Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 155 (всего у книги 344 страниц)

Ему место в Тартаре! (Гера)

– Твоему брату место в Тартаре! В Тартаре!

– Опять тот же разговор. И не надоедает?

Зевс ухом не повел – посмеивался добродушно.

Победитель.

Её муж всегда был победителем, даже когда его войска терпели сокрушительные поражения в Титаномахии. Он вообще всегда и во всём был победителем: в боях, в соревнованиях, в улыбке, на ложе…

А после того, как Ника наконец взмахнула белыми крыльями, после того, как полетели в Тартар титаны, после того, как трое братьев потянули жребии… Он стал вечным победителем. Бессменным.

И она знала, что муж, охмелевший от меда побед, не услышит её, – но все равно металась по покою, взмахивала руками и до хрипоты выплёскивала скопившуюся внутри горечь – едкими словами с губ.

– Я говорю тебе – рано или поздно! Пусть – победа над Гигантами! Всё равно, он… поднимет восстание, ударит в спину… Позовёт подземного дружка! Его нужно заточить в Тартар, пока не…

Зевс фыркнул, тайно поглядывая на ладонь, века назад взявшую жребий. Главный жребий. Власть в небесах и на земле.

– Сколько раз мы говорили об этом? Он и так в Тартаре. Не совсем, но довольно близко. Аиду хватит хлопот с подземным миром, ему достался норовистый удел. И все равно ведь я не смог бы туда подыскать лучшего наместника.

– Лучшего… очнись, супруг мой! – иногда хотелось потрясти его за плечи. А лучше – взять молнию из колчана, чтобы решить все разом. – Ты доверил врата Великой Пасти тому, кто прославился своим вероломством! Он уже – наполовину чудовище, и кто поручится…

– Титаны ненавидят его почти как меня, – даже это «почти» у ее мужа выходило победительно. – Он попортил им слишком много крови. А Крон никогда не простит своего украденного меча.

– И всё же твой брат…

– Это и твой брат, Гера.

Громовержец еще был благодушен, но голову уже наклонил с любопытством. Тугие пряди блестящих волос соскользнули по мускулистому плечу.

– Всегда хотел спросить: за что ты его так ненавидишь?

Это хорошо, что Ата-Обман долго гостила на Олимпе. Царице богов есть, чему поучиться даже у подземного чудовища: вот сейчас – вознести руки в трагическом жесте, откинуть голову (царственно! отчаянно!) И застыть, прислушиваясь к звукам пира, пробивающимся сквозь стены: свирель Пана и кифара Аполлона журчат вместе, и Арес поет вместе с Афиной (позабыли вражду на время очередного пира), и хохочет Посейдон, отвоевавший в бою с Гигантами море…

Этого на пиру все равно нет. Не видно, не слышно. Его же всегда не видно и не слышно, паршивого невидимки, раз и навсегда – ненавистного, проклинаемого по ночам. Ему же не нужны олимпийские пиры, у него, небось, свои дела внизу, после того, как проводил жёнушку на поверхность. Облекся в ненависть как в плащ – какое ему дело до того, что сестра его ненавидит, это же только сестра; горечь гадючьим клубком сворачивается внутри, выплеснуть нельзя, потому что Зевсу не понять…

Победителю не понять проигравшую.

Морские волны памяти взлетали перед глазами. Заслоняли праздничный полумрак будничной веселой бирюзой. У пещер, в которых нашла пристанище Фетида, море всегда было ласковым, цветистым, бережно кутало ноги в нежную пену…

– Зевс? О, это известный ходок! – круглолицая Фетида ни секунды не сидит без дела, хлопочет, устраивая хмурую гостью. Гостья делает трагическое лицо: ее сослали с Олимпа из-за ревности глупой Метиды. – Нереиды и океаниды могли бы порассказать! Мать правильно тебя отослала: ты слишком красива, чтобы жить с ним в одном дворце…

Гера смотрит исподлобья, расчёсывая золотистые локоны. Это нужно делать тщательно, мама учила. Мама говорила: она будет царицей, а у цариц волосы не должны быть растрёпаны.

– Посейдона я тоже видела мельком – неуёмный… тоже охотник до нимф. А вот старшенького не видела. Как его – Климен?

