, и складывал их вдоль траншеи в очередь.

– Держи ровнее, – запыхтел Иржи, укладывая очередное звено в траншею. – Уклон собьём – вода застоится, цвести начнёт.

Я придерживал трубу, пока один из его сыновей подсыпал землю с боков, утрамбовывал. Траншея тянулась от колодца к дому. Близнецы прокопали её вчера, и теперь оставалось дело за малым.

– Эй. – Иржи щёлкнул пальцами перед носом одного из близнецов. – Ты трубу-то держишь или спишь стоя?

– Держу, – поправляя съехавшее звено, буркнул пацан.

К полудню мы дотянули трубу до угла дома. Оставалось поднять на сваях деревянный бак – большую бадью, которую Иржи сколотил из дубовых клёпок, чтобы в ней отстаивалась вода. От бака шли два отвода: один в дом, к кухне, другой на огород, к грядкам.

Бак мы поднимали вчетвером, кряхтя и матерясь. Тяжеленный, зараза. Близнецы придерживали снизу, а мы с Иржи тянули за верёвку, перекинутую через балку навеса. Наконец водрузили на помост, закрепили.

– Ну, – Иржи отёр пот со лба, оставив на нём грязную полосу. – Момент истины. Открываем заслонку у колодца и смотрим, потечёт или мы зря столько времени на это потратили.

Я пошёл к колодцу. Там, где труба уходила в землю, мы поставили простую заслонку – деревянную задвижку. Я взялся за неё, помедлил секунду и потянул.

Внутри трубы глухо забулькало. Вода пошла.

– Иржи! – крикнул я. – Побежала?

– Тихо! – донеслось от дома. – Слушаю… Идёт! Идёт, зараза, потекла!

Я бросил заслонку и побежал к дому. Иржи стоял около тумбы, из которой мы сделали раковину. Он задрал голову, и на лице инженера появилась счастливая улыбка. Из трубы, что торчала над раковиной, полилась вода. Сначала тонкой струйкой, а потом напор увеличился. Она с плеском падала на дно раковины.

– Работает! – Иржи хлопнул меня по плечу так, что я чуть не осел. – Ты понимаешь, работает! Теперь бабам к колодцу с вёдрами даже бегать не придётся! Открыл заслонку – и вода прям на кухне!

На шум вышли из дома. Дети первыми сгрудились у бака, тыкали пальцами, галдели. Кто-то из женщин всплеснул руками, запричитал, что вот же диво дивное, вода сама в дом идёт, без вёдер, без коромысла.

Я стоял в стороне и смотрел, как радуется моя семья простому чуду – воде, что течёт по деревянной трубе. И на душе стало чуть легче. Хоть что-то сегодня вышло по-человечески.

– Теперь на огород пустим, – сказал Иржи, отдышавшись. – Там отвод готов, я вдоль грядок канавки прокопал. Открываешь заслонку – и вода сама по бороздам растекается. Полил весь огород, палец о палец не ударив.

Мы прошли на огород. Иржи открыл вторую задвижку, и вода из бака побежала по отводу, скатилась в главную борозду, а оттуда тонкими струями расползлась по всем грядкам. Она текла, послушно следуя проложенному руслу, огибала кустики, наполняла каждую канавку.

Я смотрел, как вода растекается по огороду, и вдруг меня осенила одна интересная идея.

По руслам.

Вода шла туда, куда мы ей проложили путь. Мы сами прокопали борозды и направили поток от бака к грядкам. Не будь этих труб, вода растеклась бы лужей у бака и без толку впиталась в землю.

Мысль ударила меня, как обухом по голове. Я ведь могу это обернуть в свою пользу!

Глава 3

Живка ведь, как я понимал её, текла по тем же законам, что и вода. Дуб был словно живой колодец, от которого в разные стороны расходились каналы, по которым жизненная эссенция растекалась по всей округе: к моему участку, к полям Вернера, к наделам, хозяева которых и лопаты в землю не втыкали. Узел питал все земли в округе, как этот бак поил все грядки разом.

