Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 185 (всего у книги 344 страниц)

МОНОДИЯ. ПЕРСЕФОНА

Света не увидеть Персефоне,

Голоса сирены не унять,

К солнцу ломкие, как лёд, ладони

В золотое утро не поднять.

Илья Эренбург

– Какую свадьбу ты хотела, маленькая Кора?

Разговаривать с собой во снах – дурная примета. Говорят, можно себя же и проклясть. Или сказать слишком многое ночным первобогам, которые прокрадываются в сны даже к бессмертным – смущают…

Только вот она теперь не боится тех, кто живет под землёй.

Темно-зеленый убор, лицо белое и холодное. Двумя неживыми драгоценными камнями зеленеют глаза. Медь волос подобрана в высокую прическу – убор замужней – и эта, вторая, из снов, кажется старше… но не чужой.

– Пышную, – отвечает Кора во сне в десятый, сотый, тысячный раз. – Какие бывают у богинь. Где у невесты будет алый с золотом убор, такой, что глаз не отвести, и багряный плащ будет мягкими складками падать с плеч жениха, и будут звенеть изукрашенные драгоценными камнями кубки, и песни и пляски будут литься до утра… И будут здравницы, и пожелания многих наследников, и завистливые взгляды тех, кому не досталось такого мужа. Еще будут подарки. На свадьбах богинь бывает много подарков. Расшитых золотом дивных одежд и ковров. Чудесных игрушек ковки тельхинов или Гефеста. Богиням дарят колесницы и коней, и дворцы, и острова, и песни.

А под утро муж внесет свою жену в свой дворец, и касания его будут горячи, и поцелуи ласковы.

– У меня была пышная свадьба, – отвечает тогда та, и зеленые глаза полыхают памятью. – На ней хватало вина, которое горчило для меня, и здравниц, которых я не слышала, и подарков, которые были мне не нужны. На моей свадьбе веселились гости. Звенели кубки. И были подарки: остров, и изукрашенные драгоценностями игрушки, и одно ожерелье из черного и белого жемчуга. И были трое – посреди общего веселья: муж, жена и мать жены.

Все на свадьбе – а эти на похоронах.

Бойся же пышных свадеб, о Кора…

Во сне она смеется в ответ. Холодным смехом, похожим на вязкие воды Стикса.

– С чего мне бояться их? – шепчет. – У меня не было пышной свадьбы. Совсем никакой не было. Хтоний в руках – вместо свадебного убора. Вкус гранатового сока – вместо сладкого вина. Один его поцелуй – вместо всего остального. Прощальный взгляд уходящего в Стикс – вместо проводов на ложе.

Тогда та, иная, становится удивленной. Хмурится – не понимает, что за свадьба такая. Потому что, если так начать брак – чем закончится?!

– Разве даже подарков не было на твоей свадьбе, маленькая Кора?

– Подарок был.

Насмешливые, скрипучие старухи, дочери Ананки-Судьбы. Явились на ее свадьбу – которой не было. Пришли во дворец, когда она стояла перед троном отца: тот хмурился, мать плакала, остальные отказывались верить… Пришли – и подарили ей имя.

Впервые явились сами в олимпийский дворец. Чтобы бросить ей – расшитое не хуже свадебного покрывала «Персефона».

Убивающая смерть. Уничтожающая уничтожение. Мать заплакала еще горше, богини шептались. Маленькая Кора, жена Аида-Клятвопреступника, молча смотрела на тех, кто свил его нить.

– Что-то уж больно много уничтожения в одном имени, – прохихикала Лахезис.

– Разве она не выбрала раньше жребий весны? – усмехнулась Клото.

– Кого же так сильно хочет уничтожить весна? – прошамкала Атропос.

– Ананку, – сказала Кора, безучастно глядя Мойре в лицо. Видя, как с него медленно пропадает насмешка.

Почему вы так быстро ушли, о вездесущие Мойры?!

– Какую же свадьбу теперь ты хочешь, о маленькая Кора? – шепчет та, иная, из снов. Та, которой тоже дарили имя. У которой была свадьба.

– У меня уже была свадьба. Лучшая, какая может быть. Вкус граната, стоящий всех вин. Один поцелуй, на который можно обменять все ласки.

– Так чего же ты хочешь тогда, маленькая Кора?

