Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 156 (всего у книги 344 страниц)

Как-то раз, полушутя, подала Гефесту идею: пошутить над женой и Аресом с золотой сеткой. Конечно, вряд ли воспользуется…, а вдруг.

…Афродита все-таки пришла. Бледная, грозная. Если только морская пена может быть грозной. Минта как раз поуютнее обустраивала свою укромную пещерку, когда Киприда ослепила красой окрестных ворон, с размаху вляпавшись белой ножкой в болотную тину.

– Ой, осторожно, – сочувственно сказала Минта, – тут такие места… неверные.

– Отпусти его, – сквозь зубы бросила Киприда.

– Ареса? Гефеста? Я сплю с обоими. И еще кое с кем. Время имен, о великая.

Она с нагловатой ухмылочкой выдержала режущий синевой взгляд.

– Ты, кажется, не поняла… тварь, – Минта заинтересованно подняла голову от охапки душистой травы. – Отпусти его, или даже не успеешь пожалеть. Я…

– Нашли на меня Аида, – томно попросила Минта. – Ка-а-акой мужчина… с Зевсом или Посейдоном будет слишком легко.

Судя по лицу Киприды – именно этим именем она собиралась внушать ужас в проклятую Минту. Это имя вообще легко внушало ужас – но раз уж так…

– Я убью тебя.

– Нет, – спокойно отозвалась Коцитида. – Не убьешь. Не ранишь. Знаешь, мужчины бывают в ярости, когда отнимаешь у них то, к чему они привязаны. Хочешь испытать ярость сразу двоих?

Да. Это было наслаждение. Златоволосая, прекрасная, с пятнами румянца, как от пощечин…

– Чего ты хочешь?

– На колени, – тихо, ласково сказала Минта. – Да, вот сюда, в грязь.

И улыбаясь, закивала в ответ на яростное:

– Ты никому не скажешь об этом!

Она не собиралась никому говорить. Ей нужно было для себя.

Наслаждаться воспоминаниями.

* * *

Она помнила их всех.

Зевс. Ах, как царственно, как величественно он уходил! Ступал – будто историю творил. Велик во всем, а уж на ложе – о-о-о-о! Ну конечно, ночь с невзрачной нимфочкой, плюнуть и забыть…

Ну, или еще раз вернуться, а потом забыть.

Или через два раза.

Оказывается, нимфочка понимает суть истинного величия. За это можно еще раз прийти. Ну, ладно, еще раз семь-восемь, а то Гера ревнует, хотя она ко всем ревнует, и правильно Минта говорит – чтобы ему баба указывала?!

Гера ломалась долго. Потом согнула колени неохотно, глядя с ненавистью. Минта ей весело объяснила: это – малая плата. Я с ним сразу расстанусь, ты не бойся, я ведь могла его заставить меня на Олимп взять, как Лето или как Ганимеда…

А Амфитрита плюхнулась в болото так шустро, что почти и удовольствия не доставила. Еще слезами заливалась. Скучная такая, даже странно, такой-то муж…

С Посейдоном было весело. Неожиданно – и весело. Он сам был громкий, вечно бухал хохотом, а еще любил брать ее в разных позах, она не возражала (хоть морским узлом завяжи!). Когда он вернулся к ней впервые – то сам был удивлен, потом смеялся, а потом, приоткрыв рот, слушал, как она на все корки ругает Зевса («И знаешь что, вот ты его во всем величественнее! Да, ты правильно понял! Во всем!») Слушал – цвел как лужайка в разгаре лета.

Даже жалко было оставлять.

Аполлон. Легко. Аполлон нуждался только в восхищении, и им она наполнила каждый свой взгляд, каждый жест… Кифаред отчаянно рвался прочь, и потому она находила большое удовлетворение в их встречах: словно каждый раз взнуздывала норовистого коня. Он слишком любил восхищение, Аполлон – и потому все приходил и приходил, пока не наскучил.

Гермес. Она дала ему провести себя. Потом оказалась с ним на ложе, признала его хитроумие – и подержала немного: чтобы понял, с кем связался. Гермесу она давала отдохнуть от себя самого. Маски плутовства, вечных новостей, воровства, торговли. От Гермеса она слушала о подземном мире, ахала, восхищаясь его смелостью: туда! На должность Душеводителя! К самому Аиду!

