Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 158 (всего у книги 344 страниц)

– Какое внезапное желание, о Сотейра, – мягко пропела в ответ зловещая титанида. – Весь подземный мир полагает, что победа на стороне Крона.

– Ты так не думаешь.

Так не думает Танат. Гипнос. Ата. Лисса-безумие, которая трясется, стоит только помянуть при ней старшего Кронида. Трясется, орет и прячется под ближайшую скамью.

Нюкта-Ночь тоже так не думает.

Потому что все они видели его. Знают его.

Стикс задумчиво погладила копье: в последнее время она все реже бывала в своих покоях, все чаще – на Олимпе, а если наведывалась для встреч с мужем, то так и приходила: в черных доспехах, не расставаясь с оружием.

– Что же думаешь ты, о Прополос?

В голосе Стикс – холодной воде – плавали мелкие, колючие льдинки. Геката улыбнулась (лотос и мед), открыла внутри себя нужный мешочек, вытряхнула немного мелких смешков.

– Предсказание Урана верно. Временщику не видать победы. Он запихнет отца в Тартар, чего бы это ни стоило…

Чего бы это ни стоило всем, – хотела она сказать, но передумала. Стикс – не прямолинейные олимпийцы, она понимает всю красоту недосказанности.

– Да, Зевс велик, – откликнулась титанида равнодушно. – Я передам ему твое желание. Уверена – он окажет тебе честь, заключив союз…

И добавила вполголоса – так что слова можно было бы принять за случайный всплеск воды, текущей вдоль стен.

– Значит, рассмотрела?

Я рассмотрела, – думала Геката, легко ступая по вольному ночному миру (тот ласкался и скулил). Я увидела, что мне нужно. Крон его не остановит. Я знаю: он спустится сюда, чтобы править после победы над отцом. Подземные смеются, я – знаю.

Если бы Крониды были мне симпатичны – я не стала бы сражаться на их стороне.

Но своего врага – единственного, чудесного, внезапного врага нужно держать как можно ближе.

* * *

.

– Явился… – ядовито шипела Ламия. Мегара-Эриния поддерживала, растопыривая когти: приперся, наводит свои порядки. Строительство это, тени, суды…

Подогревали праведный гнев заговорщиков.

И все посматривали на Гекату, расплывшуюся в блаженной улыбке – точно ропот был музыкой для ее слуха.

– Алекто от него без ума, – прохрипела Мегара. – С высоты любуется, как он на колеснице своей рассекает. Глаз не сводит.

Из угла, где сидела младшая Эриния, взметнулся бич. Геката, не глядя, ловко перехватила полосу драконьей кожи, бережно опустила на пол.

– Наш правитель велик, – заговорила, с трудом сдерживая смешок, – и что с того, что он вызывает любовь к себе?

Подземные понимающе заухмылялись.

Он успел снискать к себе всеобщую ненависть – прежде всего тем, что явился сверху. Кронид и ученик Гелиоса, выкормыш Среднего Мира, воин армии Зевса осмелился подделываться под подземного! Как будто он мог слышать Вольный Мир! Как будто мог понять, каково – быть чудовищем!

Как будто он был тут кому-то нужен.

Он не знал, что такое Элизиум, не устраивал пиров, приволок с собой любовницу с поверхности (еще не легче, нереиду!) – и по асфоделевым полям разносились песни, заставляющие теней вздыхать об утраченной молодости; он пришел без свиты и армии, только с двузубцем да шлемом – и глухое недовольство копилось в подземных с каждым днем.

Харон прокряхтел из угла невнятное: «Недолго ему тут». Сын Ночи где скрытно, где открыто подбивал подземных к мятежу уже не первый месяц. Собирались, таились, втягивали все новых. Геката полагала, что и таиться не следует: просто подождать немного, а потом против неумехи-Кронида обернется мир. Обрушится, раздавит.