– Чтобы он вернулся. И чтобы сгорел поганый свиток той, которая отняла его у меня. И не зови меня Корой больше, слышишь?!

Слышу, кивает та, у которой все началось не очень – зато потом совсем неплохо закончилось. Знаю.

Ты Персефона, как я. Просто меня зовут Персефоной Подземной.

А тебе впору зваться Персефоной Невидимой.

– Это девять лет, – сказала она матери тогда. – Только девять.

Матери – хотя смотрели на нее все. Отец – сначала изумленно вскинув брови, потом хмурясь. Аполлон – с неверием, почти отчаянием. Гера, бывшая жена, – с жалостью и пониманием. Тетка Гестия – с теплом и ободрением…

Взгляды летели копьями, свистели стрелами, рубили мечами, падали теплыми перьями, сквозили лучами… Не доходили. Растворялись в черных водах, которые окутали ее, будто погребальное покрывало. Заслонялись одним взглядом – его, прощальным.

Который будет с ней всегда.

– …наш союз скреплен гранатовым соком – символом подземного мира. И когда Владыка Аид вернется – мы сыграем свадьбу.

Кажется, отец хотел что-то говорить. Но тут отворилась дверь – и вошли мерзкие старухи, насмешницы-мойры: высохшие, будто труп в толосе, бело-седые, со сморщенными паучьими пальцами. Вошли, не обращая внимания на поднявшийся гул, на почтительные приветствия, на вставшего с трона Зевса Олимпийского… Вошли – и подарили ей имя.

Она почти не слышала их, провозглашавших что-то скрипучими голосами. Только смотрела – с брезгливым удивлением. Не понимала – как такие мелкие, такие ничтожные могут плести всемогущие нити. Как они могли сплести его нить – и увести ее в черные, холодные воды.

– … что хочет уничтожить весна? – услышала она наконец – и ответила правду. И могла бы поклясться, что там, на сморщенных лицах, за зыбучей древностью, мелькнул страх. А потом дочери Ананки ушли, как появились: не глядя ни на кого и не отвечая на приветствия и приглашения. И, кажется, отец опять собирался что-то сказать.

Но тут поднялась, захлебнулась в рыданиях мать. Заголосила, как над покойницей, вцепилась себе в волосы, сорвав с них дорогое покрывало. Плакала о многом: «что же ты наделала, девочка моя», «подземный мир, это же подземный мир», и «лучше бы был Аполлон», и «неужели ничего нельзя сделать»…

– Не нужно ничего делать, – сказала она тихо, холодно, обнимая ее. – Не бойся. Все будет хорошо – это же девять лет, только девять лет…

И не услышала – что ответила заходящаяся в рыданиях мать. Смотрела на отца, который силился принять решение. Тот махнул рукой – наверное, хотел показать, что у новоявленного Владыки Олимпа хватает хлопот и без строптивой дочери.

– Чего ты хочешь… дочь. Персефона? Остаться на Олимпе?

– Быть на Элевсине, где я выросла. Чтобы ждать моего мужа.

И не встречаться глазами с Аполлоном, любовь которого жестоко предала. Колыхнулось изнутри – предательница… И пришло в ответ волной равнодушия: хорошая пара с клятвопреступником.

Отец махнул рукой – пусть будет так. Под присмотром нимф, под присмотром матери… пока не станет ясно, что делать дальше.

Персефона знала, что делать дальше. Ждать.

Ждать – слово вцепилось корнями, вросло под кожу. Вобрало в себя жизнь.

Я готова была ждать вечность, чтобы оказаться в объятиях Аполлона. А нужно – меньше. Девять лет, чтобы увидеть моего мужа.

Девять раз – созреют виноградные лозы. Зацветет дельфиниум. Под жарким летним солнцем будут наливаться колосья, которые потом сожнут смертные. Девять раз наступит лето, потом краткое увядание, когда желтеют и опадают листья…

Весна вот только не придет. Весна затаилась на Элевсине – весна ждет…

Нет больше веселых танцев, и песен с нимфами, и короткого зеленого хитона нет тоже. Темное, длинное одеяние, волосы подобраны, как у замужней женщины, как у теней, которые скитаются по берегам Стикса – все пытаются кого-то отыскать…

– Отец разгневался, – говорила мать. – Он не покарал тебя. Не сказал ничего. Но разгневался: он уже дал Аполлону слово…

– Знаю.

