Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 344 страниц)

– Радуйтесь.

Говорят – Танат Чернокрылый не знает, что такое веселье. Лгут.

Олимпийские богиньки сквасились до единой, когда услышали такое из уст бога смерти. Афродиту так просто передёрнуло, Деметра процедила: «А что, есть причины?» Себя сохранила разве что Гера: надменно склонила голову в ответ на приветствие.

– Радуйся и ты, сын Эреба. Не потерял ли ты дорогу к главному пиршественному шатру? Тогда позволь провести тебя. Мой муж и его братья сочтут за честь, что ты присоединишься к пиру.

От холодной, пустой любезности заныли зубы. Танат чуть приподнял угол губ.

– Мало чести, о царица. Благодарю за предложение. Я найду дорогу.

– Ой! – спохватилась Гестия, когда он повернулся, чтобы уходить. – А я же тебе… огонь… красивый, правда?

Он повернулся. Взглянул в искрящийся, веселый, брызжущий безвредными искрами костер: небольшой, но ясно горящий, распускающийся десятками алых и оранжевых бутонов.

У такого костра хорошо греться тем, кому холодно. Чьи дома никогда не видели очагов. Даже тем, у кого вовсе нет домов.

– Как скажешь, богиня.

Чудовища не понимают красоты. Тепла, наверное, тоже.

Зато чудовища читают во взглядах. Тех, которые иногда теплее костров.

В которых – сожаление, потому что не удалось же показать костер как следует. И удивление – почему это сестры так? И безмолвное: «Ты, кажется, немного замерз? Или, может, тебе надоела темнота? Но ты же всегда можешь прийти к моему костру, я ведь выбрала – греть…»

Танат молча свёл крылья, шагнул к пиршественному шатру, стараясь вытряхнуть, выхолодить из себя непрошенный взгляд.

Воинам нужно не тепло. Нужен – холод. Особенно перед битвой.

Жестокосердный отстранил охнувшего божка-виночерпия. Шагнул в шатер, навстречу музыке и смеху.

Музыка взвизгнула, смех умолк.

– Ой, – сказал кто-то тихо и страдальчески.

Столы казались бесконечными. Лица – лоснящимися от жира и теряющимися в слишком светлом шатре. Взгляд мечника выхватил главное: вот подземные, вот морские, а вот олимпийцы, все сидят вперемешку.

Трое Кронидов – на главных местах. Этот – блистающий в облачении, на губах замерла улыбка – наверняка Зевс. Буйный здоровяк слева – Посейдон, как иначе?

Старшего Кронида Танат рассматривать не стал: видел в подземном мире. Да и Гипнос все уши прожужжал о том, насколько Климен Мудрый похож на отца.

Похож и похож – какое подземному дело до олимпийца?

– Радуйся, о Гостеприимный сын Крона.

Старший встал там, на конце стола – оказал честь гостю. Пришлось всё-таки взглянуть: заматерел олимпиец. Победитель – не воин, а победитель, уверенный в своей победе.

Говорил Климен просто и спокойно, без вычурности и торжественности.

– Радуйся и ты, сын Эреба и Нюкты. Для меня честь видеть тебя на своём пиру в любое время.

Аэды, наверное, сбренчат себе пальцы, – подумал Танат брезгливо. Когда будут петь о том, как радушен и снисходителен их повелитель к созданиям тьмы.

– Прости мне моё опоздание. Меня задержал клинок.

Волна возмущения прокатилась по шатру безмолвно: мог бы о клинке-то уж и помолчать! Старший Кронид, правда, ничем не показал, что ему такие разговоры неприятны: еще раз заверил, что рад видеть сына Ночи в любое время («Ночью и у изголовья – я бы подумал», – прошипел братишка-Мом). Пригласил занять почётное место – из тех, что ближе к началу стола и самим Кронидам. Танат поблагодарил кивком (возмущения аэдам хватит на пару песен), прошел вслед за лысым и пузатым распорядителем пира.