И снова – растрепанные черные волосы, вечная тень на лице… иногда она облизывалась, как собака, представляющая луну кругом сыра. На подземного Владыку, как на новое, недоступное наслаждение.

Эрот. Она возлегла с ним в память об Аресе, хотя сын ничем не походил на отца: смешливый, легкомысленный, любящий прятки и щекотку. Он наведывался к ней, потому что она охотно сплетничала и посмеивалась над остальными олимпийцами. И от него она услышала – то самое. О свадьбе, про которую шептались нимфы.

– А Деметра меня каааак… начнет искать! Нет, вот перья выщипать хотела… – Эрот потряс кудрями, подумал и заявил непонятно: – Вот сразу видно, что они родственники… А я ж тут ни при чем! Я ж не знаю, чем в него стукнуло! А в нее-то я уж точно не стрелял и не собираюсь…

Не стрелял, – пела Минта про себя. В нее – не стрелял. В него – не стрелял. Этот брак не будет счастливым. Будет – мучительным. Нужно будет пройти по течению Коцита, навестить подземный мир. Она давно там не была, после Гипноса и Ахерона там не с кем было наслаждаться, а с сыновьями Гипноса можно было перевидеться и на поверхности. Но теперь – надо будет. Коцитские нимфы наверняка соскучились по новостям мира солнца.

Интересно бы знать, что нужно – тому. О котором предпочитают не шептаться, чтобы не омрачить день. Трепет? Страх? Преклонение? Уверение в своем могуществе? Восхищение? Тепло?!

* * *

…боль. Холодная, вязкая боль собственного предательства, месть самому себе и той, которая не только не любит, но и ненавидит, забвение в постылой страсти, в обязательном наслаждении телом податливой нимфочки, на самом деле – ненужной, но, о Тартар, необходимой, как река – утопленнику, как воды Леты – тени…

Она поняла сразу, еще до того, как увидела его лицо – когда он сжимал ее плечи и кусал губы, путаясь сдержать рвущееся наружу в момент любовного пика «Кора…». Его наслаждение мешалось с болью, ее – с торжеством: мой, мой, сколько бы ты раз не сказал мне сейчас обратное!

– А имя твое?..

– Аид.

– Ты шутник. Разве не слышал, что поют рапсоды? А какие ходят сплетни – не знаешь? Владыка Аид – старик, да еще уродливый. А ты…

– Не Аполлон.

– На тебя только раз взглянуть – и уже не до аполлонов. Ты будто из древних песен – черное пламя, которому сам отдаешься, чтобы – до костей…

Черное пламя. Она с восхищением смотрела на его лицо – отголосок ушедшей эпохи. Касалась тонких, поджатых губ, скользила пальчиками по острым скулам, обрамленным взмокшими прядями.

Будто касаешься лезвия Таната.

«Я не вернусь», – сказал он, стоя над ней и стискивая шлем. Конечно же, как все другие. «Вернешься», – ласково поглядела вслед Минта. Сегодня глотнул забвения со мной – и после будешь возвращаться, неизменно, злясь на себя самого, причиняя себе еще большую боль.

– Радуйся, Хтоний! – не поднимая головы, сказала она ему через день, когда он объявился у ее пещеры

Насмешливо. Нагловато. Не пряча торжествующей улыбки. Поднялась, потянулась, скидывая на утоптанную землю у своей пещеры ничтожный хитон (хитон и так ничего не прикрывал, но к чему еще ткань между ней и ее сокровищем?).

– Ты все же отыскал меня? Я слышала в прежние времена: от тебя бесполезно прятаться, Черный Лавагет, мол, из Тартара достанет! Скажи – тебе нравятся пещеры? Хочешь увидеть мою?

Он дернулся, будто собирался уйти. Потом махнул рукой, в которой был шлем, подошел. Положил шлем на камень, глядя поверх ее головы. Равнодушным, ничего не выражающим взглядом, на дне которого плавала жажда забыться еще раз.

Позволил снять с себя хитон.

После она с удовлетворением вытянулась под ним на ложе из пахучих трав, оставляя коготками метки на его плечах и спине, зачарованно наблюдая, как по бледной коже ползут поблескивающие капли ихора.

