Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 344 страниц)

Глава 2

Я нехотя протянул руку и взял саблю.

– Бреннер, зачем мне она? – я перехватил рукоять поудобнее.

– Фронтир куда опаснее, чем ты думаешь, Войцех, – глухо произнёс Густав. – Я думал, что повидал всякое. Несколько войн прошёл, длительные осады, вражеские диверсии. А тут… Дурак старый! – он сплюнул под ноги.

– Давай ближе к сути, – я не выдержал. – Из тебя сегодня слова не вытянешь.

Бреннер тяжело выдохнул, оглянулся на дорогу, будто проверял, не подслушивает ли кто-то наш разговор. Словно хотел рассказать о чем-то личном.

– Три дня назад у меня солдат пропал. Юзефом его звали. Молодой совсем, двадцать три года. Вечером был на месте, а утром – пропал. Палатка пустая, но вещи на месте, а самого нет. – Он скрипнул зубами. – Я сперва разозлился. Подумал, что дезертировал: устав нарушил, сбежал к бабе какой-нибудь в Преславицу или ещё куда. Бывает такое у молодых, особенно когда служба в глуши. Хотел уже его в розыск подать. Конечно, под трибунал бы я его не отдал, но взбучку Юзефу хотелось в тот день устроить знатную.

– А оказалось не так? – уже чувствуя, к чему всё идёт, тихо спросил я.

– К сожалению, нет, – смотря сквозь меня, ответил Бреннер. – На второй день его нашли. В чаще, шагах в трёхстах от лагеря.

Он замолчал, и в этой паузе было что-то такое, от чего у меня по спине невольно пробежал холодок.

– И что с ним было? – осторожно спросил я.

– В том-то и дело, что не пойму я, что с ним было, – Бреннер посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло что-то похожее на растерянность. – Лежал он, будто спал. Ни раны, ни царапины. Одежда не порвана. Но сухой, Войцех. Понимаешь? Сухой, как вяленая рыба. Кожа к костям присохла, глаза провалились. Будто из него всю кровь выпили до последней капли. И не было даже намека на следы борьбы. Он даже саблю из ножен не вытащил.

Я нахмурился. Высушенный досуха человек без единого следа сопротивления. Словно парень просто уснул и отдал свою жизнь кому-то добровольно. Что же это за чудовище такое⁈ Мне даже трудно представить аналог из своего мира. Может, огромный комар или кровососущий клещ?

– Я этого пацана пять лет знаю, – продолжил Бреннер, и голос его дрогнул. – Тогда война шла на южной границе. Я руководил диверсионным отрядом, а тут мне прислали этого молокососа. Думал, что в первый же день сгинет. Но Юзеф себя хорошо зарекомендовал. Все приказы с особым рвением выполнял, исполнительный солдат. Много воды утекло с тех пор, конечно… – вспоминая события минувших дней, Бреннер тяжело вздохнул. Военный понял, что неосознанно ушел от темы. – А тут меня на фронтир отправили. Срок службы Юзефа к концу подходил. За его заслуги перед империей он мог остаться в столице, но парень решил отправиться со мной на фронтир… Отец его ко мне приходил, просил, чтобы оставил его сына в покое. Мол, хватит с него жизнью рисковать. Молодой, всё ещё впереди. Был ли я виноват, что мои солдаты во мне души не чаяли? Это было решением самого Юзефа, я его не уговаривал идти со мной, что собственно его старику и объяснил. Сошлись в итоге на том, что верну его сына домой в целостности и сохранности. А я ведь руку отцу пожал… В глаза ему смотрел.

Бреннер сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Я молча слушал. Постепенно причина странного поведения Бреннера раскрывалась. Всё-таки, передо мной достойный командир. Для него солдат – это не просто расходный материал или цифра в ведомости.

Я уже не в первый раз отмечал про себя: Густав Бреннер – вспыльчивый, грубый, иногда невыносимый. Но в одном ему не откажешь. Он – человек слова. И то, что он не смог сдержать обещание, данное отцу погибшего, грызло его сильнее всего.

Только зачем мне эта сабля? До сих пор не понимаю.

– Я тогда сорвался, – глухо признался военный. – Чего уж скрывать. Вспылил. Думал, тварь какая в лесу завелась, что солдата моего убила. Собрал человек шесть своих, и пошёл прочёсывать чащу. Найти эту дрянь и порубить в капусту. За Юзефа.