Место оказалось рядом с Момом и Гипносом. По левую руку вздыхал голубоглазый титан – Прометей. Когда Танат опустился на своё место – титан дёрнулся было, но смолчал и голову наклонил вежливо.

– Чернокрыл, ну, ты б ещё с неба свалился, – жизнерадостно заявил близнец. – Спасибо ещё – на жребий не опоздал, он уже скоро. На кого ставишь?

– На Кронида, – отрезал Танат. Неохотно пригубил не подземное, сладкое вино. Нужно было остаться возле костра, с маленькой сумасшедшей. Она хотя бы забавная.

Гипнос махнул рукой, застучал пестиком в неразлучной чаше, повернулся к Мому – благо, было о чём говорить. Танат сидел, полуприкрыв глаза, чувствуя, как шумит пир, как волны, бурные и беспокойные, расшибаются о щит воина…

Из-за щита хорошо озирать поле сражения. Пусть и сражаются все в основном с едой (бездарно дерутся, потому что еды в изобилии). Морские, земные, подземные – надрывают глотки в шутках, устраивают поединки в здравницах. Вызывают на соревнования то кабаний бок, то приправленный травами острый сыр. Всем своим видом показывают: да только таким сражениям тут и место!

Вожди, впрочем, сосредоточенны и настороженны. Харон угрюмо ковыряет козью ногу, Япет задумался, морской Нерей озабочен, поглядывает на младших Кронидов.

Вопрос потихоньку перебегает от одного гостя к другому. Равняет подземных и морских: кто? Младший? Средний?

– Ох, нам бы царя построже, – ухмыляется Мом-насмешник. – Видели вы Гекату, скажем? Так надо же, чтобы – крепкая рука…

– А нам бы тоже, – вздыхает Нерей. – Вот тельхины, к слову, распустились… сколько меди дерут, чтобы один щит сковать – страшно подумать!

Младшие Крониды прислушиваются, кивают важно. Интересно, понимают ли, что над ними издеваются? Вот она – шелуха, ползет с этого пира, опадает, скользкая на пол – Крониды, вы что, ослепли?

Есть только один правитель. Победитель. Вон, с Гипносом о чем-то беседует как раз. И он не делится с вами властью – он делает из вас наместников в ссылках, откуда вы никогда не допрыгнете до его престола.

Он дарит вам раззолоченный Тартар – а вы берёте?

Брали, и еще как. Гордец и Простофиля подхватились на ноги первыми, когда в шатёр заглянула Гера – шепнуть что-то на ухо державному супругу. Тот кивнул, встал тоже – и пришла тишина.

– Время, – только и сказал олимпийский царь – и все покинули шатёр, спеша на берег Темрейского залива. Там, у алтаря, на котором стояла глубокая чаша, дожидалась ледяная, неподкупная Стикс.

– Крониды! Вы будете тянуть свои доли по старшинству. Дайте же священную клятву никогда не оспаривать владения друг друга!

Клятву Крониды не дали, глянув друг на друга волком. При этом оба возмутились: мол, да мы же братья! Да как это – друг против друга?!

Перегрызутся враз, подумалось Танату. Зевс и Посейдон – Гордец и Простофиля, Сила и Ярость – стояли друг напротив друга так, будто наконец дорвались до соревнования. Того самого, которое прервал Тифон.

За олимпийский трон.

Кому достанется вотчина побогаче? Такая, чтобы можно было со временем набрать войск – и выступить против брата на Олимпе?

– Я опускаю в чашу кварц – и пусть в нем слышится шум великого моря, что омывает наши берега, в которое текут ручьи и реки, – удела того, кто вынет этот жребий. Быть ему гонителем волн и колебателем вод. Жизни всего смертного и бессмертного, что плавает в воде…

Не дай им старший Кронид эти троны – они начали бы новую войну уже завтра. Помялись бы, посидели: ну да, брат мудрый, великий, Тифона победил… и все равно собрали бы войска или организовали заговор. Вот Климен Мудрый и решил их распихать – не в Тартар, нет, но вполне себе. Думал, что они смогут хорошо править? Ложь. Он считает, что они не смогут править вообще. Что их затянет, перемелет, остановит нежданная вотчина.