Наслаждение было непохожим ни на одно из многих других. Словно ты обуздала ветер. Укротила море, сковала лаву вулкана. Села на олимпийский престол… нет, все равно мало и не то. Словно в олимпийской амброзии, которую Минта всегда считала слишком приторной, наконец-то появился хмельной оттенок горечи – и от этого она стала совершенной.

Лучше уже не будет, думала Минта, в очередной раз отдаваясь ему в пещере, на постланном поверх трав плаще. Как жаль, как жаль…

Его она ждала как никого другого.

Прислушивалась к шороху ручья, крикам воронов да сов. Днем, хотя ее Хтоний приходил обычно по ночам. Придумывала: о чем сегодня будет говорить? Он ведь не разговаривает, так, бросается отрывистыми, наполненными тайной злостью (на нее и на себя) фразами. И в ожидании этом тоже было наслаждение.

Во всем.

В сладком шепоточке: «Рассказать тебе, как я была с Дионисом? Мальчик такой смешной…» В каждом ее воспоминании о других – с ним можно было не притворяться, смаковать воспоминания напоказ, отношения только приобретали остроту оттого, что он оказался одним из многих.

В случайной пощечине: об этом его приходилось просить, как о милости. Ее Хтоний до странного не любил грубость. Может, не считал, что безусловную власть следовало проявлять таким образом.

В его гневе. Она любила бередить его раны, упоминая ту, вторую. Не стоящую его девчонку, влюбленную в солнце и в песенки. С неизменным, мстительным ядом, который иногда удивлял саму Минту: почему так? Потому что эта жена не ревнует своего мужа? Потому что и она не видит истинного?

Потому что она отравила его сильнее Минты. Непонятно только – чем, ибо красотой так привязать нельзя. Потому что каждый раз он плюется презрительными словами из пустоты – не для того, чтобы показать, что он подземный Владыка, а оттого, что в его крови – отрава дочери Деметры, которую он хочет – и не может забыть.

От которой даже Минта – недостаточное лекарство.

– Почему ты не изнасиловал ее тогда?

Он повернул голову. Смерил подернутым полусонной дымкой взглядом. Потом уловил, о чем она, дернул щекой, хрипло бросил:

– Ты что, не знаешь, о чем поют аэды?

– Аэды – легковерные глупцы, – фыркнула Минта, разбрасывая по его обнаженной груди свои волосы. – Как и олимпийцы. Особенно олимпийки. Если бы ты это сделал – она бы была уже твоей. Олимпийские женщины относятся к этому спокойнее иных шлюх. Поплакала бы месяц… два… к свадьбе бы сломалась и смирилась, как многие. Но ты ведь всегда ходишь неторными тропами…

Ах, как она любовалась гневом, который иногда, хоть и все меньше, появлялся в нем! Скулы белеют… темнеют глаза – две неизбывные бездны… Пламя прорывает полусонную дымку, пальцы больно стискивают плечо – ах, хорошо до чего!

– Я говорил – не смей о ней…

– Что ты сделал, чтобы уязвить ее настолько больно? Не расскажешь? Жаль. Ну, тогда иди сюда, Хтоний, – рассвет еще нескоро…

Бедный, бедный, – думала она, когда он задремывал посреди ее волос, отвернув лицо к стене пещеры, где стоял двузубец. Отравленный тем, от чего избавила меня Афродита. Ничего, я же вижу – тебе уже легче. Тебе уже почти все равно, когда я о ней заговариваю, а будет – совсем все равно. Ты уже не шепчешь ее имя, когда берешь меня. Очень-очень скоро она станет для тебя просто – женой, боль свернется в клубочек и отступит, и ты будешь приходить ко мне из опасения – чтобы она не вернулась.

Чтобы та, другая, не стала тебе когда-нибудь еще дорога.

А дочка Деметры рано или поздно будет молить меня отпустить ее мужа. Вот только я не отпущу. Маленькая дура не заслуживает такого подарка: ты будешь в моем омуте столько, сколько я сама решу. Перестанешь со временем ненавидеть меня за то, что я с тобой делаю.

Смиришься. Ты уже почти привык ко мне, а скоро – знаю, скоро – ты скажешь то, что уже давно стало правдой: ты признаешь, что тебе хочется остаться.

– Скажи, она ревнует тебя? Следит за твоими отлучками? Расспрашивает слуг? Или она и на это неспособна?

– Мне плевать, на что она способна.