Это было обидно. Она только-только начала привыкать. Словно дышишь полной грудью, жадно припадаешь губами к волшебному источнику: самому лучшему, самому подземному источнику…

Каждый день видеть своего врага. Мимолетом ронять насмешливые фразы, вытряхивать из бесконечных складов своей натуры тщательно, за ненужностью запрятанные презрение (отдает яблочным уксусом), издевку (проклевывается острыми ростками чертополоха), отвращение, любопытство, чуждость…

Гнев – как давно его не было, он чуть не сгнил там, куда она его запихнула, а вот теперь заискрился, направленный на царя, в котором не было ничего от царя, на солдата с нецарской походкой и руками колесничего. Гнев так приятно было прикрывать диплаксом колкой улыбки, смаковать по капле и выплескивать тоже по капле, вместе со снисходительностью и предвкушением…

Если бы не мир, который утробно ворчал (с каждым днем громче), чувствуя чужака, который пытается надеть на него ошейник… Если бы не мир – она бы еще повременила. Насладилась бы полностью перед мигом абсолютного триумфа: когда твой враг растоптан и низведен в ничто.

Повременила бы хотя бы для того, чтобы понять: что происходит с подземными?

Вот и сейчас – Алекто вскочила, зашуршав кожистыми крыльями. Стряхнула с плеча руку Тизифоны – сестры. Прошипела, скалясь от дверей:

– Плевать. Хотите бунтовать против него – встретимся в воздухе. В бою.

– Дура, – процедила Мегара вслед.

Ламия опасливо прищурилась на дверной проем. У этого недоноска-Кроненыша – шлем невидимости, мало ли…

– А если она… разболтает ему? А?

Эрида-Раздор ухмыльнулась язвительно, подавая Ламии нюхательную соль. В последние дни заговора она пребывала в экстазе. Даже есть не могла: сеяла раздор, сколько было сил.

– Ничего нового ему не узнать. Он и без того понимает, что будет мятеж: слуги говорят, что часами пропадает в подвале, с этим своим двузубцем…

По кругу заговорщиков победной чашей прошел смешок.

– Это мудро, – мягко заметила Геката, – двузубец – один из верных его союзников. Прочие же…

Начали в сотый раз перебирать прочих: Ахерон – наверняка, Гипнос – точно, этот пузатый распорядитель, Эвклей… мелкая шушера. Танат, – общие тревожные вздохи. Проклятый Убийца стоял загвоздкой в плане: с ним не договоришься, верен дружку намертво, драться будет до последнего, а против него и так никто не хочет становиться. Если еще Стикс…

– С-сгинуть! – клокотал Харон, стуча узловатым кулаком по столу. – В Т-тартар! Сразу же!

Геката улыбалась, прикрывая глаза, медленно идя по извилистым коридорам догадок, осторожно выливая их из флаконов. В Тартар… конечно, в Тартар. Только вот как ты запихнешь его в Тартар, Харон? Невидимого вора Титаномахии? Он умен: в нужный момент наденет шлем, сбежит за подмогой, развернет против нас братьев и Стикс – и Вольный Мир будет поставлен на колени, а в Тартаре окажемся мы.

Да, может быть – Владыки не снизойдут. Из глубин и с высот посмеются над незадачливым братом. Не решатся лезть в подземелья. Но Танат, Стикс…

Его нужно вынудить на открытый бой. Чтобы успеть засунуть в Великую Пасть, откуда не вытащат ни Танат, ни Стикс. Взять количеством – он все еще не Владыка, дерется, как простой бог, проверено во время последних покушений…

Проснулся азарт. Где, в каком сосуде Пандоры дремал до этого? Стоило представить перед собой лицо Кроненыша – азарт взыграл в крови, подсказал решение…

– Я поговорю с ним, – сказала Геката, мечтательно улыбаясь огню в очаге.

* * *

Тонкая грань между прошлым и будущим. Особый час.

Каждый миг хотелось длить бесконечно.

Она смотрела на профиль того, кто хотел стать еще одним царем Вольного Мира. Речи лились густой патокой: о том, что Владыка – воин, он неопытен, а она – она указывает пути, и они могли бы подсказать, указать ему…

А на самом деле глядела на его заостренный, застывший профиль, почти с нежностью: как скульптор – на законченное произведение. Сколько бы ты мог сделать там, наверху, мальчик, – думалось невольно. Но подземный мир глотал и не таких, как ты.

Жрал изнутри. Подчинял своей воле, наделял безумием.

Жаль. Из тебя со временем получился бы хороший враг – кто виноват, что не одной мне хочется обзавестись врагами? Подземные оказались неожиданно жадными, мир – неожиданно скорым на расправу. Жаль, мальчик, но воля этого мира должна оставаться свободной. А у тебя не хватит сил, чтобы подчинить ее.