А что, если русло можно перекрыть?

Я присел на корточки у крайней борозды и запрудил её ладонью. Вода упёрлась в мою руку и вскоре покорно свернула на соседнюю грядку. Вся хитрость свелась к одному движению руки, и поток сам выбрал себе другую дорогу.

Вот оно! Нужно перекрыть Вернеру живку, как воду в борозде. Изумрудный катализатор забирает всю жизненную эссенцию из земли, и, если я перекрою это русло, то сколько бы Юлиан ни сыпал имперского удобрения на поля, тянуть ей станет просто неоткуда.

Вернер просто истощит живку на своём наделе, а у дуба будет время восстановиться от нанесённого вреда. Одиннадцать суток, которые мне дала система на решение этой проблемы, растянутся в месяцы.

Я встал в полный рост, вытер мокрую ладонь о штаны, и радость моя тут же осеклась о простую мысль. А что станет с людьми?

Вернер ведь не в сундук свой урожай складывал. Его обозы шли в центральный округ, туда, где земля перестала давать урожай и где народ пух с голоду. Если я перекрою поток живки для Вернера, его поля перестанут приносить прибыль. Обозы встанут. И где-то за сотни вёрст отсюда кому-то не достанется еды.

Я прошёлся вдоль борозды туда и обратно. Выходило погано с обеих сторон. Оставлю всё как есть, и через одиннадцать суток узел умрёт, а следом умрут и поля Вернера, и мои, и вся округа разом. Тогда обозы встанут уже навсегда, и голод расползётся из одного округа по всем землям империи. Перекрою, и я своими руками отниму хлеб у голодных сейчас, чтобы он был у них потом.

Меньшее зло. Терпеть не могу этих слов, но других у меня не находилось.

Была тут, впрочем, и ещё одна ниточка, за которую цеплялся мой расчёт. Разорится Вернер, и земля его не останется без владельца. Свято место пусто не бывает, на выкупленные наделы сядет новый хозяин. И с новым, глядишь, выйдет разговор, который не вышел со старым.

Предложу ему взаимовыгодное сотрудничество, буду поставлять удобрение из болотного торфа, назову приемлемую цену, и человек, не отравленный старой злобой на меня, сочтёт выгоду быстрее, чем Юлиан. Худой мир с новым соседом всяко лучше доброй ссоры со старым.

Всё это, правда, оставалось гаданием на кофейной гуще, покуда я не разрешил главный вопрос. Как?

Как перекрывают живку? Руку в её русло не сунешь, заслонку из досок не собьёшь. Я умел разговаривать с дубом, худо-бедно, по слову в час, но одно дело спрашивать, и совсем другое дело просить. А уж тем более требовать.

Я отряхнул колени и пошёл к дубу.

Вечерело. Дуб стоял всё такой же поникший, с обвисшей листвой. Я приложил ладонь к коре, закрыл глаза и принялся выводить пальцем знаки, старательно, как первоклассник на грифельной доске.

«Закрыть закат»

Кора под пальцами никак не отреагировала. Ни сияния, ни ответной вязи. Я подождал, посчитал про себя до ста и попытался написать другую команду.

«Не давать закату»

Тишина. Только листья шуршали у меня над головой.

Я попробовал в третий раз, в четвёртый. Просил, приказывал, злился. Составлял слова так и эдак, путался в вязи, начинал заново. Дуб молчал. То ли я коверкал знаки, то ли просил невозможного, то ли этим языком, как говорила мать Руфь, вправду только спрашивают, а на просьбы он глух.

Под конец я вывел простое, короткое слово, какое сумел написать чисто, ни разу не сбившись.

«Как?»

И на этот раз кора отозвалась. Сквозь веки пробилось слабое жёлтое свечение, я открыл глаза, и по стволу поплыла вязь, медленная, корявая, всё тем же терпеливым детским почерком.

Я вглядывался в неё до рези в глазах и не понимал ни знака. Символы были незнакомые, из тех дальних страниц, до которых мы с матерью Руфь так и не добрались. Вязь подержалась на коре, потускнела и исчезла.