А тогда Олимп будет в безопасности и на освободившиеся троны можно будет спокойно сажать наместников – скажем, своих детей.

– Я кладу в чашу лаву – и пусть в ней отразится мрак подземного мира, мира ужаса и печали, которым владеть тому, кому выпадет этот жребий. Ему быть властителем душ усопших и призраков памяти, всех сокровищ земных недр и всех чудовищ, что таятся во мраке…

Климен Мудрый смотрит на братьев – и в его бороде змеёй сквозит усмешка.

Теперь понятно, почему он принял предложение Ночи.

– А-а-а, чтоб тебя!!

Посейдон хмурится, багровеет, вышвыривает черный осколок лавы. Посейдону только что выпал подземный мир. Посейдон, кажется, всё-таки ждал другого, потому что всеми силами удерживается, чтобы не ругнуться как следует. Взглядывает на брата, вскидывает голову – и с губ у него чуть не срывается говорящее: «Рано или поздно…»

Рано или поздно от тебя останется лишь вместилище для Эреба, глупец.

Зевс берёт свой оставшийся жребий с улыбкой. Бросает на брата победоносный взгляд, вскидывает руку с трезубцем. Зевс светится от самоуверенности: считает, что его не потопят волны. Что юнец, которому меньше сотни лет от роду, легко справится с морем.

А гости и аэды уже заливаются поздравлениями (Зевсу достаётся больше), славят новых царей, новость долетает до неба и начинает гулять между остальными гостями, над толпой, между кострами разносится эта новость:

Подводный мир – Зевс, подземный мир – Посейдон!

– Во славу Кронидов!!!

Наверное, после этого нужно было уходить сразу. Свести крылья прямо там, шагнуть во дворец матери, вышвырнуть ей в лицо: «Посейдон. Он могуч и неистов. И глуп», – и оставить ее радоваться.

Но проявлять непочтение к новым царям было бы не по-воински. Неосмотрительно.

Пришлось возвращаться в шатёр, на место, изредка поднимать чашу, слушать здравницы и неудержимую трескотню Белокрыла («Представляю, как там Геката на женской части развлекается! Небось, рассказывает олимпийкам о ядах. Фемида Правосудная, говорят, уже сбежала куда-то с нимфами плясать»). Старший Кронид пошёл обходить гостей вовне – одарять царским вниманием – так что за столом правили два его братца – безраздельно. Чем, надо полагать, были от души довольны. Говорили о рождении Афины, о подвигах, о состязаниях…

Танат молчал и чувствовал, как протекает мимо бессмысленный поток слов – глупых, как рой ночных бабочек. Ничего не значащих.

Провидящий сын Япета нервно ёрзал рядом и всё вздыхал. Потом вдруг Танат услышал шепот:

– Тебе лучше уйти, сын Ночи.

Бог Смерти повернулся. Чуть приподнял бровь.

Провидящий смотрел на двух Кронидов – раскрасневшихся, возносящих кубки. Хохочущий Мом-Насмешник как раз подбросил новоявленным царям вопрос: в каком мире легче править: в подземном или в подводном?

– Да что там и там править-то! – грохнул хохотом Посейдон.

Голубые глаза Провидца царя не видели. Видели – другое.

– Что ты видишь? – спросил Танат тихо.

– Поединок между тобой и Кронидом. Связанные, сжатые нити. И изменённую судьбу. Тебе лучше уйти.

– Нет.

– Нет? – прошептал Провидящий.

– Мне лучше было не приходить, – сказал Танат, собираясь подняться.