– Аид, – фыркать тоже надо царственно, а то как же. – Это он так себя называет.

Фетида бросает даже хлопоты. Смотрит пытливо-пытливо: ну? Как он?

Жест должен быть пренебрежительным. Никак он. Совсем никак. И – заставить замолчать память, похоронить в ней пронзительную глубину взгляда, острые скулы, обрамленные волосами, как мраком, холодно оброненное: «Я – старший. Научись молчанию, оно тут ценится». Говорить нужно не о важном: не вспоминать адамантовые пальцы на своем плече, невольный постыдный озноб…

– Дружок Таната. С чудовищами якшается. На нимф он смотреть не будет, – а последнее выходит с натужным злорадством. – Он вообще ни на кого не смотрит!

– Ни на кого? – Фетида улыбается. Присаживается рядом, достает черепаховый гребень, любуется воспитанницей. – А вот и поспорим. Хочешь – поспорим? От такой, как ты – глаз не оторвать…

– Нужен он мне, как же.

Фыркнуть царственно не выходит, получается неровно. Он сам сказал, что старший. Старшие становятся царями. И женятся на самых красивых.

У него будут жёсткие губы, – об этом думается с легким недовольством. – А пальцы точно оставят синяки на нежной коже.

Но царицы, наверное, должны привыкать.

…у него были мягкие губы. Мягкие, властные, горячие, как угли в очаге, на которые она так любила глядеть. Серые перья пристали к пальцам, небо над головой тоже было серым, а волны бирюзой стыдливо смотрелись в небо.

Гера тоже удивлённо смотрела в небо. Иногда небо заслоняли его волосы – тугие кольца, ловящие каждый солнечный лучик. Это мешало.

Думалось разное, ненужное. «Ты проспорила, Фетида», – вот, что думалось. И что Зевс правда оказался отменным ходоком. И про его жену Метиду – что она не зря ревновала.

Ещё все было не по правилам. Царями становятся старшие. Старшие приходят как Владыки и берут в жены самых красивых. А не младшие, которые обернулись птичкой с жалобным голосом. Которые почему-то объявили, что станут царями…

С такими мягкими губами царями вообще быть нельзя.

– …с первого раза, как увидел тебя… станешь моей царицей… что – Метида? Вот увидишь, какая будет свадьба…

Когда она почувствовала в себе его семя, то прикусила губу. Царицам, кроме всего прочего, не положено плакать.

Свадьба состоялась через пару сотен лет. После того, как Зевс проглотил Метиду и расплевался с Фемидой. Большая свадьба, с хрипло выкрикивающими тосты кентаврами, с великолепием перестроенного дворца на Олимпе, со слезами Деметры – у той, кажется, были какие-то виды на Зевса…

С ломаным, ненатуральным весельем, потому что рати Крона стояли на пороге – и потому кифары орали чересчур громко, а танцовщицы плясали, как в последний раз, а старуха-Гея, даря яблоню с золотыми яблоками вечной юности, многозначительно ухмылялась…

– Какая ж все-таки он скотина!

У Зевса от смеха чуть нектар носом не пошёл. Гера, прямая и собранная, с недоумением посмотрела на новые свадебные дары – щит с Кроном, глотающим младенцев – и роскошное драгоценное покрывало, вышитое бледно-золотыми цветами, которые почему-то так взбесили Деметру.

– Бледные асфодели! Ну, это ж надо, такое на свадьбу…

– В духе брата, – жизнерадостно откликнулся уже основательно захмелевший Посейдон. – Э-э, скажи спасибо – сам не явился! Или дары с Железнокрылым не прислал, а то ведь мог, да!

– Ананку благодарить надо, – кисло улыбнулась Гера.

Ещё больше она была бы благодарна Ананке, если бы этот не появлялся вовсе. Чёрной тени страха не место на светлом Олимпе. Что там о нём говорила верная Лисса? Теперь его боятся называть по имени? Сеет смерти? Вот пускай и сеет, подальше. Или крутит шашни со своей нереидкой, как ее там. И вообще, пусть отправляется в Тартар!

– …уж кого бы посылать, так это его! Сам же жаловался, что он скоро совсем своим в Эребе станет!

Выходило – некрасиво. Визгливо, не по-царски. Но не было времени подбирать тон, потому что этот – она видела его впервые после освобождения из утробы отца – стоял в двух шагах, испепеляя Зевса взглядом.