Даже сейчас ты слушаешь меня, смотришь на мороки своей памяти, а за этими мороками на поля асфоделей выливаются толпы заговорщиков, и я смакую на губах будущий пепел твоего поражения.

Аид, сын Крона, будущий узник Тартара, здесь не твой жребий.

– Знаешь, когда-то я учился у Аты. Что помешает мне солгать вам? Выиграть время, усыпить вашу бдительность – и втихую передавить вождей, пока вы будете придумывать мне приказы?

– Клятва. Ты поклянешься Стиксом. Не посягать на власть в мире. Не отдавать приказы без одобрения твоих советников. Мы просим малого, ученик Аты. А в обмен даем многое. Если бы здесь был этот торгаш – Гермес – он бы пояснил тебе, какой выгодный обмен мы предлагаем.

– Поклянусь?!

– Ты поклянешься. Здесь сейчас нет ни Аты, ни Лиссы, и ты должен понимать, чем тебе грозит отказ от такой сделки.

Она знала: он отражается в ее глазах. О, да, в гневе он страшен: белая маска лица, оскаленные зубы, горящий взгляд.

Еще немного, враг мой. Наверное, это Деметра Плодоносная чувствует, когда выращивает самые прекрасные цветы. Наверное, это женщины чувствуют, когда рожают первенцев. Я чувствую это, глядя на тебя – побежденного, ты просто еще не знаешь об этом, но в глазах уже по крупице объявляется понимание…

– Я не буду клясться. Но неужели ты…

Ударь, думала она, когда он понял. Ну же, ударь меня – чтобы заговорщики могли ударить в ответ. Подари мне хоть что-нибудь на память о нашей вражде – из Тартара ты не пришлешь мне подарка…

Но он не взглянул, не ответил на ее смешок. Просто сбежал.

– Сбежал! – прохрипела Тизифона. После столкновения с Танатом Эринии еще не оправились и на крыльях держались тяжеловато. – С этой своей нереидкой на руках, на колеснице. Подохла она, что ли.

– Выпила из Амелета, – запыхавшись, доложила одна из Кер. – Тени говорят…

– Подохла, подохла, сбежал, сбежал… – зашептались наверху. По войску пробежал шепоток предвкушения.

Только мир молчал. Жался к ногам тревожно, как сбитый с крыльев крылатый волк.

– Не вернется! – радостно каркнул Харон.

– Вернется, – вздохнул далекий свод издевательским эхом.

– Вернется, – шепнула Геката, поигрывая колдовским пламенем факела в руках. Иначе это было бы попросту несправедливо. Слишком скучно. Невозможно для настоящего враг.

Вернулся. Один, без свиты. Легко и буднично шагнул через Стикс. С брезгливостью на лице отправил в тот же Стикс первый десяток нападавших – и под ударом двузубца, как под жерновом, взвизгнули зерна-воины, рассыпаясь в муку. Не рать – игрушки, тряпичные куклы, разлетались в стороны, а на его лице была скука – холодная скука царей, и непрошенным, из самых темных кладовых вырвался крепко запечатанный холодный и скользкий страх, обвился вокруг шеи, и Геката поняла, что Кронида нужно остановить, сейчас, ударить, чем угодно.

Одновременно с ней о том же тогда подумали Керы, Онир, еще кто-то…

И уже отправляя своему врагу – своему царю? – в голову факел – Геката успела увидеть…

Мир вокруг фигуры Кронида ломался, прорастал стеклистыми нитями. За плечами Аида сливалось и восходило смутное марево, из которого вставал черный пес – олицетворение подземного мира, которое нечасто приходилось видеть даже древнейшим его жильцам.

Пес безмолвно обнажил клыки против нападавших – и жезл Онира распался в прах, скомкало и разбросало Кер, потух факел…

Мир рухнул на плечи Гекате мощной тушей. Подломил колени – и уже с них снизу вверх она посмотрела в холодное лицо тому, кто по праву занял свое место.

Слова отдавали на языке желчью.

– Повелевай, Владыка.

* * *

– Не вернется, – шепчет Нюкта, будто откликаясь на встающую во весь рост память.