– И нашли? – спросил я.

– Нашли, – Бреннер мрачно усмехнулся.

Он отстегнул от пояса флягу, сделал большой глоток, судя по запаху, не воды, и продолжил:

– На второй день, как раз вчера, наткнулись мы в чаще на стаю. Я таких тварей раньше никогда не видел. С виду – вроде волк, но тощий, спина горбом, шкура голая, серая, тело в каких-то наростах костяных. Башка вытянутая, пасть до ушей, и зубы в три ряда. И тихие, гады. Волк перед атакой рычит, воет, а эти молча нападают. Из кустов на нас вылетели гады.

– Сколько их было? – поинтересовался я. – Мне ещё не доводилось с чем-то подобным сталкиваться.

– Голов семь, может восемь. – Бреннер помрачнел. – Мои ребята – не сопляки. Каждый не один бой прошёл. Должны были этих тварей раскидать. А еле отбились. Еле-еле, понимаешь? Эти твари кидаются без страха, на копьё лезут, лишь бы зубами достать. Сержанта Янека мне порвали так, что я думал, не довезу до городского лекаря. Бедро вскрыли до кости, плечо – в лохмотья. Лекарь говорит, выживет, но воином ему больше не быть.

Густав выдержал небольшую паузу и вскоре продолжил:

– Вот я и говорю – опасен фронтир. Куда опаснее, чем я думал. За три дня одного похоронил, второго калекой сделал.

Я слушал, и в голове постепенно складывалась картина. Точнее, не складывалась. Что-то тут не сходилось.

– Бреннер, – медленно произнёс я. – А ты не думаешь, что это две разные твари?

Военный нахмурился.

– В смысле?

– Слушай внимательно, – готовясь загибать пальцы, сказал я. – Первого, Юзефа, нашли без следов насильственной смерти. Он даже оружие не успел достать. А ведь он мог в теории хотя бы попытаться оказать сопротивление. Вывод? Смерть наступила в считанные секунды, вполне возможно, что это существо использует какой-нибудь усыпляющий яд. Твой боец даже не понял, что произошло.

Бреннер замер, переваривая мои слова.

– Хищник, который рвёт зубами и когтями, не станет аккуратно высасывать кровь, – продолжил я. – И наоборот. Если бы Юзефа загрызла стая этих волкоподобных тварей, то от него бы остались одни кости, а не сухой труп без единой раны. Это два разных существа. Те горбатые – это, скорее всего, лесные падальщики. Опасные, да. Но не думаю, что они связаны с его смертью.

Военный долго молчал, глядя в землю. Я почти видел, как в его голове крутятся тяжёлые мысли.

– А ведь верно, – наконец выдавил он. – Чёрт. Я-то сгоряча всё в одну кучу свалил. Думал, одна тварь у меня людей жрёт. А оно вон как… – Он поднял на меня тяжёлый взгляд. – Значит, в лесу две напасти. Стая этих горбатых – раз. И что-то ещё, что Юзефа высушило – два. И второе мне нравится куда меньше первого.

Мне оно тоже не нравилось. Я невольно вспомнил слова Беатрис о первородной твари, что бродит по чаще. Той самой, из-за которой она ушла со своих охотничьих угодий. Той, которой даже смилодон боялся. Высушенный досуха солдат, без следов борьбы… Не она ли?

Но говорить об этом Бреннеру я пока не стал. Незачем сеять панику.

– Ладно, – военный встряхнулся, отгоняя мрачные мысли, и в нём снова проснулся командир. – Я к тебе, Войцех, не только поплакаться приехал. Дело есть.

– Слушаю.

– Хочу твоих людей научить себя защищать, – прямо сказал он. – И тебя самого, если захочешь. Видишь, как оборачивается? Сегодня тварь на моих солдат напала, а завтра к тебе на участок приползет. А у тебя кто? Только девка из лука стрелять умеет, а вот помощник твой лишь перо в руках держать горазд, а копьё – вряд ли. Остальные – мужики работящие, но необученные. Полезет на них стая этих горбатых – перебьют, как кур.

Я задумался. Смысл в его словах был, и немалый. После смилодона я и сам понимал, что моё хозяйство держится на честном слове. Если явится какая-то напасть, то жертв будет тяжело избежать.