Между братьями застыл Посейдон, которому и пришлось их разнимать, когда этот предложил отправиться в Тартар, освобождать Циклопов из мрака. Вот прекрасно. Ему там самое место – вероломному сгустку тьмы, тьфу, смотреть даже на него не буду, он этого недостоин.

Зевс со вздохом потер лоб. Даже не стал выговаривать молодой жене за крик. Махнул рукой.

– Сможешь?

Этот презрительно передернул плечами и вышел из зала.

В Тартар.

Если Ананка будет милостива – он оттуда и не вернется…

Ананка была милостива не к Гере.

Этот сходил в Тартар как к любовнице, освободил Циклопов и продолжил пропадать и появляться, сеять мрачные слухи о себе самом, исчезать на годы, а потом – мелькать мрачной тенью во внутреннем дворе, проходить по коридорам и залам: чёрный хламис, меч на поясе, вечный шлем под мышкой…

Подлец даже не представлял, насколько он хорош. Бездна, за край которой так хочется заглянуть. Собранность воина в каждом движении, нацеленность клинка – в каждом взгляде, глаза приобрели тартарскую глубину, дурацкая манера прятать широкие плечи за сутулостью только заставляет пристальнее оценить фигуру, волосы перехвачены простым ремешком, скулы, губы… ах, говорили нимфы. Ни за что б с таким не стала. Убийца, друг подземных, страх во плоти… Врали все до единой, – Гера это понимала слишком хорошо. Врали – и облизывались издалека. Потому что знали – бесполезно. Этот ни на кого не смотрит, только с нереидкой той, как её…

– Милочка, что ты в нём нашла?! – возмущалась тогда Деметра.

Нереидка, бледная и осунувшаяся, молчала. Смачивала лоб своему несчастью. Несчастье, сунувшееся в одиночку к Крону на переговоры, заходилось хриплым кашлем, отплёвывало сгустки ихора…

Гера стояла, брезгливо приподняв подол дорогого гиматия – не запачкать бы в песке. На этого не смотрела – получил заслуженное. Пусть себе мечется в бреду, шепчет искусанными губами: «Век… у нас есть век до битвы… век…». Нереидка была интереснее: с поблекшей бирюзой в глазах, раскинувшимися по плечам прядями – текучим серебром…

Что ты в ней нашёл, – думала Гера. Море. Таких море. Ты же не любишь её, ты никого не любишь. Почему же триста лет ты возвращаешься к ней?!

Или права Лисса-безумие со своим: «А старшенький – сторожевой! Верный! Сидит, рычит, дом сторожит, пока младшенький кобелится!».

Ты не можешь быть верным, – сказала она очнувшемуся брату. Не вслух, зато строго, царственно. Верными положено быть царям. Защитникам своего трона. Своего очага. А ты – чудовище. Не смей быть верным, ясно тебе?!

Наверное, он услышал, пока глотал отвар из рук Левки, морщился, растирая разбитую грудь. Он всегда хорошо умел слушать, смотреть умел ещё лучше, так, что дрожь продирала. Остальных – потому что на неё он не смотрел, только вскользь и мельком, как на ненужное. Вот и сейчас сразу: «Где хтоний? Где колесница? Где Зевс?» – поднялся, шлем свой сгреб и зашагал, шатаясь, по песку.

– Что ты в нём нашла?! – дополнительно возмутилась Деметра.

Нереидка – Левка – смотрела вслед своему несчастью коровьими глазами. Юной памятью – волнами-бирюзой.

– Ну, он же самый лучший, – ответила, как будто это разумелось само собой.

Деметра подавилась морским бризом от возмущения. А Гера фыркнула. Царственно.

Хоть бы он исчез, этот лучший… провалился в подземный мир. Забрал бы туда свою нереидку. И жил бы там – одинокий, внушающий всем ужас, не верный…

Жребии Титаномахии она встретила с двойным ликованием. Смаковала, когда этот, до боли сжав челюсти, открыл обожжённую чем-то в бою ладонь. Черное на черном. Подземный мир. Желания сбываются. Она бы предпочла, чтобы он оказался в Тартаре – она так и сказала мужу-Громовержцу, сразу же после пира, в первый раз – и в первый раз он отмахнулся от нее добродушным:

– Да он и так почти в Тартаре!