Я стоял перед деревом, как двоечник перед доской. Ответ мне дали. Прочитать его я не смог.

Домой я вернулся уже ночью, зажёг лучину и снял с полки книгу. Ту самую, по которой мать Руфь учила меня складывать доимперские знаки в слова. Я устроился у стола, придвинул свет поближе и принялся листать.

Страницы шли знакомые, я мог спокойно их прочитать и уловить примерный смысл написанного: травы с подписями, столбцы знаков, от которых у меня в своё время пухла голова. То ли молитвы, то ли песни, мать Руфь и сама затруднялась их назвать. Я листал дальше, вглубь, туда, куда мы на уроках ещё не успели добраться, и читать это было труднее, так как слова были гораздо сложнее и вязь мельче.

И на одном развороте я замер.

Во всю страницу раскинулось дерево, и я сразу понял, что гляжу на чертёж, как у Иржи на его схемах. От ствола в стороны разбегались линии, и каждая тянулась к своему кружку, а кружки те были разбросаны по странице, словно деревни на карте. Одни нарисованы жирно, с нажимом. Другие заштрихованы частой сеткой. Третьи обведены двойной чертой, и подле каждого теснились столбики мелких знаков.

Я повёл пальцем от ствола по линиям, ведущим вниз. Вот крупная точка недалеко от дерева, обведённая двойной чертой. Если дерево было узлом, а я нутром чуял, что узлом, то эта точка ложилась ровно туда, где стоял мой участок. Вот россыпь точек помельче, сбитая в кучу, как дворы в деревне, и штриховка на них густая. Преславица, чем не она? А вот линия уходила к самому краю страницы, в угол, где пергамент потемнел от старости, и там кружок был перечёркнут крестом.

Перечёркнут. Кто-то когда-то взял и перечеркнул целое русло.

Я откинулся на лавке и протёр глаза. Выходило, что не я первый до этого додумался. Старики, что писали эту книгу, умели не только спрашивать у деревьев. Они рисовали русла живки и, судя по этому кресту, умели их закрывать. Была где-то в этих их способностях обращаться с жизненной эссенцией своя заслонка или некий «стоп-кран», за который можно взяться и повернуть.

Только где он и как за него браться, я толком разобрать не мог. Столбики знаков около кружков дразнили меня знакомыми буквами в незнакомых словах. Что-то я разбирал через пятое на десятое. Ещё слово, похожее на «перекрёсток» или «развилку». Остальное расплывалось в темноте моего невежества, как дно в мутной воде.

Я сидел над книгой, водил пальцем по линиям и чувствовал себя человеком, которому дали в руки ключ, не сказав, где дверь. Ответ лежал передо мной на пергаменте. Между мной и им стояли только знаки, которых я не знал.

Пока что не знал.

Я загнул уголок страницы, закрыл книгу и придавил ладонью крышку переплёта. Мать Руфь разберёт, что тут написано, я в это верил. А одиннадцать моих суток, к слову, уже стали десятью.

Утром я запряг кобылу ещё до того, как Беатрис поставила кашу вариться в печи. Книга лежала у меня за пазухой, завёрнутая в чистую холстину, и углом переплёта давила мне в рёбра на каждой колдобине. Тянуть было некуда. Сам я в этих знаках мог копаться неделю и ни в чём толком не разобраться.

На въезде в Преславицу мне пришлось встать к обочине.

Навстречу мне шли обозы. Одна повозка, за ней другая, словно конца им не было. Телеги шли открытые, гружённые с верхом, и в каждой лежали мешки, туго набитые, перетянутые бечевой.

Я прищурился и глянул на ближайшую телегу «Взором Фермера».

/Зерно пшеницы. Урожай текущего сезона./

/Насыщенность живкой: низкая./

/Происхождение: поля землевладельца Юлиана Вернера./

Я перевёл взгляд с мешков на поля за деревней, и мне стало дурно. Зерно, выращенное на катализаторе, выходило из земли пустым, как вылущенный орех. Вес есть, сытости нет. А живку, что должна была остаться в колосе, имперское удобрение высушило досуха, всё ушло в рост.