– Девочка моя… куда ты… что ты?! Он же братоубийца, клятву Стиксом нарушил… ты же знаешь, что о нем теперь говорят?!

– Знаю.

Говорят разное – молва услужливо разносит сплетни об Аиде Коварном, Аиде-братоубийце. Променявшем брата на подземный мир. Лишившего брата головы над алтарем. Сломавшего великую клятву Стиксом.

Об этом шепчутся нимфы. Всхлипывает мать. Перекликаются смертные в своих селениях. Бормочут в кронах деревьев озорники-ветры, не признаются только – кто нашептал им это.

Ата, когда Персефона спрашивает у нее – что говорят – прячет глазки (каждый раз разного цвета). Склоняет голову, бормочет: «Да всё мы понимаем, просто работа такая» – и бежит, бежит…

Бежит, будто ветер, раздувающий пожар. Разносит ядовитые слова – «коварный», «безжалостный», «брата не пожалел». Говорят – Климен Мудрый изменил своей мудрости, говорят – знался с подземными, говорят – Посейдон был прав, собирая войска против него…

Пусть себе, пожимает плечами бывшая Кора. О нем всегда говорили много. И снова исчезает: без шлема, просто бродя по лесам, слушая пение птиц, блуждая по берегам рек, окунаясь в память. В шепот маленькой, несмышленой девочки: «Расскажи мне о нем… мама».

* * *

Журчит ручей. Ароматы цветов омывают лицо и тело. Птицы в полдень лениво примолкли: ждут, когда можно будет пением поприветствовать прохладу.

И только из прохладного грота долетает тихое пение.

Мать расчесывает дочери медные волосы. Напевает тихую песню о муже, которого зовет жена с пира. Мать хотела бы рассказать о подвигах отца, только вот про отца и так поют во дворце все аэды, и все нимфы закатывают глаза и томно вздыхают – о-о-о! Мы об этих его подвигах не будем тебе рассказывать, Кора!

И потому мать начинает рассказывать о подвигах другого. Кроноборца, Странника и Мудреца. Эпохи во плоти, Победителя Тифона… Аида-Стрелка. А несмышленая девочка все подставляет волосы под гребень и жмурит зеленые глаза – так можно представить, что видишь его. Юношу, выходящего один на один со своим отцом, свивающего из пустоты стрелу, выступающего величественно, твердо… («И коза там еще была? То есть как – пришел с козой сражаться с отцом?! Мама, я не могу о таком не спрашивать, как это вообще могло так быть, это ж Кроноборец!»). Странника и воина, пронзившего горло черной беде – косматому, огромному Тифону. Правителя, построившего Золотой Век.

Увидеть бы, думает девочка, воображая себе дышащую величием фигуру. Посмотреть бы – каков из себя, ну, хоть одним глазком, чтобы было потом, что вспоминать – с трепетом. Услышать бы мудрое слово из его уст – говорят, что он всех насквозь видит, вот интересно, что увидит во мне?

– А потом у них с Герой свадьба была: ох, какая пышная! Климен ведь тогда уже сел на престол, а свадьба царя – это… Ох, сколько роз я вырастила, да и других цветов! Больше только на твою свадьбу будет.

Маленькая девочка улыбается – конечно, будет. У неё будет самая лучшая свадьба – так обещала девочке мама.

Еще ей интересно – как это: быть Герой. Супругой Громовержца, к которой не решается непочтительно обращаться даже ее брат, Посейдон. Нет, не той Герой, которая приходит иногда к матери – утешать после измен отца. Та – близкая, знакомая, расспрашивает о танцах, рассказывает об олимпийских пирушках, о том, у кого какие сыновья родились… Другой Герой – которая… которая с ним.

С далеким, великим, таинственным. Неуловимым. Которым гордится Афина: мудрый правитель! О котором говорит Артемида: ух, как стреляет!

…которого свергнет сын.

– Ох, – шепчет мать, торопливо зарываясь гребнем в волосы дочери. – Ох, когда же это кончится…

Дочь – уже не такая маленькая девочка – отстраняет гребень, отстраняет материнскую ладонь. Смотрит с тревогой:

– Мама, это пророчество – оно разве обязательно должно…?