Почти в Тартаре, – пропела она про себя. Подземный мир, источник тьмы и несчастий. Худший из уделов. Обитель чудовищ, таких же, как он сам.

Место не для верных, не для счастливых…

Ананка-Судьба расщедрилась – в изобилии баловала плодами. На поверхности все было из рук вон плохо: Зевс носился по очередным любовницам, Гея родила Тифона… Но из подземного мира вести шли одна лучше другой: начались суды, нереидка наконец умерла (или в дерево превратилась?), и аэды воспевают суровость подземного Владыки…

Под конец Ананка сыпанула милости горстью: дочь Деметры явилась из подземного мира с губами, перепачканными соком граната. Нажить во враги разъярённую Деметру, получить ненавидящую его жену, да ещё только на четыре месяца в год, – этот просто не мог придумать лучше.

С удовольствием устрою твой семейный очаг, братец, – думала Гера, подбирая убор побогаче на свадьбу. Ты выбрал достойную пару. Она будет тебя ненавидеть четыре месяца, а остальные восемь ты дополнишь любовницами. А что бы подарить твоей несчастной невесте? А, ожерелье от тетушки. Четыре черные жемчужины, восемь белых, четыре чёрные… пригодиться отсчитывать, сколько нимф ты притащишь на семейное ложе в ее отсутствие.

Свадьба была восхитительна. Бледный и мрачный жених. Невеста в отчаянии. Гневная Деметра.

Можно было махнуть рукой и заняться любовницами мужа: их что-то расплодилось…

Её все-таки ударило не сразу. Слишком заманчиво было участливо хлопать Персефону по плечику и рассказывать, что «мужчины все такие, нужно просто расправиться с несколькими его шлюхами». Негодовать на то, что дочь у Деметры какая-то нерешительная и не является за советами. Ронять за рукоделием: «Ах, несчастная девочка…»

Пока несчастная девочка не начала ей с торжеством излагать историю Минты:

– Тётя, тебе бы это понравилось. Она кричала, пока из ее рук прорастали листья. Молила подарить ей жизнь… А как он смотрел на чашу с этим отваром! И я сказала, что с каждой – с каждой будет так! Что бы он ни делал, но с каждой!

Голосок дочери Деметры звенел торжеством соловья в летнюю ночь. Сама Деметра одобрительно кивала головой: так, так. Афродита заинтересованно вытянула шею, отбросив вышивку. Гестия рот приоткрыла.

– А он?

Торжество мстительницы исчезло из зеленых глаз. Сменилось недоумением. Покрасневшая Персефона провела пальцем по губам, словно стирая с них печать поцелуев.

– Ну, а он… в общем, ничего…

И Геру ударило именно тогда.

Тартар, да ведь он её любит. Не владеет, не использует, а любит. Раз даже не ударил за такое. И – о, Хаос, Хаос! – Персефона не истребляла других любовниц мужа, потому что у него не было других любовниц, потому что он просто сидел – и ждал её восемь месяцев, проклятый, ненавистный, вот и Афродита подняла брови, шепчет одними губами: «Он что – по-настоящему?!..»

– Твоему брату место в Тартаре!!!

Зевс в ту ночь поднял брови, вот как сейчас. Улыбался пресыщено – вернулся от очередной смертной.

Гера металась по покою, обжигая супруга яростью, потому что этот – он не может, не должен, не способен любить, любить должны настоящие Владыки, они обязаны возвращаться к своим царицам и ждать их, а не как с этим, а безмозглая девчонка даже не понимает, что на неё свалилось это самое, о котором мечтают все богини Олимпа, и правильно не понимает, потому что этого просто не может быть…

– А что же бедная Персефона? – Зевс улыбался, причмокивал губами, и Гера с ледяным спокойствием вдруг поняла, что эта улыбка не отцовская – мечтательная.

Хорошо, – подумалось с облегчением. Хоть раз вовремя. Она ответила мужу что-то незначительное, чувствуя, как ярость начинает уходить, сменяясь предвкушением.