Кто там знает, что видела пославшая его Нюкта – у матери тоже есть дар прозрения…

Жаль, нельзя перенестись прямо из пиршественной палатки – это свинство, на которое способен разве что Мом-Насмешник (да еще сестра – Лисса-безумие). Танат скрипнул зубами, приподнял чашу: на гостеприимство принято отвечать, как бы оно не было тебе тягостно.

– …да вот хотя бы и Чернокрыл!

Гомон смолк. Только сейчас, почувствовав на себе рой липких взглядов, Танат понял, что Мом-Насмешник всё так же и говорил в то время, пока они с Провидцем разговаривали. Что нёс?

– Это который Железносердный? – пренебрежительно спросил новоявленный подземный царь. – Ну, а что с этим-то?

Ясно, Мом нёс как всегда что-то дрянное. По своему обыкновению – стравливал всех со всеми. Наверное, описывал ужасы подземного мира: Харон и Гипнос уже помрачнели. Наслушались, как новоявленный царь будет усмирять вотчину.

– Так ведь свободолюбивые у нас все – нет сил, – хихикнул Мом. Он наслаждался сгущающимся молчанием – музыканты в ужасе убрали пальцы от струн. – Ну, если со стигийскими как-то понятно, то Геката-то и Чернокрыл никому сроду не подчинялись.

– Пф! – взмахнул руками Посейдон Подземный. – Вот еще – бабы опасаться. Ну, а с этим отнимателем жизни… брат, что ты там прицепился?

Зевс предупредительно дёрнул за рукав – наверное, хотел сказать, что «этот отниматель жизни» не так уж далеко и сидит за пиршественным столом.

Посейдон отмахнулся пренебрежительно:

– Знаю. Думаешь, боюсь? Пусть знает свое место. Режет пряди и не высовывается. А если вдруг начнёт…

– Что же ты сделаешь, о могучий? – спросил Танат тихо, рассматривая искусную ковку на золотом кубке.

Палатка превратилась в толос. Даже те, кто залил в себя достаточно вина – перестали храпеть из-за стола. Посейдон встряхнулся и сбросил с себя излишний хмель, но только выпятил грудь вперед – царь же!

– Тебя не звали в разговор, Железносердный. И если брат снизошел и позвал тебя на пир – это не значит, что тут тебе рады. А на будущее помни: воля твоего царя – закон. Неисполнение ее – кара.

Танат поднял взгляд – заглянул в карие глаза, в которых полыхал азарт: «Давай же, дрянь, давай же! Ответь, прими вызов!»

Ну, конечно, он хочет ссоры. Климен воссел на Олимпе, когда победил Тифона. Среднему тоже нужна громкая победа для начала правления. Кого можно победить так, чтобы об этом говорили с восхищением?

Ты неверно выбрал себе противника, царь, отбросивший свой жребий сразу же после того, как взял его.

Ты бездарно дерешься.

– Я запомню это… когда в моем мире появится царь.

Чтобы поединок начался как следует, гость должен оскорбить хозяина. Первым нанести удар.

Значит, ты уже проиграл, о Неистовый. Ты уже покраснел. Брызжешь яростью, пальцы слепо нашаривают оружие в воздухе.

– Так приглядись получше, потому что он уже появился!

Зевс наблюдал за братом с интересом и тайным одобрением. Мом-Насмешник умилялся, хлопал в ладоши.

Подземные молча каменели за столами.

Последний удар, – понял Танат. И можно идти.

– Так покажи мне его, о Неистовый. Я вижу лишь заносчивого юнца в царских одеждах и с двузубцем.

Миг. Два. И:

– На, смотри, подземная шваль!!

Блюдо перед Танатом рассекла секира, пущенная мощной рукой. Вздрогнул и накренился кубок, испуганно всплеснув благородной амброзией.

В едином порыве ахнули гости. Гипнос шепнул: «Ну, сейчас такое…»

Белокрыл никогда не умел сражаться. Иначе знал бы, что иногда победа в том, чтобы не брать меч.