– Жаль. Будь ты моим – как бы я ревновала тебя, какие сцены бы закатывала! Как думаешь, если бы ты описал ей свои отлучки ко мне… как целуешь меня… обнимаешь… что эта дурочка сказала бы?

– Заткнешься наконец или тебя придушить?

– Но ты не убьешь меня, Хтоний… ты даже не заставишь меня замолчать. Я ведь всегда даю то, что нужно, вам всем… Хочешь, я скажу тебе, почему ты приходишь сюда снова и снова? Потому что со мной тебе становится еще больнее.

«Да, – сказал он под утро. – Мне хочется остаться». И Минта с трудом скрыла дрожь упоения: ни одному воину не знать такой победы над противником!

Получи, дочь Деметры. Он был тебе не нужен? Я заберу его всего, не на четыре месяца в году – насовсем – и когда ты поймешь, каков он на самом деле – будет поздно.

Только где тебе, олимпийка. Небось, засматриваешься на смазливого Аполлона, наплевав на то, что тебя любит эпоха во плоти? Ничего, если мы увидимся – может, я тебя даже поблагодарю. За то, что оттолкнула его так, что он оказался в моих объятиях (чем ты его так, кстати?! Он молчит, но это что-то потрясающее, я знаю. Сказала о мере своей ненависти напрямик?)

За то, что позволила мне его привязать к себе узами, прочнее твоих.

Когда он собрался, она со смешком перекинула ему в руки шлем. Подошла – окутала запахом своих волос, потерлась носом о плечо.

– Придешь сегодня как всегда?

Он не стал говорить мерзостей на прощание.

– Приду раньше, – ответил, словно решившись на что-то – и оставил ее на поляне, прижимающей руки к груди.

Впитывающей неразбавленный, чистый восторг.

…Персефону она встретила ласковой, довольной улыбкой. Та шагнула на поляну вскоре после мужа, и Минта была этим довольна. Наконец выпала возможность – посмотреть: какая она, эта девчонка. Зеленый хитон, медные кудри по плечам, стиснутые, побелевшие пальцы – да, мужчины вечно влюбляются в тех, кто их не стоит. Хтоний – это особенно: ну, где ж она ему пара?!

– Ты заигралась, нимфа. Ты посягнула на то, что принадлежит мне.

– Всего лишь на то, что ты вышвырнула, олимпийка, – откликнулась Минта спокойно. – А я подобрала. Желаешь обратно попросить?

– Просить могла Гера, – Персефона ступила ближе. – Афродита. Амфитрита. Да, я знаю тебя, тварь.

– Так уничтожь меня, – ласково предложила Минта, играясь прядями волос. Бросила взгляд – насмешливый, уничижительный. – И вызови гнев того, о ком говорят шепотом. Он ведь хорошо умеет карать, правда?!

И – подалась назад, вдруг осознав, почему девчонка смотрит на нее так. Не только с гневом. Не с бессилием, не с яростью…

С холодным предвкушением Владычицы.

– Ты что же, – в звенящей тишине почти нежно спросила Персефона и ступила еще один шаг, – полагаешь: я его боюсь?!

Минта поняла, что все кончилось. Крик родился внутри, прокатился горячей волной к горлу, она сама не слышала себя, тупо глядя в зеленые омуты, наполненные яростью. Пятилась задом, по-крабьи, обрывала ногти о камни, а в ушах плавало только одно: дай мне жить! Дай мне жить!!!

Она выкрикивала это вслух, бессвязно, хрипло. Молилась про себя: пусть бы он пришел, заслонил. Клялась, что уйдет, что скроется, что это не она, что это все он, извивалась и захлебывалась слезами, потому что жизнь – благословенная, полная наслаждений, невообразимо прекрасная – вытекала сквозь пальцы, отступала прочь перед каждым шагом зеленоглазого возмездия, и запоздалое прозрение полосовало наотмашь: она достойна его как никто другой. Она достойна… мужа…

– Дай мне жить!!!

– Да, – услышала она полный предвкушения шепот – и зажмурилась, но все равно видела легкую, мечтательную улыбку, – я дам тебе жить. Вечно.

И пальцы начали кривиться и выворачиваться, расти вверх, привязывая ее к земле внезапно появившимися корнями. Она рванулась, но волосы предали ее – устремились к травам и взметнулись темно-зеленой порослью со сладким запахом. Она кричала – а через тело, отбирая у него соки, росла все та же неумолимая трава.