Это неприятно, когда твоей жёнушкой овладевает брат, правда? Если бы Аид не любил жену – тогда было бы неинтересно. Ничего, скоро он узнает, как тяжелы рога. А Персефоне представится случай родить от Зевса – обычно ублюдков мужа Гера презирала, но для этого поклялась сделать исключение.

Даже выбрала подарки для новорожденного – поздравить Деметру, у которой наконец-то появились внуки, подобрала тон, чтобы посетовать на мужа и вздохнуть: «Понятно, почему Аид ничего не сделал, это же Зевс…»

Смешно, смешно, смешно…

Они все не понимали. Шептались о своём, нелепом: «А он её – прямо в подземном мире! А она потом дочку родила, да страшную такую… Ну, немудрено, Зевс ведь к ней змеем явился…» Сочувствовали Деметре, ходили за подробностями к Персефоне…

Никто не видел ярости Зевса, вернувшегося тогда – ни с чем, Гера сразу поняла, что ни с чем. Не замечали тайных улыбок Персефоны, задумчивых взглядов в никуда, расправленных плеч… От олимпийских сплетниц даже ускользнул спор о том, каким должен быть настоящий муж и шепот девчонки:

– Щит… муж, готовый закрыть жену от любой… любого… копья… Заслонить собой.

Они не рассмотрели её рассеянного взгляда – а Гера разглядела, скользнула внутрь него, мельком увидела зеленую долину, яростного Зевса, а перед ним – темную фигуру с неистово горящими глазами: «Я открою Тартар!»

Этого не было, – сказала она себе тогда. Ладно, он верный. Но не настолько же. Владыка не может ставить свою вотчину под удар ради женщины. Угрожать развязать такую войну ради жены? Бред, морок. Такое мог обещать либо безумец, либо…

Не Владыка.

Это она поняла в их последнюю встречу. Зевс, обмотанный цепями, храпел на кровати, по коридору вот-вот должны были раздаться шаги заговорщиков – Аполлон и Посейдон в пути… А она смотрела в лицо подземному брату, явившемуся разрушать её заговор. Тянула время, бросалась хлёсткими словами, выдавая застарелую обиду на мужа («Надо мной смеются! Смеются!»)

И думала: зачем тебе свободный Зевс, а, подземный? Ведь ты же должен понимать, какой это шанс. Морской трон станет свободным. Ведь Владыки всегда тянутся к большей власти…

Но перед ней стоял не Владыка. Муж, брат, друг, воин кто угодно – но не Владыка. Когда он успел сделать этот проклятый мир своим домом? – устало подумала Гера. Нет, как он это сделал? Как посмел остаться собой, когда Зевс давно…

– Молись, сестра, – шепнул он, исчезая, за миг до того, как Аполлон и Посейдон шагнули в комнату.

Она молилась, чтобы его постигла неудача, но Ананка, конечно, не послушала, и потом был разъярённый Зевс – снова полновластный властитель, яростное сверкание молнии, удары бича между землёй и небом и – хуже бича – удары прибоя ненависти внутри.

Ненавижу.

– Ему место в Тартаре.

Сколько мыслей, памяти и ненависти можно вместить в миг, пока вскидываешь руки – а потом сразу опускаешь?

– Сколько раз слышу от тебя это – и никогда не объясняешь, почему.

Зевс усмехается. Ленивой, спокойной, владыческой улыбкой. За которой никогда не будет былого тепла, потому что тепло, как дружбу или любовь, Владыки оставляют ради тронов, ради жребиев…

Что сказать?

… в Тартаре – потому что осмелился быть свободным?

…в Тартаре – потому что у него есть дом, которого нет у меня?

…в Тартаре – потому что верен?

Победителю не понять проигравшей.

– Ты мудр, о, мой супруг, – вылетело пустое, обыденное, олимпийское. – Мне ли говорить тебе об очевидном?

Ты меня не поймёшь, – рвалось с губ. Она беременна. Я видела, как она спускалась сегодня с колесницы – будто боялась расплескать. Глупая дочь Деметры, в глазах которой сияет гордость за своего проклятого мужа. Которая знает, что он дождётся. Что будет её щитом до последнего дыхания.

Который верен. У которого дом. Который всё еще – не только Владыка, но и…

– Ему место в Тартаре, – шепотом повторила она. Устало и царственно повела плечами, сбрасывая с них одежду: когда Зевс смотрит так, время исполнять супружеский долг.