Танат неспешно вышел из-за стола. Смахнул с одеяния капли амброзии. Бросил, не кланяясь: «Благодарю за гостеприимство, о великие», – и вышел из шатра в молчании.

Подумалось: в смертельном молчании.

Как положено.

Надеюсь, я сделал, что ты хотела, о великая Нюкта, – подумал, шагая и глядя в небо, куда уже выехала колесница матери. Или ты хотела, чтобы я пропорол ему горло прямо на пиру? Тогда тебе придется выбрать кого-то другого.

Ты хотела, чтобы я испытал нового царя? Получи: новый царь как не лопнет от чувства своей царственности. Эреб получит превосходное обличье: юное, пышущее силой. И с пустотой в черепе – такой, что туда, небось, уместится весь Первомрак.

Если, конечно, получит. Подземные не спустят оскорбления своего – пусть он им же и ненавистен.

Зачем тебе ссорить подземных с новым царем, мать? Притом, что ты же его сюда и позвала?

Хочешь ускорить бунт? Он все равно бы случился. Хочешь убрать саму возможность того, что во время бунта я стану на сторону Посейдона?

Я все равно не стал бы. Ты знаешь – я не вмешиваюсь.

Нити наконец позвали. Странно, что раньше он этого не слышал. Пора было в небо, к предназначению, но все равно ведь еще ничего не кончилось…

Танат шагал по песчаному берегу – среди догорающих костров, остатков пищи, луж пролитого вина, храпевших тел. Те, кто стоял на ногах, сейчас были на площадке для соревнований – показывали доблесть. Или плясали на полянах.

Такой, как эта.

Пустая, тихая. Будто танцующие вдруг решили обойти ее стороной. Будто она – не для разведения костров, не для влюбленных парочек, не для догонялок и хороводов.

Не для соревнований.

Пустая, окруженная деревьями поляна – для поединка. Для поединка.

Хотя какой там поединок, если – не воин…

– Почему ты ушёл с моего пира? – спросил Гостеприимец. Вид у него был такой, будто он стоит здесь час, не меньше. Опершись на дерево, в обычном пастушьем хитоне и без золотого обруча.

– Потому что хотел уйти, – отрезал Танат. – Я поблагодарил за гостеприимство.

Эгидодержец качнул головой.

– Почему ты ушел с моего пира? – повторил медленнее.

«Почему не ответил на оскорбление?» – мелькнуло за шелухой слов.

– Потому что ответом может стать только вызов. Нельзя бросить вызов на пиру тому, кто только что стал царем подземного мира. Не бросают вызовов в доме, куда ты пришел званным.

– Да, – сказал Кронид, снимая с бока короткий прямой меч. – Но мы сейчас не в доме. Я отвечу за брата: ты был оскорблен на моем пиру.

– Не тобой.

– На моём пиру или мной – нет разницы. С Посейдоном у меня будет свой разговор.

Почему-то показалось: после разговора новоявленный подземный царь пролежит с неделю.

Меч в руках олимпийца притягивал взгляд. Невинно посверкивал отличной бронзой ковки тельхинов. Шептал: давай, давай же, утоли гнев, рассчитайся… и разве не хотелось встретить тебе такого противника? Разве не интересно проверить твердость руки Кронида?

– Разве ты не зовёшься Миролюбивым?

– Можно не любить воевать и уметь сражаться.

– Ты Стрелок. Разве нет?

– Оружие может быть одно. Но сражаться нужно уметь всем.

Бронзовый меч нетерпеливо дрогнул – оружие, взятое в час надобности. Оружие того, кто умеет сражаться всем.

Мечом. Копьем. Словами.

Взглядами.

Взгляды скрестились чуть раньше мечей – чернота против серого, холодного острого металла. Заскрежетали друг о друга – яростнее клинков.

«Зачем Нюкте олимпиец на троне?»