– Согласен, – кивнул я. – Но с условием.

– Каким?

– От работы людей отрывать не будем, – твёрдо сказал я. – У меня тут стройка, огород, лес рубят. Если я всех скопом на муштру поставлю, хозяйство встанет. Давай так: снимаем по одному человеку в день, не больше. По очереди. Чтоб дело не страдало.

– Разумно. По одному так по одному. Главное – регулярно. Воинская наука капля по капле в голову входит, не разом.

– И ещё, – добавил я. – Учить будем чему попроще. Саблей фехтовать – это целая наука, не один месяц на это надо потратить. Да и вряд ли мои люди захотят на это свои деньги тратить. А вот копьё – дёшево и сердито. Древко да наконечник любой кузнец в Преславице склепает. Да и против стаи копьё лучше – держит тварь на расстоянии.

– Дело говоришь, – одобрительно кивнул Бреннер. – Копьё – оружие простолюдина, зато надёжное.

Он вдруг кивнул на саблю, которую я всё ещё держал в руках.

– Считай, что это мой подарок.

– Зачем мне сабля? – я непонимающе посмотрел на клинок.

– Затем, что хозяин должен уметь больше, чем его люди, – серьёзно ответил Бреннер. – Тебя учить буду отдельно. Фехтованию. Обидно мне будет, если ты так и останешься с одной лопатой. Бери, говорю.

Я нехотя вытащил саблю из ножен. Сталь блеснула на солнце. Я взмахнул разок, другой, рассекая воздух. Клинок повело в сторону, запястье отозвалось непривычным напряжением. Оружие лежало в руке неудобно, чужеродно. Не моё.

И зачем оно мне? С черенком из дубовой древесины, напитанным живкой, я и смилодона завалил. Сабля против моих способностей – игрушка.

Но я всё же кивнул.

– Ладно. Поучусь.

Не из нужды. Её как раз не было. А чтобы укрепить отношения с Бреннером. Военный предлагал мне это от чистого сердца.

Да и, чего греха таить, в прошлой жизни я всегда хотел научиться фехтованию. Записаться в секцию всё руки не доходили. А ведь это отличная штука – динамичная нагрузка на всё тело. Хороший спорт. Пусть будет новым увлечением. А на фронтире лишнее умение точно не помешает.

– Вот и славно! – Бреннер впервые за весь разговор по-настоящему улыбнулся. – Я уж думал, откажешься, как этот… – он скривился, – как Корн.

– А что Корн? – насторожился я.

– А-а, – военный раздражённо махнул рукой. – Я и к нему заезжал с тем же предложением. Думал, чего б нам втроём людей не натаскать, союз ведь у нас. Так этот скользкий тип меня выслушал, покивал, поулыбался – а потом такого наговорил, что хоть стой, хоть падай.

– И что же?

– Да то, что обучение его подневольных – это, мол, пустая трата времени, – Бреннер передразнил вкрадчивый тон Корна. – Долго, дескать, накладно, да и нужды никакой нет. Только людей от работы отрывать. Раскритиковал мою задумку от и до. Вежливенько так, с улыбочкой, а по сути – облил грязью с ног до головы. Я аж разозлился.

Я мысленно усмехнулся. Ну ещё бы. Чему тут удивляться?

Казимиру Корну меньше всего на свете нужны вооружённые, обученные люди. У него же не свободные работники, как у меня, а подневольные – должники, крепостные, что отрабатывают долги из-под палки. Дай таким в руки копьё, научи строю и выпаду, и в один прекрасный день они вместо работы повернут эти копья против самого Корна. Зачем ему вооружать собственных рабов и учить их драться? Это всё равно что точить нож, которым тебе же глотку и перережут.

Нет, Корн не дурак. Он прекрасно понимал, что делает. Просто Бреннеру, человеку прямому, этого не объяснишь.

– Понимаю его опасения, – дипломатично сказал я, не вдаваясь в подробности. – Но я с тобой согласен. Учиться защищаться надо.

– Вот! Хоть один здравомыслящий сосед!

– Но давай сразу обозначим границы, – заявил я. – Учить будем только тех, кто сам захочет. Из-под палки бойца не сделаешь, сам знаешь. Если найдутся желающие, а особенно те, кто бесплатно ремеслу научиться не прочь, я устрою для них занятия. Заменю им рабочий день тренировкой. И оплачу его как обычный, чтоб люди не в убытке были. Но не чаще двух раз в неделю. Военная выправка – два дня, остальное время полноценная работа. Согласен?