Только договорить в мыслях невысказанное.

Ему место в Великой Бездне – чтобы я перестала каждый день сравнивать его с тобой, Громовержец.

Трава под ногами (Минта)

– Хэй! Пирра! А-ууу!

– Телефасса! Здее-е-есь!

– А где Эвника?! Где?

– А-а-а-а!

Голоса – текучие, звонкие. Сбегаются с разных сторон поляны, ручьями. Девушки перекрикиваются и смеются, разбрызгивают светлый ручеек – и он начинает подпевать в экстазе. Плетут венки. Венки и сплетни скоро наскучивают – сколько можно! – и тогда они начинают собирать душистые травы в принесенные с собой корзиночки.

Метелки тимьяна, и подмигивающий желтыми глазками зверобой, и анис, и вербена – срезаются маленькими бронзовыми ножиками, с пением связываются в пучки, складываются друг рядом с другом. Босые ноги осторожно ступают по траве: не примять бы что ценное! Травы играют в прятки: то раскинутся по лугу, то убредут в чащу леса – и девушки не спеша продвигаются за ними, перекликаясь с шутками:

– Великая Деметра видит, такие проказницы! Душица вон, от Гелиоса упряталась!

Младшая сестричка одной из девушек без устали бегает за травами, тараторит без умолку:

– А это шалфей? Это для жаркого, да? И еще раны промывать… А это я знаю, это душица! Это я, когда с животом, то бабушка лечила, это надо набрать… Э, жалко, лаванда тут не растет, бабушке, чтобы голова не болела… Ой, валериана вот еще, возьмем? А это что за травка? Вкусно-то пахнет как! Эй, Пирра! Пирра! А я ее не знаю, что это за травка?!

Любопытные руки тревожат зеленые лепестки. Рвут, мнут, свертывают в катышки – и в воздух из ран травы брызжет свеже-сладкий аромат, чистый, манящий…

Девушки, возбужденно переговариваясь и славя великую Деметру, рвут тело новой травы. Срезают бронзовыми ножиками ее темно-зеленые косы. Отрубают и растирают в ладонях руки.

Трава по имени Минта молчит и видит сны об Олимпе древних времен.

О каменных стенах, в нишах которых прячутся перепуганные нимфы. Скрываются, шепчутся перед надвигающейся по коридорам черной тенью:

– Это суровый брат Зевса, Аид…

– Молчите, сестры… он страшен в гневе.

– Он и без гнева страшен…

Трава по имени Минта видит себя другой. Черноволосой, пухленькой, отчаянно не влезающей со своими формами в нишу. Провожающей взглядом статную фигуру юноши в пропыленном плаще.

Трава по имени Минта снит молоденькую нимфу, которая усмехается вслед фигуре, произнося:

– Да? А мне кажется, вполне себе ничего.

* * *

Подруги единодушно считали, что Минту Коцитиду прокляла Афродита.

Подруги, конечно, ошибались.

На самом деле Афродита, разгневанная тем, что Минта увела у нее одного из многочисленных любовников, всего лишь только явилась перед нимфой во всей красе. И провозгласила холодно:

– Отныне никто и никогда не полюбит тебя!

И дождалась недоуменного поднятия черных дуг-бровей. Удивленного смешочка. И всплеска руками:

– Так, а зачем оно мне надо?!

Великая Пеннорожденная даже поперхнулась. И от гнева покраснела – ну, то есть, не совсем, а так, чтобы щечки не попортить. Обратила к ничтожной пылкие речи. Дабы ничтожная, рожденная у истоков Коцита, собрала свои мозги (явно унаследованные от матери-ослицы!) и прониклась суровостью кары. Потому что ведь никто – никто, никто! – к ней никогда не воспылает. Никогда она не увидит пламени влюбленности в глазах, никогда никто не полыхнет слепящей страстью, а разве есть счастье большее…

Когда Пеннорожденная увидела, что во время ее пылкой речи нимфа преспокойно чешет волосы и переплетает их цветами – она поперхнулась еще раз.

Коцитида почесала нос и решила, что совсем уж не отвечать будет невежливо.

– А счастье у каждого свое, богиня, – сказала спокойно. – Может, мне не надо пламени влюбленности. Может, я другим обойдусь.