Мать отворачивает заплаканные глаза и не хочет говорить, не хочет отвечать, не хочет рассказывать о пире, молва о котором разнеслась далеко за пределы Олимпа: о пире, на котором Звездоглазая Рея предсказала: Климена Мудрого свергнет сын.

Мать боится, только не говорит – чего. Кора знает. Говорят – Крон сошел с ума, когда его ударило тем самым страшным пророчеством. Готов был глотать своих детей и истреблять чужих. Гнался за Реей по всему свету, чтобы отыскать и уничтожить свою судьбу – и все равно не избежал её.

Мать плачет и боится повторения. Боится за сестру Геру, которой придется бежать на край света от мужа. За детей, которым суждено быть проглоченными. Боится, что обезумевший Климен начнет выжигать нивы и жизни смертных.

– Мама, не бойся, – шепчет Кора и гладит мать по вздрагивающим плечам. – Он не будет так, он не станет… он не такой.

Почему – не такой? Наверное, потому что очень этого хочется. Потому что когда очень веришь, что кто-то – самый лучший, самый мудрый, самый-самый – не можешь поверить в то, что он будет глотать детей.

– Лучше б его проглотили, – будет потом повторять Афина. Мрачнеющая – чуть только речь заходит об Аресе. С удовольствием описывающая: ха, опять показала этому мальчишке, кто лучше владеет мечом. Или копьем. Или чем угодно. Мудрая презрительно кривится, едва только речь заходит о том, кого называют Клеймом Кронида, бросает слова сквозь зубы – «задира», «глупец», «вздорный неумеха». Иногда даже – «подарочек Мойр».

– Как представлю, что такое будет нами править, – цедит дочь Метиды, с ожесточением затачивая меч. – Иногда думаю – не податься ли жить под землю.

– Мать сказала – меня за него посватают, – шепчет Кора испуганно, и чувствует, как комок подступает к горлу, хотя все слезы уже вылились росой в траву после слов матери. Потому что нельзя, неправильно – выйти за того, кто свергнет Климена Мудрого, того самого, не глотающего детей.

Потому что есть другой, с золотистыми волосами, с улыбкой, на которую хочется смотреть вечно – Аполлон…

Афина бросает острый взгляд. С лязгом задвигает клинок в ножны. И Кора добавляет, давясь слезами:

– Мама говорит – отец хочет, а я…

– Что ты? Будешь царицей Олимпийской.

Глаза у Афины закрыты, спина прямая – прислонилась к древесному стволу. Упрямую черную прядь ветерок колышет.

– Твой отец мудр – он решил породниться с будущим правителем Олимпа. Хорошее решение. Ну, а что тебе достанется такое сокровище… говорят, у подземных – и то жены есть.

Артемида сводит брови, толкает подругу под бок – что это ты, Мудрая, совсем подругу перепугала. А ну, прекрати!

– Так страшен?! – всплескивает руками простодушная Левкиппа.

– Да нет, – говорит Афина как бы нехотя и через силу. – В общем, не такой и урод. На отца похож.

– Ну, ладно тебе! – отмахивается Иахе. – Красавчик же – глаз не оторвать! Кудри – смоль, глаза – будто покрывало Нюкты… Ах, сестры говорят, если уж глянет на кого – никуда не денешься!

Я денусь, думает Кора. У меня есть другой – глаз не оторвать. Которым полнится сердце – через край. Которого не сравнить… не сравнить ни с кем. Мой кифаред, мой стрелок, мой…

Иахе заливается колокольным смехом, а Афина мрачнеет еще и выбрасывает сквозь зубы:

– Ну да, Афродита же с ним как-то ладит. Впрочем, если тебе понадобится помощь, чтобы отогнать Афродиту – зови, я всегда с радостью.

Кора улыбается – совсем чуть-чуть. Представляет: вот суровая Афина носится за томной Афродитой с копьем, доказывая – как не надо красть чужих мужей. Хотя нет, пусть бы и крала. Пусть бы забирала Ареса насовсем, становилась царицей, почести принимала.