«Почему тебе не спросить об этом Нюкту… олимпиец?»

«Потому что Ата-Обман училась своему ремеслу у матери. Нюкта, конечно, рассказывала. Говорила мне о том, как не хватает вашему миру твердой руки. Что нужен закон. Что ей не хотелось бы отдавать трон ненавистному сыну. Что подземные хотят мира с поверхностью».

«Ты счел ее объяснения неубедительными».

Тело выполняло привычное: удар, уклон, отразить, отступить, шагнуть вперёд. Меч пел в ладони ликующе: мечу не хотелось новых прядей, он истосковался по поединкам.

Меч не знал, что в настоящем поединке он не участвует.

«Счел… слишком убедительными. А после сегодняшнего я и не должен был усомниться. Видимо, должен был узреть: нет в подземном мире возможного царя. Разве что Танат Жестокосердный, но не хочу же я, чтобы ты взошел на трон?!»

«Не хочешь?»

«После сегодняшнего? Готов отдать этот трон кому угодно – только вот жребий взят, да и вряд ли кто согласится. Придётся посматривать».

Звон клинков. Кронид открылся нежданно, случайно, кто другой и не заметил бы, но верному клинку указаний не требовалось: рука бога смерти сама собой направила острие в беззащитный бок царя царей.

Бог смерти отдернул клинок, не доведя удар до конца.

– Бездарно дерёшься, – сказал вслух. Скривил губы: чувство было – будто измарался в какой-то липкой дряни или час побеседовал с Момом-Насмешником.

Кронид закрыл брешь в обороне, отстранил клинок Таната, отскочил в сторону сам. Вскинул брови:

– Потому что пропустил удар?

– Потому что ты лжёшь.

Взгляды столкнулись еще раз – и стрела из чёрной бронзы зазвенела о нерушимость серого щита.

«Ты не воин, Кронид. Думаешь – я поверю в то, что ты пришёл ответить за брата? Сразиться? Сражаться ты не умеешь. Ты пришёл делать то, что умеешь – обольщать, подкупать… приручать, как приручил Гипноса. С ним обошлось просто: Белокрыл, думаю, был польщён, когда олимпиец позвал в его друзья».

Олимпиец готов пировать с подземными. Сколько подземных купилось на это? И среди жителей Эреба достаточно глупцов. Но Железносердный не глупец – наверняка Гипнос говорил об этом.

Чем можно привлечь на свою сторону воина? Поединком на равных. Удар – за удар. Смотри, бог смерти, Владыка – никакой не Владыка, рад помахать мечом. Сражается не сущностью – умеет. Конечно, не настолько хорошо, как Жестокосердный, рожденный со своим клинком в один день… что ты собирался делать потом, Кронид? После того, как проиграл бы бой? Попросил бы подучить тебя драться на мечах? Несколько побед разом. Бог смерти должен чувствовать себя отомщенным: победил царя царей. Не должен выступать против Посейдона Подземного: к чему, если дрался с тем, кто выше, и победил?

Должен согласиться учить – и остаться скованным, ибо учитель – ближе друга.

«Ты винишь меня в том, что я предлагаю тебе дружбу? Что не хочу враждовать с тобой? Да. Я предлагаю тебе дружбу. Я готов учиться сражаться на мечах. Готов пировать с подземными и звать их на Олимп. Что плохого в этом?»

Танат отбил этот удар играючи: короткой усмешкой, презрительным взглядом.

«Клинок не твое оружие, олимпиец. Прямота тоже. И тебе не нужны учителя. Друзья тебе нужны еще меньше: у тебя их нет. Твоя дружба не стоит скорлупки из-под ореха. Ложь, как всё, что ты делаешь».

Гелиос-Солнце призамедлил бег своей колесницы вдалеке.

Показалось вдруг: на поляне стоят напротив друг друга двое. Просто стоят. Не сцепились, не сошлись в смертельной схватке.