Два тела Гекаты молчат. Третье слушает великую, которая, встрепенувшись, начинает что-то говорить об Олимпе, о Владыках…

Но два тела – молчат. Глаза прикрыты под вуалями.

Геката открывает тайники. Выливает, высыпает из полотняных мешочков все, о чем могла бы рассказать великой Нюкте. Взвешивает в ладонях: сказать – не сказать?

Недоумение падает в ладони из черной шкатулки, железным пером, скованным Эребом и Нюктой на ложе. Недоумение там, внутри, звенит яростнее меча – опровержением истины: «У Владык не бывает друзей».

Она тогда долго кружила вокруг Железнокрылого, сплетала в нить слово за словом: «Разве не оскорбительно… служить бывшему другу… кого он прислал за тобой к Сизифу? Ареса? И ты будешь покорным слугой того, кто…»

Мрачный Танат жевал медовую лепешку и невозмутимо смотрел Трехтелой в переносицу. Дождался последних слов: «Ты знаешь, что у Владык не может быть друзей». Хмыкнул, обронил непонятно: «Да. У Владык», – потом сразу: «Твои речь усыпляют, Трехтелая. Мне лучше быть у себя, когда я усну».

И только тогда всколыхнулось: этот бешеный что же, сам заявился в подвал Сизифа – присмотреть за тем, как будут вызволять его посланца? Или не посланца?

Или не…

– …коверкает законы нашего мира! Что к нему можно испытывать, кроме ненависти?!

Геката слушает. Одной парой ушей. Мягко, сочувственно кивает: ненависти к Владыке у нее – полные пифосы, выстроились внутри, вдоль стен. Окованы железом: ненависть – едкая штука, во всякую дырку пролезет, разъест любой материал.

Было за что. Выскочка-Владыка посещал дворцы подземных. Хвалил украшения из костей, рассматривал плесень. Невозмутимо хлебал кислое вино, которое ему подносили, и не моргнув глазом переваривал рассказы о похождениях стигийских чудовищ наверху. Пару раз упросили под хмельком – рассказал о своих похождениях в Титаномахию. Стигийские влюбились в него поголовно, то ли после этого, то ли еще после чего, но не ненавидеть его было невозможно, видя обожание на мордах тех, кто вообще не должен чувствовать. Обожание, слепое преклонение, преданность – в Вольном Мире?! «Аах, мы же ему колесницу испортили, нужно Гефесту золотую заказать!» – «А давайте подарок? Чтобы внезапно? А?!» – «А вы слышали, что он с Иксионом утворил? На огненное колесо!» – «Ух-х, сразу видно – наш, подземный…»

Геката хмыкает, достает уважение из зеленой шкатулки. Нарцисс благоухает внутри, оставляет на пальцах сладкий запах.

Живым напоминанием – «У Владык не бывает любви»…

Да. У Владык.

– …Зевс, – шептала Персефона, потупив глаза, – он просто… ты помнишь: я говорила тебе, что он всегда берет сразу… Да. Он всегда берет сразу. Он…

Запнулась, будто не в силах выговорить. Покраснела, отвернулась, терзая пальцами край плаща.

Невысказанная ложь: «Зевс взял меня, обернувшись золотым змеем, теперь я беременна от него», – мотыльком носилась по комнате. Геката знала: ложь бывает разной на вкус.

Эта отдавала на языке гранатом.

– Оставь эти ужимки для Гебы и Афродиты, – усмехаясь, шепнула она. – Кто помешал? Твой бешеный?

Персефона вскинулась, взглянула испуганно – и Геката не выдержала, расхохоталась, не таинственно, а во весь голос, всеми тремя ртами (так, этого-то у нее точно ни в какой шкатулке… ни в какой клетушке… это где же в ней проживал этот хохот и откуда он взялся?). Владыка?! Владыка полез переходить дорогу верховному богу ради женщины? Поставил под угрозу свой мир – Кронид, а как ты вообще отбился от Зевса, или ты все-таки пришиб Громовержца под невидимостью, и у нас теперь новый верховный бог?!

Но нет, молва ведь – испытанное оружие, и Персефона, в глазах у которой – изумление и робкая гордость за мужа – пытается разыграть из себя любовницу Зевса.