Потому что – никогда она не позовет Афину – отогнать Афродиту от ее мужа. Потому что ее будущему мужу не нужна Афродита. Никогда она не выйдет за Ареса Олимпийского, которому предсказано свергнуть своего отца. Уже была роковая встреча: ее танец прервался его зовом, а потом она услышала песню, и поняла, что это только для нее. И в сердце уже пророс золотой бутон, поднявшийся из песен, и его взглядов, и ласковых касаний, и коротких свиданий, и почти уже родившейся веры в то, что они с ее избранником – Аполлоном – будут вместе…

– Я хотел свататься, – растерянно скажет он ей на следующий вечер. – Но отец сказал мне раньше. Сказал…

– Мы не расстанемся? – спросила она испуганно, и он бросился уверять, что ради нее готов пойти на край света, готов похитить ее, готов свергнуть отца, готов на что угодно…

Тогда она успокоилась и подумала: никогда. Ей не быть женой того, кто свергнет Климена Олимпийского.

Увидеть бы раз.

– Отец не изменит своего решения, – шептал Аполлон, целуя ей руки. – Нужно бежать, бежать…

– Нужно идти не к отцу, – прошептала она в ответ. – Идти к нему.

К нему, – отозвалось непонятным трепетом сердце.

Она коснулась струн кифары Аполлона – и те откликнулись грустным мелодичным переливом.

– Спой мне, – шепотом попросила тогда Кора. – Спой… о Климене Громовержце.

После слушала песню о том, кого предстоит просить. Другую песню, непохожую на те, что пела мать. О безжалостном карателе. О мучениях Прометея. О царе, гнева которого боится даже Гелиос-солнце, о том, как перед его троном боятся даже дохнуть… Слушала – и понимала: ее возлюбленный тоже боится. Наверное, как и отец. Наверное, как все.

Почему же мне совсем не страшно идти к нему?

Наверное, потому что – к мечте, к песне, к сказке… идти не страшно.

– Я пойду к нему…

– Опомнись, любимая!

– Я пойду к нему и буду его просить.

– Он разгневается… откажет…

– Я буду просить его так, что он не откажет.

Аполлон вздрогнул тогда, как от пощечины. Понял – о чем она. Наверное, даже понял – что она тайно хочет, чтобы он удержал, сказал бы: нет, я тебя похищу… заслонил бы собой.

Только куда можно сбежать от гнева Громовержца? Отыщет везде, настигнет… покарает.

– Иногда мне кажется – ты больше воин, чем некоторые лавагеты, – проговорил кифаред глухо. Кора промолчала – теперь ласково поглаживая его лук. Стрелять ее учила Афина и Артемида, и тетка Гера тоже – приговаривая что-то про летающих повсюду птичек.

Выходило плохо, но Афина говорила верно: «Оружием может быть что угодно».

Например, танец.

Легкий полет на лужайке – тот, что сразил Аполлона хуже стрелы (ее избранник десятки раз пел ей об этом). Полудетский, свежий, утренний танец в коротком хитоне, в траве.

Или другой – вечером у Парнаса, в струящемся зеленом уборе, когда птица распахнула крылья, когда всё летает и кружится перед глазами, и ты обращаешься в медное пламя, и только губы дрожат и шепчут неведомо что: «Я – стрела… стрела… стрела…»

Когда черные глаза Владыки Олимпа ловят тебя, будто птицу в силок, будто стрелу – в мишень, и не отпускают.

И его взгляд – тяжелый и неотступный – пронизывает насквозь, и забирается под кожу, и затягивает в себя.

И эпоха обрастает плотью: сидит возле отца в тяжелом, расшитом золотом гиматии, черные с проседью волосы струятся на плечи. И оказывается, что у эпохи острые скулы, широкие плечи…

Эпохи, оказываются, бывают красивыми. О Хаос, все встало на свои места: я – царевна, он мой дядя – прославленный в веках, но все же, и он смотрит так, что я почти не боюсь того, что будет этой ночью.

Ну, может только чуть-чуть.

Возьми мою жертву, дядя – мне же не зря становилось душно от снов в последнюю неделю. Я уже почти забыла, что за тобой – Олимп и величие Громовержца, здесь, в этой пещере, так легко об этом забыть, когда я вижу тебя совсем близко, и когда на тебе нет расшитого золотом гиматия, и волосы у тебя взъерошены, и усталый взгляд… Я просто дрожу, потому что мне еще не приходилось обнажаться перед мужчинами, потому что говорят, что в первый раз бывает больно, потому что я думала – что будет Аполлон, а будешь ты…

Потому что я готова на все ради своего любимого, поэтому, пожалуйста, дядя, возьми… ты… не хочешь?