Я бы понял, если бы Вернер делал всё по уму, а у него выходила одна работа напоказ. Вырастить картошку гораздо проще, чем пшеницу. Нет необходимости внимательно следить за показателями роста, а вот со злаковыми нужно учитывать много тонкостей.

В итоге с этого зерна, которое Вернер привезёт в центральный округ, не будет никакого толку, потому что питательной ценности в нём нет. И он ещё со мной спорил с умным видом. Идиот!

Очередь из обозов всё тянулась. Я насчитал одиннадцать телег, сбился, начал заново. При Гулосе такого не бывало. Этот боров умел только кошмарить местное население, а до самой земли у него руки и не доходили. Вернер старался извлечь из этой земли наибольшую прибыль, взялся за наделы всерьёз. Почва у него работала на износ, как загнанная лошадь, которой не дают ни отдыха, ни овса.

И вся эта прорва зерна тянула соки из одного-единственного дуба.

Одиннадцать суток мне отмерила система. А выдержит ли узел этот срок?

Я мысленно обратился к системе, чтобы узнать нынешнее положение дел:

/Запрос состояния регионарного узла живки./

/Резерв: продолжает убывать. Интенсивность выработки возросла./

/Уточнённый прогноз: 9 суток./

/Внимание: величина непостоянна. При дальнейшем росте выработки срок сократится./

Девять. Вчера было десять, а с утра уже девять, и система явно намекала, что примерный срок вполне может значительно сократиться. Вернер гнал урожай обоз за обозом, видимо, пытался выслужиться за счёт поставок, и каждая его телега лишь ускоряла гибель узла регионального значения.

Я тряхнул вожжами и погнал кобылу через деревню, к дому на отшибе, где жила мать Руфь.

У калитки я увидал мужика, здоровенного, с седой бородой, и вид у того был такой, точно он пытался запомнить что-то очень важное и очень стыдное разом.

– … в исподнее, я сказала! – доносился со двора голос Руфи. – В самое исподнее, и носи неделю, не вынимая! И в баню в нём ходи, и спать в нём ложись!

– А если чесаться станет? – сипло спросил мужик.

– Станет чесаться, значит, действует! – отрезала старуха. – Всё, ступай. И жене скажи, чтоб не подглядывала, не то вся сила выйдет!

Мужик обернулся, увидел меня, побагровел до ушей и бочком пошёл вдоль забора, прижимая к груди какой-то мешочек размером с кулак. Я проводил его взглядом и ехидно ухмыльнулся.

Мать Руфь стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на меня неласково.

– Явился, – усмехнувшись, заявила мать Руфь. – Я тебя через неделю ждала, на урок. Календаря у тебя нет или счёт до семи забыл?

– Не забыл, – слезая с телеги, сказал я. – Мне нужна твоя помощь. Времени ждать у меня нет.

– У всех свои дела есть. – Старуха кивнула вслед мужику. – Вон, тоже дело. Третий сын у него всё никак не родится, одни девки идут. Пришлось выпроводить болезного пораньше, раз ты в мои ворота с утра ломишься.

– И что, поможет ему мешочек? – не удержался я.

– Дурню от дури ничего не поможет. – Руфь скривила губы в улыбке. – Зато неделю жену слушать станет и в кабаке с мужиками пить не будет, побоится силу мужскую терять. А там, глядишь, и сын появится. Заходи уже, чего встал.

Я вытащил книгу из холстины, положил на стол и раскрыл на загнутой странице.

– Вот, – сказал я. – Расскажи мне, что тут написано.

Руфь глянула на разворот, и лицо у неё на моих глазах переменилось. Усмешка сошла, взгляд сделался серьёзным.

– Мы разве на этом месте остановились? – тихо спросила она. – Мы с тобой до этих страниц не добирались.

– Сам долистал. Ночью не спалось.