– Будь спокойна – они поверят. Боги не смирятся с мыслью, что они никогда не осмелились бы на такой поступок. Богини – потому что иначе им придется иссохнуть от зависти, сравнивая его с их мужьями и любовниками… Что?! Я – почти завидую.

Мне б такой щит…

Щит.

– …очаровал их! Принес в наш мир Хаос! Сделал его…

Трехтелая вежливо протягивает великой кубок с нектаром – а то еще подавится Великая Нюкта непривычным и неприличным словом.

Глаза призрачных тел прикрыты. Кладовые – нараспашку.

Он принес в наш мир жизнь, – думает Геката. Не знаю, как. Мнемозина склонна полагать, что это всё Персефона-Весна. Но я знаю, что еще до его женитьбы у Ахерона родился первенец, и титан, радостный, таскал на руках жену; что Ехидна, безумно захотев семьи, начала поглядывать в сторону Пасти Тартара, слушая грохот, производимый Тифоном… И мои волки начали иначе жаться к ногам.

Не знаю, как. Он не брал ее с собой с поверхности. Наверное, она пришла за ним сама. Подождала, пока он сломает оковы мира и сделает его послушным щенком. И медленно, исподволь начала вступать в свои права.

Геката подавляет смешок, вспоминая, как забавно с ней заигрывал Гермес: глазками-то стрелял! И все сандалии с кадуцеем демонстрировал.

А после ночи пробовал у нее утащить какое-то зелье. Честно признался: напоить Ареса. «А ты знаешь – что оно делает?» – мурлыкнула Геката, увлекая посланца богов на ложе. Тот развел руками: «Вот и узнал бы!»

Три дочери, о великая Нюкта. У меня, у подземного чудовища, теперь три дочери. Мне уже не холодно, о великая Нюкта.

Только крик изредка вырывается из темницы, куда я запираю его. Царапает грудь изнутри. Когда я думаю, что мой враг однажды может не вернуться. Потому что…

– Ты знаешь, – сухо и болезненно шепчет Нюкта, в ее шепоте – отражение тайного страха самой Трехтелой: «Подданные обходятся без Владык. Псы без хозяина издыхают». – Владыки не возвращаются.

Геката молчит и приоткрывает глаза двух призрачных тел.

Из котла, стоящего в одной из комнат ее памяти, ползет вечное предвидение. Как уходя – все время, постоянно, неумолимо уходя! – он останавливается в раздумье.

Под серебристым тополем – чтобы обернуться. Перед тем, как надеть неизменный шлем. За миг до того, как воссесть на трон Олимпа новым Громовержцем.

Он уходит – словно в насмешку над ее стараниями – и, будто издеваясь, он останавливается – и больше Геката не видит ничего – лишь рябь на поверхности зелья.

Владыки не возвращаются, – шепчет рябь, а может, многомудрая Нюкта. Что они имеют в виду – рябь и Нюкта?

Ладонь Трехтелой баламутит зелье, заставляя все предсказания и предчувствия умолкнуть раз и навек.

Геката закрывает кладовые самой себя. И тихо шепчет:

– Владыки – да.

Но он – отвратительный Владыка, – прибавляет мысленно. И он вернется. Не потому, что он – бешеный и он должен возвращаться. Потому что я найду способ. Я приволоку его обратно в этот мир – с помощью Персефоны, с помощью Таната, с твоей помощью, если нужно будет, о Великая. Я сделаю так, что мой единственный, самый лучший, неумолимый, драгоценный враг никогда не покинет своего трона.

Геката слегка улыбается, мысленно вливает свою решимость в хрустальный флакон, крепко закупоривает и не прячет далеко.

Чтобы можно было – дотянуться.

Я навещу твой дом (Гестия)

Очаг был из сложен из камней. Тесаных, ладно пригнанных, простых. По камням вольно гуляло пламя, трогая их осторожными пальцами. Потом всплескивало ладошками и возвращалось – прогуливаться по ароматным дровам, лить тепло в комнату.

В обычный, ничем не примечательный покой. На стенах – ковры, чуть потускневшие от времени, но готовые поведать всем и каждому сценку-другую из жизни славных олимпийских богов. Безыскусный деревянный стол, прикрытый тканью, на столе – круглая плошка меда, и в глубокой чаше – отвар из трав. Тонкая, с любовью сделанная руками неизвестного мастера колыбелька, из которой несется чуткое сопение.