Он был не величественен – добр. Не мудр – измучен чем-то. И несчастен – мельком поймав взгляд, Кора поняла это и чуть было совсем не забыла бояться: ей захотелось помочь, согреть…

Согреть Владыку Владык, не смешно ли. Правда, тетка Гестия говорила – всем нужно тепло.

Только вот ему, наверное, нужно было что-то другое.

Он сказал – у Владык не бывает любви, не она ли нужна ему?!

…и тогда губы обжег поцелуй, и на миг она увидела его – настоящим.

– Я представляла тебя другим, Владыка… потому боялась. Теперь не боюсь. Не боюсь ничего. Будь счастлив, дядя.

Да. Больше я не боюсь ничего. Образ Климена Великодушного, Щедрого, Гостеприимца и Стрелка рассыпался прахом. Собрался в другой.

Воина. Странника. Судьбы.

Я больше ничего не боюсь, мой царь. Только я теперь уже не могу любить Аполлона.

Кажется, я вообще больше никого не могу любить. Кроме тебя. Кажется – думать тоже ни о чем не могу. Кроме как…

– Дядя, когда ты говорил, что Владыки не любят… вы не должны? Или не можете?!

Если не можете – почему ты так смотрел на меня? Не должны – поэтому ты отдал меня Аполлону?

Уважил просьбу? Захотел ей счастья (с кем – счастья?!). Решил отобрать ее у своего сына, отмеченного предназначением?!

Аполлону она так и не сказала. Не хватило смелости, или, может, стояло поперек горла неумолимое «У Владык не бывает любви». Обронила вяло: «Он согласен, я буду твоей женой». Отвернулась – не было сил смотреть в его глаза, видеть вину на его лице.

Он не был виноват.

Виновато было ее сердце. Что не распознало судьбу.

Хотя, может быть, это и есть судьба – быть женой нелюбимого, все равно кого – Ареса или Аполлона?

– Он бичевал Геру за измену, – торопливо шептал Аполлон, а лошади в его колеснице ржали и пытались встать на дыбы – тревожились.

– Ложь, – сказала она, не глядя на него. Тот… Аид бы так не сделал.

– Он безжалостен, я говорил тебе, он не остановится… Сейчас нужно бежать, я знаю, что делать, верь мне – все будет хорошо…

– Верю, – сказала она, поднимаясь на колесницу. Верила не Аполлону – тому, другому, занозой сидящему в сердце. Верила – что он сделает как нужно. Как лучше. Как всегда.

– Ты не смеешь идти против него!

Аполлон смотрел недоуменно. На ее исказившееся черты. На ярость в глазах, на кулаки, которыми она приготовилась что… драться, что ли? Смотрел – не понимая: что сказал? Только и сказал-то, что ей нужно подождать его здесь, в убежище совсем немного, скоро Старший Кронид будет свергнут, всё будет хорошо, успокоить хотел…

– Он жестокий тиран – и ты говоришь мне: не смей?!

– Ты ничего о нем не знаешь! Вы все ничего о нем не знаете, он…

…лучший – чуть не попросилось с губ. Мой – чуть не рванулось следом, испугавшее её.

Аполлон смотрел с веселым недоумением – даже не препятствовал вернуться на Элевсин. Наверное, посчитал это ее причудами, наивностью… или был занят попыткой бунта.

Но ее царь, конечно, сделал лучше. Сошел с трона, отдав его сыну – любовнику жены. Просил за Аполлона и помирил его с Зевсом. Наверное, он помирил бы Аполлона и с Корой, только вот она не хотела.

– Ты будешь девственной богиней, Кора, – шептала мать, убирая ее волосы цветами. – Мы будем вместе – всегда-всегда…

Кора кивала, почти не слушала. Только жадно ловила новости: он больше не царь, пророчество сбылось, но он цел, не в заключении… он отпустил Геру… о Хаос Животворящий, неужели же это значит, что он теперь свободен, совсем свободен, от всего свободен, и значит, может быть, они…

Ананка оказалась безжалостной. Она поняла это, когда пришла увидеть его… ободрить его перед заключением договора с Посейдоном. Сначала думала – лучше после, но не вытерпела. Ей непременно нужно было спросить: значит, ты теперь можешь, да? Раз ты не Владыка – ты теперь можешь любить?!