– Не спалось ему… – Она придвинула лучину ближе и склонилась над книгой. – А зачем тебе, Войцех, знать, что тут написано? Тех, кто понимал смысл написанного, давно уже черви в земле съели.

– А в чём проблема? – насупившись, спросил я. – Переведи мне то, что здесь написано. Мне кажется, что здесь находится очень важная информация, от которой зависит судьба этих земель.

Старуха покосилась на меня поверх страницы, пожевала губами, но спорить не стала. Палец её пополз по столбикам знаков.

– Дерево тут, сам видишь, – заговорила она медленно. – А вокруг него – кружочки. Округа, это по-вашему. Это карта, Войцех. Мои далёкие предки иначе её изображали. Нынче от дорог и городов рисуют, а старики всё от дерева считали. Вот подписи: тут сказано «русло», тут «русло сильное», тут «русло спящее». А тут…

Палец её остановился на кружке, перечёркнутом крестом, в тёмном углу страницы.

– Тут написано «затворено», – сказала Руфь. – Русло затворено. Или запечатано, если на ваш язык переводить.

У меня по спине невольно пробежал холодок, тот самый, что приходит, когда догадка сходится с ответом. Значит, я прочёл чертёж верно. Русла живки, и одно из них кто-то когда-то закрыл, как закрывают заслонку в трубе.

– Затворено кем? – спросил я. – Как? Там написано?

– Написано-то написано. – Старуха повела пальцем по мелкому столбику у самого креста и нахмурилась. – Слова я тебе переведу, только я сама ничего не понимаю. Слушай: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Понял чего-нибудь?

– По слову корня, – повторил я.

– Вот и я говорю, бессмыслица. – Руфь распрямилась и потёрла нос. – Я, Войцех, читать умею, а понимать глубинный смысл написанного не моё. Бабка моя знания этого языка мне передала, ей достались от её бабки, и уже тогда никто не помнил, к чему они. Знания вязи остались, а разум из них вышел. Спрашивай что попроще.

Спросили. Ответило. Затворили. Я гонял эти три слова по кругу, и они цеплялись за то, что сказала мне Руфь на давнем уроке. Этим языком не приказывают, этим языком спрашивают. Выходило, старики не приказали узлу закрыть русло. Они спросили, и узел им ответил, и затворили они это русло вместе, по какому-то слову, которого я не знал.

– А где это? – Я постучал пальцем по перечёркнутому кружку. – Место это, затворённое. По карте выходит, где-то в наших краях?

– Почём мне знать. – Руфь пожала плечами. – Я по этой странице ничего дельного сказать не могу. Возьми карту округи да приложи, коли грамотный такой.

Я и не знал, как её отблагодарить. Старуха, сама не понимая смысла написанного, смогла дать мне подсказку. Наконец появилась первая серьёзная зацепка.

– Спасибо тебе, – сказал я и стал заворачивать книгу обратно в холстину.

– Спасибом не отделаешься. – Старуха погрозила мне пальцем. – Через неделю на урок придёшь, как уговаривались. И смотри мне, Войцех. – Голос её вдруг сел, потерял ворчливость. – Мои предки знали, что делали, да только где они теперь? Полезешь в затворённое – гляди, чтоб самого не затворило.

С этим напутствием я и вышел.

Лавка в Преславице была одна на всю деревню, и торговала она всем сразу, от гвоздей до пряников. Карты округи у лавочника, к моему удивлению, нашлись, целых три, сложенные в трубку. Спрос на них, видать, был невелик. Я выбрал ту, что поновее, отдал один зиллинг и развернул её прямо на телеге, а рядом раскрыл книгу.

Две карты легли передо мной, старая и новая, и я принялся сводить их, как сводят два чертежа.

Дуб на старой странице стоял серёдкой всему. Я нашёл его место на новой карте, приложил, повёл пальцем. Жирная точка с двойной чертой легла аккурат на мой надел, тут я и не сомневался. Штрихованная россыпь накрыла Преславицу. Русло уходило на закат, к полям, где нынче хозяйничал Вернер. А перечёркнутый кружок…