В кресле у колыбели поместилась женщина за вышиванием – тихо напевает за работой, и всё новые огненные цветы раскрашивают уже почти готовый гиматий. По временам опускает руки, задумчиво взглядывает в угол – и тогда пламя вытягивает шею: что там?!

Панцирь, сброшенный давным-давно за ненадобностью. Стоит, прислонившись к стене, копье – шепчет: «Все битвы кончены…» Рядом, на низком столике, должен бы лежать шлем, но его нет – потерялся, наверное. Женщина примолкает, глядя на столик, но из колыбельки слышится просительное: «А-а-а?» – и хозяин дома, присевший на корточках перед очагом, тихо говорит:

– Что ты? Пой дальше.

И протягивает руки к огню – и огонь радостно тянется тонкими пальчиками навстречу.

– Ты полюбил смотреть в огонь, – звучит в ответ.

– Огонь приносит надежду.

– На что надеешься ты? И что хочешь рассмотреть в нем?

Воин – бывший воин – не отвечает. Он вглядывается в пламя так, будто хочет узреть в нем истину, но пламя только отмахивается охристым платком: да какая тебе тут истина?! Хочешь – могу рассказать сказку.

О глупой маленькой богиньке, которой так хотелось греть, греть, греть…

* * *

Небо над головой бугрилось непропеченным пирогом. Бурым, с вылезающей начинкой, с ржано-кровавой корочкой.

Из небесного пирога медленно, по капле сочился сок: тревога пополам с предчувствием.

Уран подрагивал: ему не хотелось быть сожженным дотла. Раздернутым на мелкие шматки двумя великими армиями ему тоже не хотелось.

Гестия чувствовала себя ненужной. Как всегда, когда начинались большие битвы. Остальные богини собирались в бой: Гера делала пробные выпады мечом, Афродита пыталась увидеть свое отражение в щите, искусно кованном нелюбимым мужем… В покое смешались мужчины и женщины, бряцали оружием, забыв о различиях, превращаясь в одного, многоликого и бесполого воина, сосредоточенного перед битвой и не помнящего, что есть жизнь.

Пламя на ладошке обиженно прыгало – угрожало вот-вот погаснуть.

Гермес, влетевший в зал впопыхах, задел вихрем своих сандалий – извинился.

– Драконы! – зазвенело и запрыгало по залу, отражаясь от доспехов. – Вдвое больше, чем доносили!

– Ну, Тартар под хвост таким разведчикам! – разочарованно бухнул Посейдон.

– Одноглавки? – деловито и цепко спрашивал Зевс. – Нужно выяснить, что за твари. Из-под земли или с запада? Послать еще разведчиков…

– Мы возьмем этих тварей на себя, – красуясь, говорила Артемида. – Брат! Ты помнишь Пифона?

Красавчик-Аполлон рассмеялся откуда-то из глубины комнаты – нервозно, но приятно.

Гестия подумала: может, уйти? Все равно, ей – не с ними. Она не умеет сражаться, не может помочь. Сидеть в опустевшем дворце, откуда все они уйдут на последнюю битву, поддерживать огонь в очагах – чтобы они не выстыли к приходу победителей (хотя неизвестно – кем будут победители). Готовить травяные отвары для раненых, успокаивать плачущих от испуга нимф…

– Горит, – сказал он, подходя. Выбрался из предбитвенной сутолоки, презрительно бросив кому-то по пути: «Позже, не облезете».

В черном доспехе – еще без своего шлема, внушающего ужас, потому что шлем был у разведчика-Гермеса. Опоясанный мечом – но еще без нового щита, на котором выкована россыпь гранатов – знак крови и слез, знак Коркиры, долины, засеянной детскими телами по приказу Крона…

Гестия не видела Коркиры. Только слышала, как Гера, глотая пополам нектар и слезы, клянется не оставить от Кроновых ублюдков пепла. Только согревала дрожащую Афродиту. Только сегодня утром носила отвар Посейдону – чтобы у того в бою не болела голова от выпитого в попытке забыться вина.

Деметра провела вчерашний день с дочерью и вырастила гранаты – алые плоды на месте умершего страха. Страх во плоти поместил эти гранаты на щит.