– Могу, – ответил он тихо, и она наклонилась, выплеснула отчаянную надежду: неужели?!

– Что же ты будешь делать теперь, дядя… Аид? Когда у тебя нет царства, и ты можешь любить?

Ты будешь со мной? – чуть не рванулось из груди безумное, окрыленное надеждой. Теперь, когда ты свободен, ты же можешь…

– …исчезну.

В пальцах оказалось холодное серебро шлема. Она вдруг поняла: он глядит на нее прощальным взглядом. И опасения: он не отдаст подземный мир, он сделает что-то страшное – стали явью, когда он прижался к ее лбу горячими губами.

Когда он вышел, она еще долго сидела, глядя на шлем. Потом надела, поняла, что стала невидимой. Подумала: можно ли в этом шлеме уйти от ее судьбы, как он говорил?

– Нет, – сказала тихо, снимая хтоний с головы. – Нельзя.

Потому что моя судьба – ты. А от тебя я не хочу уходить. Я хочу тебя ждать.

Лишь бы ты не исчез совсем. Лишь бы не сделал так, чтобы я не могла вернуть тебя. Лишь бы приговор твоей судьбы, от которой ты так хотел скрыться, не был: вечность…

Если меньше вечности – то можно дождаться. Даже если это девять лет ледяного плена в черных водах – можно дождаться. Даже если девять лет холод Стикса – холод забравших его вод, к которым она потом притронулась неосознанно – будет жить в её сердце и выжигать крупицы тепла. Подождать, бродя по берегам забравшей его реки. Уходя в свою память – «Спой мне о нем, мама…» Шатаясь в шлеме-невидимке по чуждому, опасному Олимпу – тенью обегая Аполлона и остальных богов. Забывая о слезах матери, забывая обо всем, будто погружаясь в пучину ожидания, повторяя – это же только девять лет, только девять, девять…

…пока не вспомнишь, что тебе ответила плачущая мать в тот день, на Олимпе.

– Не девять лет, доченька… восемнадцать.

* * *

В тот день она ждала его с полуночи до полуночи – забыв о еде и питье, превратившись в изваяние, если только бывают невидимые изваяния. От вязких, хмурых вод тянуло стылым сквозняком, но она не разводила огня: потом разведет, когда он появится, когда можно будет дать ему нектара и амброзии, и согреть хоть чуточку и сказать: «Царь мой, я же говорила, что буду ждать»…

Стикс катил свои волны издевательски спокойно: в них не шелохнулось ничего, будто они не желали отдавать добычу. Или будто желали скрыть ее от всех.

Другие тоже ждали. Подземные жильцы – своего царя. Отцовская стража – брата, чтобы препроводить во дворец (она слышала, что там и тут вдоль русла Стикса даже случилось несколько стычек между подземными и олимпийцами). Свистел крыльями Гипнос, шнырял Гермес, над водами реки пролетали то Керы, то Эринии…

Аида не было, будто он решил последовать своему имени. Исчезнуть без шлема.

– Никто не видел, – развел руками Гермес, когда она пришла к нему на следующий день. – Ну, то есть, кто-то, может, видел и врет, подземные же… только и по слухам – нигде видно не было. Тут уж, может, разве что сама Стикс что-то выдумала – только вряд ли она расскажет. Сама понимаешь, ему же еще вторую половину кары…

Вторая половина. Девять лет смертности… старости, отвратительной уязвимости. «Ты не понимаешь! – кричала мать. – Он будет старцем, когда наказание кончится! И даже если он проживет девять лет…»

Если, – выбило сердце с болью. Разошлось не на шутку – не унять.

Если. Если. Если.

Если проживет. Она хотела уберечь его. Напоить амброзией и нектаром. Отдать ему шлем – пусть скроется, смертные ведь такие хрупкие, а врагов у бывшего царя немало. Может, спрятать на краю света, пока не пройдут эти девять лет – она готовилась, продумывала планы, шептала – только бы успеть, увидеть его раньше всех, найти…

Мысль, что его могли найти раньше, что его мог встретить кто-то из недругов, пришла на третий день. И тогда она кинулась к Гестии, невесте Таната Железносердного. Тетка обняла ее и вздохнула:

– Танат не брал его пряди. Брат где-то во внешнем мире, наверное. Я ходила к Стикс, но она только сказала, что сон его кончился, и что начались другие девять лет. И что она постаралась, чтобы всё было справедливым.