В агонии она поняла, что у травы будет ее имя.

Последнее, что она увидела – склонившуюся над ней Владычицу с бронзовым ножиком. Срезающую стебли травы с ее именем.

Крик без остатка потонул в горле, пропоротом зеленой порослью.

– Запомни, – услышала она перед самым концом, – он – мой.

Потом пришли бесконечные болезненные сны.

* * *

Девушки рвут ее пальцы… отщипывают кусочки волос, дергают груди. Варят в котелках, от которых поднимается ароматный пар. По всей Элладе – там, куда упали семена.

Трава по имени Минта вздрагивает от боли. И снова снит – спальню с зажженными факелами, прозрачный отвар из себя самой в ладонях коварной царицы, издевательский шепот:

– Что же ты не пьешь, царь мой?!

Застывшее, на миг дрогнувшее от гнева лицо Владыки. Ее крик:

– Тебе было мало? Мало меня?! Захотелось разнообразия, как Зевсу? Можешь пойти и полюбоваться на свою нимфочку – если, конечно, среди трав отыщешь. И со всеми остальными – слышишь, с каждой! – будет то же самое. С каждой, слышишь?! Можешь карать меня, но – с каждой! И если ты хотя бы попробуешь… посмеешь…

Крик, заглушенный его рывком навстречу. Не пощечиной – поцелуем. Одним, вторым, десятым…

Трава с именем нимфы дрожит на ветру – не хочет снить спальню Владык, переплетенные пальцы, смятые простыни, чашу с остатками раствора, забытую и треснутую, выброшенную на пол…

– О-о, Владычица!

Девушки хором лепечут что-то невнятное. Склоняются перед еще одной – шагнувшей на лужайку.

В зеленом хитоне. Медноволосой, улыбающейся.

Безбоязненно ступающей босыми ногами по зеленому ковру. Сминающей темно-зеленые, сладко пахнущие стебли.

Минта склоняется, стелется, брызгает соком – истекает кровью своей вечной, проклятой жизни.

Трава под ногами победительницы.

Радуйся, брат! (Деметра)

– Доченька… что, доченька?!

Кора отводит припухшие, покрасневшие глаза. Раньше не отводила никогда, даже когда впервые оттуда вернулась – наоборот, не могла насмотреться на мать, ловила её взгляды. А тут, уже месяц:

– Я пойду, мама? Да?

И убегает к нимфам, или, ещё того хуже, бродит в одиночестве по полям. Прячет глаза, прячется сама, и взгляды исподлобья полны тревоги и… опасения?

Будто чем-то провинилась перед матерью. Будто мать сейчас закричит, затопает ногами, ударит…

Царица подземного мира. Провинилась. Даже Мом-Насмешник не счёл бы это хорошей шуткой.

– Это он, да?! Что он сделал? Что наговорил тебе обо мне?!

– Аид?

Она стала звать мужа по имени. Прежнее «мой царь» вполовину не раздражало так, как это дурацкое, непонятно кем выбранное имя.

– Нет, он ничего… ничего не говорил, – голос становится выше, тонкие пальцы нервно комкают ткань расшитого цветами хитона. – Это просто… ничего. Я пойду, да?

Мотыльком порхает к двери – не давая матери всласть налюбоваться своим смыслом жизни, оставляя тревогу и пустоту.

Деметра кусает губы, чтобы не дать прорваться горькому вою. Ломает пальцы – не дать им вцепиться в плечо ее единственной дочери, встряхнуть, спросить…

Дочь сама не своя вот уже месяц, с возвращения из подземного мира. То вся светится счастьем свидания с землёй, охотно раздаривает весну направо-налево – а то вдруг начнёт рыдать у себя в покоях. Мать обходит стороной, как зверя дикого. Спрашивала у нимф-подружек – так что с них взять, балаболок, они только и заметили, что «Да-да, она теперь очень много смеётся, радостная! Только – ой! Точно, она ещё и плачет иногда. То есть, почти каждый день. И меньше танцует, а только сидит, смотрит, улыбается странно…»

По утрам у дочери наигранная улыбка и опухшие глаза. И вечное: «Мама, я пойду? Да?» Кора, любимое, нежное, единственное дитя – утекает водой сквозь пальцы… Из-за него – кто б сомневался, что из-за него. Гера верно говорит: если что-то случается, стало быть, он руку и приложил, кто ещё?