Смотреть на брата было больно. Когда так стало? Когда узнала, что его, кроме всех его прочих прозвищ, зовут Гасителем Очагов? Может, раньше. Она так старалась согреть его, хоть чем-нибудь: встречей с матерью, объятиями, песней, смехом – но холодом веяло все сильнее, Гестия знала это ледяное пламя, имя которому – война.

Гестия понимала, что ее брат становится убийцей надежды.

Гестия рыдала от бессилия – и прятала красные глаза от него, и знала, что он видит.

И начала даже чувствовать облегчение от того, что он с ней не заговаривает.

– Еле-еле, – отозвалась она тихо. Не в глаза, только не в глаза. Раньше лед его взгляда теплел, когда она дарила ему свои искорки – теперь льда было достаточно, чтобы затушить ее пламя, загасить целиком, домашнее пламя – такое беззащитное и хрупкое… – Очаги плюются дымом. Горят багрецом, как на пожарищах. Они знают, что сегодня будет много огня.

Долетел рев далекого дракона – пестунки армии Крона уже разогревали небо короткими небесными струями. Аид поднял голову и мимоходом глянул в окно – туда, где должна была закипеть битвенная похлебка.

– Они знают, что главная нынче ты, – сказал вдруг негромко и спокойно. – Сестра. Побереги наш очаг. Битвы заканчиваются. Нам нужно будет куда-нибудь вернуться после этой.

Он терпеливо снес, когда она погладила его ладошкой по щеке. Усмехнулся в ответ на ее робкую улыбку, и она подумала: это просто война. Пусть только все закончится…

– У него же там этот серп, – вдруг вырвалось, прерывающимся шепотом. Посмотрела на Зевса – брат на другом конце комнаты придирчиво считал молнии в колчане. Посейдон казался беспечным, нетерпеливо топтался: «Когда уже?»

– Что мне сделать, чтобы успокоить тебя? Хочешь – исчезну?

Он подмигнул приоткрывшей рот Гестии и вновь нырнул в суету подготовки – раньше, чем она успела обнять его на прощание, сказать, что будет ждать, будет греть, будет надеяться…

Пусть только это все кончится, – думала она потом, сидя в не опустевшем дворце. По коридорам гулко разносились стоны раненых, слышались отрывистые команды кого-то – кажется, за ранеными взялась Гера присматривать… Совсем близко рокотала великая битва – безмерным телом билась о скалы, о землю, о небо. «Мы в осаде!» – кричал кто-то, захлебываясь страхом – и оружие звенело совсем близко, и где-то сдвигались с места горы, и разрывалась земля, выпуская Гекатонхейров… всё текло мимо.

Пламя в очаге горело ровно и ясно, как никогда. Дарило тепло стенам дворца, делая дворец – домом, куда можно возвращаться. Куда он вернется вместе с остальными. Обязательно вернется. Невидимка против Серпа Крона. Смешно (щеки вспомнили, что от улыбки на них появляются ямочки). Он вернется, и я его отогрею, рано или поздно. Ата говорила – он стал Страхом, чтобы не допустить Зевса или Посейдона. Может, так лучше. Тогда бы греть пришлось сразу двоих. А с братьями всё хорошо: у Зевса дети, у Посейдона – жена. Семьи, очаги, дворцы, налитое медом, зрелое пламя. А он просто замерз – это она знала еще тогда, в утробе Крона. Потом слишком долго был на войне – откуда там очаги?! Потом слишком долго… память отозвалась болью, ядовитыми словами Геры: «Жалеешь это чудовище?! Нашла, на кого слезы тратить!»

Слишком долго, но ничего. Льды тают, раны затягиваются. Он вернется победителем – и всё закончится, и тогда наконец, наконец…

Он вернулся не победителем. Когда она висла у него на шее с торжествующим девчачьим: «Я знала!» – под ее руками были напряженные плечи того, кто в битве и ждет противника. На миг он замер, когда она шепнула: «Я сохранила пламя!» – потом приподнял ее, покружил, шепнул: «Хорошо» – и угол губ дернулся, силясь изобразить усмешку, но ее не было, губы хранили отпечаток немого крика… боли от Серпа Крона.

«Просто устал, сестра, бой был долгий, это ничего…» – правдивая ложь в глазах, Ата в красках расписывала, какой он умелый лжец, ее ученик.