Справедливым. Как будто это может быть справедливым – кара после ледяного сна. Скрываться среди смертных, знать старость, болезни, голод, нищету, прятаться от врагов, вдруг ставших такими могущественными – и надеяться: если ты доживёшь…

Гестия, кажется, шептала что-то, пыталась напоить отваром из трав с мёдом. Гладила по плечам – будто ждала, что вот сейчас она сломается, заплачет…

Дождалась кривой, неживой усмешки.

– У подземных свои понятия о справедливости.

Подземным царицам не к лицу слёзы. И к чему слёзы, когда нужно – искать и ждать.

Скитаться по поселениям смертных в шлеме невидимости – надеясь встретить знакомый взгляд.

Искать его среди воинов. В свитах басилевсов. На кораблях среди путешественников.

К чему плакать, когда можно – надеяться?

Надеяться год… два… три.

– Отец приказал тебе быть на пиру, – сказала Деметра.

Кора не подняла головы – смотрела на карту, которую для нее нарисовал покровитель путешественников – Гермес. Пальцы скользили по завиткам островов, гуляли по излучинам рек, легко перепрыгивали через горы. Прытким пальцам хотелось узнать – куда в следующий раз?

Птицей. На материнской колеснице. Как угодно, чем угодно – куда в следующий раз, за тем, кто исчез и кого не найти?

– Ты слышишь, Кора? Отец приказал. Ты долго не была на Олимпе…

Разве вообще была? – подумала Кора недоуменно. Наверное, была. Заходила узнавать – нет ли о нем новостей. Видела этого нового брата – Диониса, или как его? Еще помню, что видела пиры издалека. И говорила с Гестией, если поблизости не было ее подземного.

– И он сказал тебе быть. Быть непременно! Ведь это же всё-таки свадьба…

– Гестии? – спросила она, поднимая все же глаза. В самый раз – увидеть, как передернуло мать.

– Хвала Ананке – нет. Гефест вот на Афродите женится – я же говорила тебе! помнишь – рассказывала еще, как я его отговаривала…

Кора пожала плечами. Что брат женится на Афродите – она догадывалась и раньше: отец объявил об этом давным-давно, кажется, еще до того как… Только вот все затягивали и затягивали.

Свадьба тетки Гестии откладывалась тоже: все на Олимпе знали, что Владыка Зевс не хочет брака своей сестры с богом смерти. Он не отказывал Танату – не забирал слова, данного прежним господином Олимпа. Но и не назначал даты.

– …зелёное, прямо как изумруды, а еще цветы для волос – увидишь, какие цветы! Все так и ахнут, говорю тебе – будешь… весной во плоти…

Кора всмотрелась в глаза матери – усталые, с морщинками возле них, тревога в глубине плещется…

Стало вдруг стыдно.

– Я сама выберу себе наряд, – сказала, поднимаясь. – Я не стану огорчать отца и буду на пиру.

Она уже знала, что будет на её наряде. Зёрна граната.

* * *

Пир оказался притворством. Веселье было выхолощенным и принужденным, здравницы – неискренними, золото слишком настойчиво лезло в глаза, а певцы надрывались чересчур уж усердно – глотки чуть только не ссадили.

И гости, усаженные на почетные места, извертелись, не понимая, что не так: почему стол пустым кажется? Почему не сияют искренней радостью глаза олимпийцев?

Провалы, – думала Персефона, пока ее глаза скользили по пирующим. Сплошь пустые места, которые не заполнить другими богами. Я столько раз слышала о настоящих олимпийских пирах, что могу видеть это… чувствовать это.

Какими гостями можно заменить Посейдона? Его буйное веселье, раскаты хохота?

Кем заменишь Климена Стрелка – того, что в черных водах Стикса?

Геры нет тоже: они с ее новым мужем ушли куда-то, а куда – никому не докладывались. Она навещала мать – а вот на пир в честь свадьбы племянника почему-то не явилась.