А ведь я его выловлю, – думает Деметра, сжимая сильные, гибкие пальцы. Идёт по светлым, увитым зеленью покоям, а кажется – что по темным переходам того, чужого мира. Нужно будет – и спущусь, думает Деметра. Шлем не поможет – за горло схвачу. Тогда, в кромешном ужасе той свадьбы, когда Кора до хрипоты рыдала неделями – тогда меня держали Афина, и Гера, и Артемида еще была, кажется. Всё шептали глупое – про волю Зевса, закон какой-то, наказания… И я сама была оглушена своим горем, но теперь – другое, и пусть он хоть три сотни раз имеет право, пусть – муж, царь, клятва с гранатом, но за дочку я его…

Цветы в её любимом покое приувяли – вот первое, что бросилось в глаза. Алые розы, увивавшие стены, почернели лепестками, будто их коснулось безжалостное, ледяное дыхание. Видела я такое, – мелькнуло в голове у Деметры, пока она смотрела на огонь. Тот не желал сворачиваться в очаге домашним рыжим зверьком – метался диким, багряным хищником.

– Сними эту свою штуку, – горло пересохло, каждое слово впивалось в гортань терновой иголкой. – Думаешь, не вижу?

Когда у стола появилась черная фигура, по спине побежал противный холодок чуждости. Афродита как-то призналась, что у неё такое при виде змей…

В светлом покое, увитом розами и зеленью, у очага, выложенного белыми камнями, за лёгким резным столиком он правда смотрелся чуждо, с чёрным шлемом под рукой.

Он вообще всегда везде смотрелся чуждо – может, только, среди чудовищ подземных ко двору пришёлся. С этой своей манерой горбиться, темнотой в глазах, мрачной миной, холодным голосом…

– Радоваться я тебе не предлагаю.

Радоваться?!

Крик удалось задавить не с первого раза. Он рвался из груди обезумевшей птицей из клетки, и выходило – то шипение, а то вообще не пойми что:

– Что ты… что ты делаешь в моём доме?! Ты…

– Это ненадолго. Скоро я покину твой дом. И прости мне моё появление. Если бы я явился со свитой и как Владыка – об этом стало бы известно Зевсу. Пришлось бы сначала отправляться с визитом к нему. Да и жена бы узнала…

– А ты не хочешь, чтобы она знала?

– Нет. Я не хочу.

Он смотрел на свой шлем – будто помнил, что Деметра не выносит его взгляда. Ну, ладно, сказала она себе. Чуть расслабила плечи. Как там говорила Гера? Надо держать лицо. Подошла, опустилась в кресло напротив: раз он не как Владыка, стало быть, можно без поклонов, фальшивых улыбок… даже можно слова выцеживать сквозь зубы:

– Зевс сейчас пирует. Как начал, так и не останавливается. После победы над Гигантами…

И впервые взглянула на его отрешенное лицо, и изморозь вдоль спины пробежала быстрее. Деметра поплыла, провалилась в память времен Титаномахии. Острые скулы, брови вразлёт, по смертному времени – чуть за тридцать, волосы перехвачены простым шнурком… Но он же был старше, когда она видела его в последний раз? Ещё всё досадовала: старик по сравнению с Корой. А сейчас он моложе Зевса с виду, а значит – он чувствует себя молодым, вот только что могло…

– Война закончена, сестра, – когда он называл её так? а вообще – называл? – Все войны закончены, не только эта. Я устал воевать. Я явился с миром.

Странный он был какой-то. Молодой, но только погасший, выпитый, измождённый, будто правда – то ли с битвы, то ли после долгой болезни. Вот сейчас надо крикнуть: «Опять шлялся по подземному миру?! Гестия, глянь на этого испепелителя, его ж ветром качает! И иди, покорми его уже, а то завтра совет у братьев, войска Крона вот-вот подойдут, а он после шага повалится…»

Только вот отец уже давно в Тартаре, а старшая сестрёнка Гестия – горит у людей в очагах, а в неизменной черноте волос молодого воина осторожно и вкрадчиво посвёркивает серебро…

И он говорит, что пришёл с миром, хотя какой у него-то может быть мир?!

В нём с самого начала было больше войны, чем в Зевсовом ненавистном сынке – Аресе.