Отчего же кажется: двое стоят на поле битвы? Почему беспечный Нот боится пролететь – напороться на незримое острие?

«Скажи мне, олимпиец, где сейчас те, кто принял твою сторону? Ты обещал мир титанам – не в Тартаре ли многие из них? Иногда оттуда слышны их вопли: не все понимают, как попали в Бездну. Ведь Климен Мудрый не хотел сражаться за трон. И они не хотели сражаться с ним. Так почему же они в Тартаре, Милосердный? И как скоро ты ударишь в спину каждого из тех, кто остался – Прометея, Япета, Атланта… за косой взгляд. За высказанное подозрение. За попытку облегчить участь братьев – как скоро?»

Кронид отступил, ушёл в глухую оборону. С него опадала личина пастушка – удачно принятая личина, проступал настоящий противник: хитрый, изворотливый, лживый.

Опасный.

«Я старался избежать войны. Последней войны. Всех – против всех».

«Тогда скажи мне, Кронид – где сейчас твои братья? Те, которые были за тебя. Слушали твоих советов. Верили тебе. У тебя их нет. Есть – наместники: в море и в подземном мире. Ты швырнул им кусочки власти, как лепешку псам. Скажи, они ждали от тебя предательства?»

«Они все равно бы не смогли править на Олимпе. Устроили бы междоусобицы. Они не смогли бы договориться с Геей и ее детьми…»

«Так скажи мне – где теперь Гея, Кронид? Ждёт, что ты освободишь ее детей из Тартара? Или уже поняла, что ты не сделаешь этого? Скажи, она думала о предательстве, когда вручала тебе твоё оружие? Где твоя мать – не она ли шатается в безумии над волнами Океана? Скажи, Кронид, чего, кроме предательства можно от тебя ждать? Скажи, как скоро ты ударишь в спину моего брата? Или свою жену? Или любого, кто доверится тебе?»

Танат Жестокосердный не умел говорить. Зато умел наносить удары. Разящие. Беспощадно достигающие цели.

Губы Кронида дернулись, полыхнули острые скулы, вспыхнули гневом глаза. Осталось недолго, подумал бог смерти. Осталось – всего ничего.

«Все прозвища, которые тебе дали, лживы, олимпиец. Подходит одно: Криводушный. Как у твоего отца. Потому что ты…»

Когда лицо Кронида словно окостенело, и в пальцах сам собой возник лук, бог смерти подумал только: наконец-то. Вот оно, твое истинное лицо, Гостеприимец. Наконец-то можно сражаться по-настоящему.

Лук Неба – достойный противник для крыльев смерти. Проверим, что быстрее?

Тетива уверенно шагнула назад – и на ней стремительно возникала, сплеталась из воздуха стрела. Серая, холодная, из колючей, брошенной в лицо истины…

Которую не прощают цари.

Стрела сплелась, хищно блеснула наконечником – где там черные перья? Проверить бы на прочность!

– Бездарно дерёшься, – сказал Танат негромко. Слегка надавил клинком на горло царя царей. – Ты стоял слишком близко. Это недостаток твоего лука: тот, кто стоит близко, может ударить до того, как ты натянешь тетиву и возьмешь стрелу. Раньше, чем прицелишься. Если хочешь оставаться Стрелком – держи тех, кто может ударить, подальше.

Кронид сверкнул глазами коротко, зло. Дернулся назад и почти сразу пропал – чтобы появиться за двадцать шагов впереди – уже держа лук и стрелу наизготовку, прицеливаясь…

Острие хищно клюнуло воздух. Жестокосердный увидел блик – и нырнул под него, что-то мгновенное и страшное чиркнуло по крылу – может быть, более острое, чем его меч.

Гнев Владыки.

Вторую стрелу Кронид наложить на тетиву не успел.