Бреннер слушал, и лицо его светлело с каждым словом.

– Я-то думал, придётся тебя уговаривать. А ты сам всё по полочкам разложил. Не то что этот червяк Казимир. Даже для рабочих готов выделить два свободных дня на обучение за свой счет. Это о многом говорит.

Перед глазами всплыло уведомление системы:

/Зафиксировано укрепление союзной связи/

/Эффект: Бреннер готов предоставить личных бойцов и воинскую подготовку для жителей вашего надела/

/Открыта возможность: Ополчение фронтира (обучение работников боевым навыкам)/

– Договорились, – я улыбнулся. – Как с делами разгребусь, пришлю тебе весточку. Нужно ведь каждого ещё опросить. И начнем!

Мы ещё немного обсудили детали будущего обучения, и вскоре Бреннер вернулся к своей лошади, забрался в седло, кивнув мне на прощание.

Я проводил взглядом удаляющегося военного и наконец вспомнил про письма.

Они так и лежали на перилах крыльца, хорошо, что не унесло ветром. Осталось две штуки, которые я так и не успел дочитать из-за всей этой кутерьмы с самого утра.

Я взял первое, с красной сургучной печатью и тиснёным гербом. От графа Родерика фон Вальде.

'Уважаемый господин Мейер!

Спешу напомнить о нашей договорённости. Собрание землевладельцев округи состоится в эту пятницу, в полдень, в моей городской резиденции в Остроге-на-Выселках.

От вас потребуется лекция о методах выращивания картофеля. Не тревожьтесь о глубине изложения – достаточно общих принципов, доступных для понимания. Обещанный новый сорт уже доставлен и ожидает вас. Полагаю, эта встреча станет началом большого дела и принесёт пользу всему фронтиру.

Карету за вами присылать не стану – знаю, что вы человек самостоятельный и предпочитаете передвигаться сами. Но если будет нужда – дайте знать заранее.

С искренним уважением, граф Родерик фон Вальде'.

Я перечитал письмо дважды. Пятница, полдень, лекция, новый сорт. Граф вёл себя как радушный благодетель, заинтересованный в общем подъёме урожайности.

И всё же что-то меня смущало. Слишком гладко. Слишком обходительно для человека его положения по отношению к какому-то землевладельцу с дальнего надела.

Я отложил письмо графа в сторону и взял второе.

Это было совсем другое. Дешёвая серая бумага, никакой печати. Имя моё на лицевой стороне выведено торопливым, нервным почерком. Я вскрыл конверт.

'Войцех Мейер.

Ты меня не знаешь, и это к лучшему. Но я знаю о тебе больше, чем тебе хотелось бы.

Я видела, что ты делаешь со своей землёй. Видела, как у тебя растёт то, что у других не получается. Земля тебе отвечает, а такое случается редко и неспроста. За такими, как ты, всегда приходят. Рано или поздно.

Граф фон Вальде – не тот, за кого себя выдаёт. Его улыбки и подарки – приманка. Не верь ни единому его слову, а особенно – не верь обещаниям. Этот человек ничего не делает даром, и за каждый его «дар» придётся платить, причём цену назначит он сам, и назначит тогда, когда ты уже не сможешь отказаться.

Будь на этом собрании осторожен. Смотри, слушай, но не открывай ему ничего лишнего. И ради всех Богов – сожги это письмо, как только прочтёшь.

Та, что желает тебе добра.'

Я медленно опустил листок.

Вот это уже куда интереснее. Неизвестная доброжелательница. Откуда-то знает про дела на моем земельном наделе, про моё участие в собрании – а об этом мог знать любой, кто близок к графу. И настойчиво предостерегает против фон Вальде.

Кто она? Чего хочет? И главное – почему предупреждает именно меня?

Граф ничего не делает даром, пишет она. Что ж, в этом я и сам не сомневался. Знатные особы не катаются по глухим наделам и не заводят дружбу с фермерами без причины. За улыбкой графа наверняка скрывался какой-то расчёт. Вопрос только – какой.

Я сложил оба письма и спрятал за пазуху. Сжигать я письмо не стал – мало ли, ещё пригодится. Но к словам неизвестной решил прислушаться. Предупреждён, значит, вооружён.