Деметра поняла первой. Гестия тогда, в утробе Крона, заливалась щебетом: «Брат, брат у нас!» – а Деметре хотелось крикнуть: «Опомнись, ты видела его лицо?! Какой он нам брат? Дружка его видела железнокрылого? Он – не брат, он – чужак! Опасный чужак, приносящий горе! Несущий гибель! Не подпускай его к себе, сестра…»

У неё были братья: Зевс и Посейдон. Хорошие братья, Посейдон, правда, шалопай и дурошлёп и уж очень до нимф охоч, зато Зевс… щеки цвели ярче роз – только когда она на него смотрела.

Были братья и была чёрная тень чужака. Убийцы. Испепелителя. Палача. Для него не было ни жизни, ни солнца, ни цветов и плодов – а что важнее может быть?! Одна война на уме, всё бы снёс, всё бы в пустыню превратил – только бы верх взять!

– Он защищает нас, сестра! Бьётся за нас! – горячо говорила Гестия.

Деметра качала головой. Думала: ты ничего не понимаешь, сестрёнка. Он бьётся, потому что он воин. Потому что больше ничего не умеет – только убивать и жечь. Такие не возделывают виноградники, не играют на свирелях, не подкидывают детей к солнцу. Зевс и Посейдон – они тоже бьются за нас, правда? А еще поют, пируют, водят хороводы с нимфами, Посейдон вон с ребятишками недавно во дворе возился – перемазался, как последний Циклоп.

А старший…

Деметра подмечала детали: он не смотрел себе под ноги, когда проходил по саду, и мог растянуться на траве в грязном хитоне, передавив прекрасные цветки дельфиния, а четверка его коней (нравом в хозяина!) без зазрения совести жрала розовые кусты, если только удавалось дорваться.

Потом была рыдающая мать: «О, сын мой, Климен! О, почему ты оттолкнул меня, почему не послушал меня? Неужели нет в тебе ни капли милосердия? Зачем ты назвался чужим именем? Куда, зачем идёшь, сынок?!»

Всхлипывающая Гея-Земля: «Деметрочка… Офиотавр, мой сыночек… маленький сыночек… Почему они убили моего сыночка? Почему эти титаны считали, что он подарит им могущество? Почему гонялись за ним? Кто придумал эту историю?!»

Плачущая Гестия: «Деметра… боги, что он делает, что творит с собой… с другими… мне рассказали… эти деревни… люди Серебряного века… дети…»

Нереида Левка, тихо покусывающая губы: «Иногда, когда милый… годами не приезжает… я же не знаю, где он и что с ним… я всё спрашиваю: сестёр, ветры, нимф…, но разве можно уследить за невидимкой?»

От одного этого слова брезгливо кривились губы. Невидимка, чужак, незримый гнев Зевса, подлец, бьющий в спину… Ты хорошо бил. Ты оставлял мне вытирать слёзы тех, кто тебя любил (а какое тебе дело до того, что они чувствовали, главное ведь – война?!), сам не любил никого. Оставлял мне заращивать после себя пепелища. Чёрно-серые, с обгоревшими черепами, пропитанные кровью и слезами тех выживших, что уведены в рабство. Ты жёг дотла – а я дрожащими руками поднимала из изуродованной земли семена трав и цветов, чтобы на другой день в следующем месте другие травы и посевы оказались вытоптаны, выжжены твоими ратями…

– Его место в Тартаре! – повторяла Гера.

Бледная, с горящими глазами, со сжатыми кулаками. И рыдала злыми слезами, когда он опять уходил на войну. Деметра гладила сестру-царицу по спине. Тихо успокаивала: ну, конечно, в Тартаре. А сама думала: не в Тартаре. В Эребе. Подземном мире. С чудовищами. С Железносердным, с которым он так дружен. Там, где нет живых цветов, только мертвые асфодели. Там нечего испепелять, там бы он прижился…

Там бы он прижился, думала она в тот день, перед последним боем Великой Войны. Был остров, и кровавая зелень, и засеянная детскими телами от края и до края равнина – прощальный подарок от Крона напоследок. Остальные боги и богини исчезли, истаяли, не в силах смотреть на это. А он стоял. Молча оглядывал озёра крови между холмами из детских трупов – наверное, завидовал чудовищам Крона, сам он такого ни разу не достиг.