Она пролепетала что-то про пиршественный стол, улыбалась, скрывала растерянность, он кивнул и позволил себя утащить, и был пир, и огонь в очагах горел ровно и победоносно, и Зевс и Посейдон смеялись, вздымая чаши, и она не могла понять, глядя на лицо своего старшего брата: неужели битва еще не кончилась?!

– Ты выбрала не тот смысл, – с сочувствием сказала ей перепившая на пиру Ата. Сказала правдиво и благодушно, разомлев от обильной еды и славословий. – Зачем им теперь тепло? Они победители.

– Разве победителям не нужен дом? – спросила она, бездумно вертя в пальцах золотой кубок.

Ата хмыкнула, прикрыла рот пухлой ладошкой в изящном зевке.

– Ты ведь никогда не видела, как горит пламя в золотом очаге, правда?

Гестия не ответила. Гестия ничего не успела сказать, когда на завтрашний день брат ушел в следующую битву: держать Тартар, вечность. Просто, как все остальное – строить ли крепости, убивать ли предателей. Просто взял на себя самое грязное, самое мерзкое, то, от чего не избавиться и не излечиться – чтобы жили остальные. Чтобы дышали остальные.

Чтобы их стены были полны тепла.

Он ушел как-то быстро и незаметно, и Гестия опять не успела. Сказать: «Какой же ты после этого Гаситель Очагов. И не бойся, брат, я не подведу. Я видела – для чего ты сделал это. Может быть, я видела даже то, чего ты не видел в этот момент.

Их очаги будут гореть. Будут!»

Все огни в очагах Олимпа взметнули тогда ладони – в бесконечной клятве. В наивном жесте: давай – у сказки будет хороший конец?! Ну – хотя бы такой?! Один брат ушел в вечный мрак, где не место очагам, где горит кровавый огонь Флегетона, но зато другие… другие…

– Зачем обкладывать очаг золотом?!

– Сестра, я утомлен. Эти камни вызывают разве что усмешку. Это не подобает царю.

– Сестрица, но, право же, они совсем не подходят под мои ковры!

– В царском-то дворце?! Шутишь?!

– Гестия, а тебе какое вообще дело?!

Мне есть дело, – хотелось закричать. Мне холодно от этого желтого, кусачего металла, пропитанного царственностью, не подходящего для домов. Он дышит на меня величием, он убивает тепло, им подергиваются ваши взгляды, как маслянистой пленкой, вы перестаете видеть настоящее, сидя на тронах, сделанных из того же проклятого металла, вы цепляете его на себя, надеваете на голову, и он лезет к вам в кровь, по крупицам выдавливая из нее живое тепло…

Нет, не надо ставить на место моего яблоневого трона – золотой. Холод от него достает до сердца, я кашляю в углах замка, мое пламя тоже оковывается золотом, я коченею и становлюсь равнодушной, братья, сестры, что же вы делаете?!

Я теряю вас всех. Одного за другим. Он ушел в подземный мир, на войну, с которой не возвращаются. Гера несколько раз заговаривала о свадьбе, о пышной церемонии, о том, что нужно бы подобрать кандидата, тогда Гестия просто принесла обет девственности – и пламя в очагах Олимпа стало казаться легким и соломенным, разъедаемым изнутри едким золотом.

Долго не продержаться. Кажется, я начинаю засыпать, думала Гестия, садясь на трон и проваливаясь в стылое равнодушие. Так не должно быть. Но что делать, если им не нравится, когда я звонко смеюсь (ее теперь часто одергивали: внезапные взрывы хохота были неуместны в буднях Олимпа). Я всё равно не смогу уйти: кого тогда греть?! Куда девать смысл?

Она дважды видела брата. Не Аида-Владыку – брата. Раз – после восстания Тифона, когда ее очаги запылали тревожно и жарко, потому что небо воспламенилось старым огнем, и дворец нужно было – греть. Он тогда поднялся на Олимп вместе с победительным Зевсом, и Гестия стряхнула сон, по-детски понеслась навстречу и повисла на брате – на чем-то незыблемом и неизменном, на памяти прошлого и семьи. Вжалась щекой в холодный панцирь – в черный, не парадный. Понимала: на них смотрят, так нельзя, она принесла обет, да и вообще, Владык вот так не хватают, Владыки тогда гневаются.