– Бездарно дерёшься, – холодно повторил Танат, и верный меч прижался к шее царя царей – там же, где и в прошлый раз. – Ты слишком привык не промахиваться. Однажды ты встретишь того, кто умнее тебя. Быстрее тебя. И не успеешь выстрелить во второй раз.

На сей раз Кронид скрыл взгляд за ресницами. Опять шагнул – ушёл в пустоту, чтобы появиться… где? – спросил себя Танат.

Далеко. И за спиной.

Верные крылья спасли от первой стрелы – рванули в воздух, и небесная вестница непринужденно превратила в пепел случайно встретившийся ей на пути дуб.

Целился между лопаток – мелькнуло в мыслях быстрее стрелы, быстрее крыльев. Теперь уже только – скорость на скорость.

Удар на удар.

Крылья смерти – против стрел Урана.

Взмах – мир, побледнел, выцвел, застыл скопищем бездарных амфорных рисунков, размылись в линию кусты, трава сделалась расплывчато-зеленой; взмах – фигура Кронида резко прыгнула навстречу, пальцы отпустили тетиву – и Танат сломал полёт, уходя вбок.

Вспышка почти коснулась его лица. Стрела забрала с собой пару прядей волос – как бы в насмешку над мечом.

Мы еще посмотрим, кто чьи пряди возьмет в конце, – подумал Танат, делая последний рывок.

Мы еще посмотрим – кто из нас промахнется.

– Бездарно дерёшься, – сказал Танат. Неутомимое, мягко поющее, верное лезвие уткнулось олимпийскому царю под подбородок.

– Правда? – спросил тот.

Его третья стрела касалась горла бога смерти.

Пальцы готовы были отпустить тетиву.

– Потому что однажды тебе встретится тот, кто решит пожертвовать собой. И ты проиграешь, даже не промахнувшись.

Олимпиец усмехнулся – сухо, неприятно. По-владычески.

Кончик ядовитой стрелы царапнул горло богу смерти.

Помедлил. Убрался.

Показалось вдруг: сейчас Эгидодержец закроет глаза, откинет голову – и шагнет вперед, с упоением подставляя горло под острие.

Что-то проламывалось из взгляда олимпийца. Продиралось сквозь лживую мудрость, лживое спокойствие, лживое величие. Выплескивалось, выпускало из себя:

«А меня спрашивали?! Меня – спрашивали, хочу ли я быть этим?! Воплощенное пророчество! Выросший на Крите всеобщий смысл! Спрашивали меня – когда Крон собирался глотать своих детей?! Думаешь – я хотел быть Владыкой?! Сесть на Олимпе, взять в жены Геру, думаешь – я хотел душить их из невидимости?! Зная, что произойдет иначе?!»

И почудилось дальше – две армии, рвущие друг друга на части, плачущее огнем небо, кричащая Земля, сторукие тени…

«Думаешь – я мог сделать хотя бы шаг в сторону от своего предназначения?!»

– У тебя нет предназначения, – выговорил Танат. – Ты бог. У вас – судьба.

– Судьбы нельзя избежать, – сипло бросил Кронид. Казалось – сейчас он наплюет на величие и заедет смерти кулаком по скуле.

– Судьбу можно выбрать или изменить. Или попытаться взглянуть ей в лицо. Чудовище ничего не может сделать со своим предназначением. Можешь поверить. Я знаю.

Убрал клинок от горла олимпийца.

Отвернулся, сделал несколько шагов перед тем, как свести крылья – и поспешить к своему предназначению.

Он мог бы поклясться Стиксом, что, когда крылья уже закрывали ему лицо, увидел то, что не должен был. Вместо зелёной поляны, вместо железных перьев, вдруг пришло, будто всплыло из памяти – две нити, связанные в узел.

Прочный, нерушимый – разве что мечом разрубить…

Слышал он тоже то, что не должен был. Не мог слышать – и все же слышал прорывающийся откуда-то из-за спины прерывистый, ласковый женский шепот.

– Попроси меня – и стану, какой пожелаешь…