Киприда, кажется, ее сочла одержимой Лиссой-безумием. Или пившей из Коцита, или сосной по голове треснутой – подружки потом много чего такого приносили, что слетело с нежных уст Афродиты. Минта кивала, соглашалась. Ага, мол, ага. Как, говоришь, коровой обзывала? Ну да, а тот ее любовник все жаловался, что для него Киприда слишком костлявая. И болтливая. И глупая. И слушать не умеет. Да ладно, чего там, он просто сам ко мне в объятия сиганул!

Сиганул – как в омут, потом долго не выныривал. Сладкий мальчик, красавчик, сын царька лапифов, наевшийся прекрасной Афродитой досыта: ходил, жаловался на внимание богини, спрашивал: эту Киприду вообще чем-то можно отвадить, а?! Вздыхал, песни пел красивые, еще так смущался, когда она просила петь дальше…

Хорошо.

Иногда Минте становилось интересно: что там в голове у этой самой Афродиты? Она что – правда думает, что счастье в том, чтобы мужчины пялились на твою красоту (прирожденную красоту, данную тебе Урановым семенем!)? Истекали слюнями: ах, какая! Преклонялись, обещали горы свернуть – чтобы только хоть разик… хоть поцелуйчик… хоть малость… ах, какая красота…

Что толку с того, что тобой любуются, как чудесной цацкой?! Совершенной статуей, внутри которой – пустота (пустота становится очевидной, как только постучишь по статуе подольше). Что толку в твоих завоеваниях, великая воительница любви, если на деле они оборачиваются победами мужчин? «Ага, а мне сама Афродита не отказала! Видали, какая красавица – и в моем списке?!»

Иногда Минта была признательна природе, что та создала ее не прекрасной. С удовольствием любовалась недостатками своей внешности в озере-котелке: да, личико круглое, губы слишком пухлые, глаза слегка раскосые… нос вздернутый, да. Родинка присела на румяную щеку, на шее еще одна, круглая, мужчинам нравится. Глаза – приглушенная, странная зелень: что – не разберешь.

Эй, Афродита! А ты сможешь удержать мужчину, если вдруг тебя сделать не златоволосой, пухленькой и не такой уж прекрасной? Удержать так, чтобы – намертво. Чтобы – не ушел. Чтобы тянуло, как пса к родимой будке, где стоит неизменная, верная миска с едой, чтобы возвращался неизменно, даже пытаясь вырваться, освободиться…

Чтобы был подвластен – не золотым стрелам. Не красоте…

Эй, Киприда, сможешь?!

Да нет, где тебе. Ты не умеешь наслаждаться по-настоящему: вся твоя любовь – жадный, мучительный поиск новой жертвы, вечная жажда без насыщения, бездонный сосуд…

Правда, думать так скоро надоедало. Минта плохо умела философствовать: философия мешает наслаждаться.

Наслаждаться Минта умела очень хорошо.

Каждым солнечным днем – у Коцита, ее родины, такие дни были редки и оттого более драгоценны, зато солнце прихотливо играло на болотных кочках, золотило зыбкую трясину, и кувшинки вели веселые хороводы в зарослях кустарника.

Каждым спелым фруктом, забрызгавшим губы соком. Песней. Лентой в волосах. Цветком, осыпавшим губы пыльцой.

Особенно она умела наслаждаться мужчинами. Сатирами – с ними приятно было поваляться в кустах над рекой или поводить хороводы, или позволять брать себя вновь и вновь, без остатка растворяясь в грубой, звериной силе. Смертными – случайными воинами, робкими пастушками, хорохорящимися охотниками, горделивыми сынками местных вождей. Лапифами, детьми титанов…

Тешить тело получалось со всеми. Приятнее было тешить самолюбие. Минта позволяла это себе не с каждым: только с теми, кто приходился по вкусу или казался добычей потруднее. Привязывала, пленяла, забирала к себе.

Есть дар – значит, нужно получать от него удовольствие. У Минты был дар – угадывать, чего хочет мужчина.

А когда знаешь, – легко это дать.

Восхищение? Понимание? Грубость? Ласку? Отторжение? Приветливость?

Она для каждого находила свое. Слова, позу, касания, даже молчание – и они подчинялись, возвращались за новой порцией того, что приготовлено только для них. Потому что не было бы той, которая понимала их так же.