Правда, эти мысли у неё появились позднее, а пока сводило скулы от ветра с нотками крови, и в лице вечного чужака показался мгновенный проблеск боли и едкой горечи, и будто со стороны она услышала свой голос, называющий его по тому имени, которое он сам для себя выбрал:

– Аид… Зачем… разве нельзя было просто жить… растить детей… пусть бы правили, кто угодно, пусть бы правили, только пусть бы дали нам жить…

Осеклась запоздало, вспомнила: у него нет детей. У неё – дочка, солнышко, самая-самая. А у этого – никого. Кому она говорит о жизни?!

Он был подземным задолго до того, как взял жребий. Он бы и не мог взять другого, и не должен был – слишком чужд живому и дышащему. Она сама себе не признавалась, насколько боялась старшего брата – потому что он словно задался целью истреблять прекрасное, чего только стоит испепеленная Фессалия в день последней битвы…, а разве есть что-либо более прекрасное, чем её ненаглядная, обожаемая дочь?!

Воспоминания о похищении дочери, о годе в скитаниях, высохших волосах, стертых ногах, беспросветном ужасе, когда она узнала, кто похититель, мелькнули и унеслись ласточкиными крыльями. Не буду вспоминать. Это виделось ей слишком часто, каждый раз, как она провожала дочь – и облекалась в одежды скорби. Память о решении Зевса, свадебном пире, рассказ Гелиоса о черной колеснице и кричащей девушке на ней – вечная медная горечь там, внутри, каждый год одно и тоже, неизменное…

– Ты… ты пришёл ко мне с миром?!

Аид качнул головой, подтверждая слова. Даже это простое движение причинило Деметре боль. На него невозможно было смотреть – живое напоминание разбитого счастья, вечная чёрная дыра в жизни на четыре месяца в году, ходячая причина скорби, зимы, холодов…

Ты пришёл ко мне с миром после того, как выдрал у меня из жизни самое важное, что в ней было? Пришёл вором – ты не можешь иначе, даже сегодня ты пришел вором – и забрал в свой мир мой щебечущий, поющий смысл жизни. Утащил во мрак, чтобы погасить ее улыбку, заглушить песни, прочертить по ее щекам дорожки слёз…

Сколько раз ты ее насиловал после похищения? А после свадьбы? Сколько раз она плакала, потому что темно, холодно, вокруг нет цветов, сколько раз её пугал мрак твоих подземелий? Твоя свита чудовищ? Навязанная ей роль владычицы?

Ты разодрал мою жизнь на восемь месяцев и четыре – и ты пришёл с миром?!

А чем ты собираешься заплатить за этот мир, чужак?! Чем оплатишь её похищение, мои ежегодные муки ожидания во время зимы? Смешки олимпийских богинь и их лживое сочувствие: «Какая несчастная у тебя дочь…» Её изменившийся взгляд, повелительность осанки, то, что ты привязал её к себе и к своему проклятому подземелью, её гневный крик в лицо матери: «Не смей называть моего мужа чудовищем!»

Чем можно погасить всё это?! Какими словами…

– Кора беременна.

Он назвал дочь старым именем, её именем, а не этим, которое ей преподнесли Мойры в день свадьбы – это укололо больнее, чем-то, второе слово. Только мелькнуло далёкой зарницей: кто отец? Зевс, Аполлон, Арес, кто-то из смертных?

– Почему она… Почему не сказала мне?!

– Она не сказала тебе, потому что боится твоего гнева. Презрения. Обиды. Боится, что ты возненавидишь и этого ребенка, и её.

– Почему она…

– Потому что это мой ребенок.

Последний румянец схлынул со щёк, губы замёрзли. Поверилось почему-то сразу. Аид сидел молча, смотрел в пламя очага, ждал её вопросов, а она качалась над бездной ужаса – потому что если вдруг… если…

– Мальчик? – вылетело шепотом. – Наследник?

Он покачал головой.

– Девочка. Дочка… – бесконечно усталым жестом потер лицо, запустил пальцы в волосы. –Я не знаю, как это случилось. Каким чудом… Но это случилось. Кора носит моего ребёнка.

Он повторял это так, будто сам не верил. Деметра почувствовала, что губы начинают отмирать. Шевельнулась, призвала кубок нектара со столика. Пригубила искрящееся золотом питьё.