Они расставались только когда того хотела она – и они вспоминали ее по-разному. С благодарностью, с мечтательной улыбкой, с сожалением… почти никто – с гневом.

Наслаждаясь сама, она умела дарить наслаждение.

С богами это началось с Ареса. Ареса на нее натравила как раз Афродита: думала осуществить какую-то месть. Бой войны, тогда совсем мальчик, ворвался на ее поляну вихрем: огромный меч на поясе, броня бряцает, в глазах – воинственный пыл, волосы – торчком.

Она вскрикнула и попыталась бежать (не быстро, а то еще не догонит!), он погнался за ней и швырнул на землю. Хитон, конечно, порвался, и юный бог войны сам не понял, как оказался на вскрикнувшей нимфе, как под ладони скользнула круглая грудь, а потом…

«Ну ладно, еще и изнасилую», – подумал Арес (чем не месть-то?!).

Минта лежала смирно, давила слезы: нужно было – для него, потому что он хотел видеть страх, растерянность, стыдливость. Вскрикивала как от боли, на самом деле – от блаженства: мальчик, еще неопытный, бросался на ложе как в битву и потому был восхитителен. Робко прошептала в конце, что ни с одним мужчиной у нее еще не было подобного, но это же и понятно: где вы видели таких мужчин? Спросила – может быть, прекрасный воин вернется?

– На кой ты мне сдалась? – презрительно бросил Арес, уходя. Минта сыто улыбнулась ему вслед: у мальчика даже затылок выглядел довольным.

Он был груб: приходил внезапно. Врывался в нее резко, словно меч – в тело побежденного соперника. Ударял, валя на ложе, пинал ногами, как собаку, вымещая злость после стычек с Афиной. Про Афину Минта всегда отзывалась презрительно: «Эта вобла в шлеме». Аресу нравилось.

А однажды явился – безумным, пьяным от вина и ярости, и бил, не переставая, месил, как тесто для пирогов, потом швырнул на четвереньки и брал, брал без перерыва, с рычанием, извергаясь в нее снова и снова, впиваясь зубами в кожу плеч и шеи, вцепляясь пальцами-крючьями в бедра – до черных синяков.

Минта наслаждалась и этим. Осознанием того, что к ней, а не к кому-то он пришел, когда Афродиту отдали замуж за Гефеста. Осознанием того, что он и дальше будет приходить – потому что она могла дать ему то, чего не мог никто: выход для гнева.

К Гефесту Минта отправилась сама, когда представила себе лицо – о! – лицо Афродиты (судорога предвкушения была почти любовной). Улеглась у моря, прислушиваясь к шуму кузницы. Дождалась, пока хромой кузнец придет ополоснуть руки и шею.

Он был огромным, горячим, кряжистым. Будто туча спускается на вулкан, думала Минта, опускаясь на него сверху. Пахнет дымом, все мои пальцы в копоти, будто занимаемся любовью в костре. И оголодал – Афродита ему мало внимания уделяет. Потом не думалось уже ничего – кто думает в момент любовного безумства? – она только кричала от удовольствия, вновь и вновь позволяя кузнецу вторгнуться в свое тело.

Гефест привязался с одного раза – больше и не потребовалось. Минта попросила: поговори со мной, мужики вокруг – дурни, хоть вой, давно душевного не находилось. Он поверил, растаял и растворился, и говорил без умолку обо всем: о своих мастерских, о друге-Прометее, о неверной жене, которая не понимает, что он ради нее… ну вот, что с ней сделать?! Рассказывал о мачехе, которая скинула его с Олимпа. Кузницу показывал. Он был яркий, солнечный, добрый. Даже слишком мягкий какой-то: руки – жесткие, а ласковые. Все вздыхал о войне Титаномахии: вот времена неспокойные… битва…

Минта слушала внимательно, гладила его по плечам каждый раз, как он приходил. Дарила сочувствие – щедро, без меры. Только встряхивала волосами, отгоняя наваждение: черная фигура в коридоре… черная фигура на колеснице…

– Они все так глупы, – шептала притомившемуся кузнецу, поднося ему воду, – не видят настоящей красоты. Не слышат силы. Разве стоит чего-то то, что открыто? Что можно увидеть глазами?