А пока у меня были дела поважнее графских интриг. Мать Руфь. Оберег Беатрис. И эти проклятые листовки.

Я сел на запряженную телегу и направился в Преславицу.

Неторопливо проехал по центральной улице, и взгляд мой невольно цеплялся за столбы и стены.

Листовок стало больше.

Если в прошлый раз их было всего несколько, то теперь они пестрели чуть ли не на каждом заборе. Кривой портрет, имя «Радован Вуйчик», сумма награды – десять зиллингов. Кто-то постарался расклеить их по всей деревне.

Я хмуро разглядывал ближайшую, когда рядом раздался голос:

– Эй, гляди-ка! – какой-то батрак в драной рубахе, проходивший мимо с мешком на плече, ткнул пальцем в листовку и заржал. – Радован! Слышь, а у тебя ж помощника так зовут, нет? Уж не он ли это, беглый-то? Ха!

Сердце у меня на миг ёкнуло, но лицо осталось спокойным.

– Радованов на свете – что собак нерезаных, – изобразив усмешку, лениво отозвался я. – Мой-то Радован отродясь дальше Преславицы не убегал. Перо да бумага – вот его каторга.

Батрак загоготал.

– Ха, и то верно! Беглый каторжник, что в бумажках сидит – вот умора! Ну бывайте, господин Мейер.

Он зашагал дальше, посмеиваясь, а я остался стоять, чувствуя, что ситуация стала накаляться.

Я ведь так и думал, что рано или поздно кому-нибудь это придёт в голову. Имя редкое, помощник на виду, листовки на каждом столбе. Пока что это шутка, всего лишь нелепая болтовня подвыпившего батрака. Но от шутки до доноса – один шаг.

Сегодня посмеялся один, завтра задумается другой, а послезавтра кто-нибудь решит, что десять зиллингов на дороге не валяются. А там и до совместной поездки в Серые земли недалеко.

Наконец, моя телега остановилась напротив дома матери Руфь. Странно, что очереди к ней сегодня не было. В голову невольно стали закрадываться нехорошие мысли. Она никогда не брала «выходных».

Я постучался в дверь и вскоре услышал её хрипловатый голос, предлагающий войти внутрь. Внутри дома матери Руфь царил непривычный полумрак. Сама старуха сидела у очага в длинной, расшитой странными узорами рубахе, которую я раньше на ней никогда не видел.

– Здравствуй, Войцех, – не поворачивая головы, тихо произнесла она. – Зря ты пришел ко мне. Сегодня я не принимаю.

– Добрый день, мать Руфь, – я остановился у порога. – Да я заметил, что у ворот ни души. Надеюсь, всё хорошо? Что за повод?

Старуха наконец повернулась ко мне и ответила:

– Для таких, как ты – пришлых – повода нет. Обычный день. Но для нас, кто пустил корни в эту землю задолго до того, как империя провела здесь свои границы, сегодня Ночь Озимого Покрова. День, когда живые отдают дань уважения тем силам, что дремлют под корнями. Раз в год я закрываю ставни и позволяю себе побыть просто старухой.

– Никогда не слышал об этом «празднике», – проходя вглубь комнаты и присаживаясь на край свободной лавки, честно признался я.

– И не должен был, – сухо ответила она. – Местные помалкивают, а империи нет дела до наших суеверий. Но ты ведь пришел не о праздниках расспрашивать. Говори, что стряслось?

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Ситуация с Беатрис не выходила у меня из головы.

– Я из-за Беатрис, – прямо начал я. – Девушка-охотница, что живет теперь у меня на участке. Она тает на глазах, мать Руфь. Не спит неделями, ее мучают страшные кошмары. Говорит, что всё началось, когда из ее старых угодий ее выжила какая-то первородная тварь. Беатрис верит, что монстр медленно вытягивает из нее жизнь. У нее был оберег – Деревянная фигурка Лесной Матери, которую вырезала ее бабка. Беатрис оставила ее в старой избушке, когда бежала от монстра. Сама она сделать новую не может – не успела перенять знание. Я подумал… может быть, ты сможешь помочь? Сделать новый оберег, заговорить травы или приготовить отвар, который отгонит эти кошмары и вернет ей сон?

Мать Руфь долго молчала. Она смотрела на огонь в очаге, и в ее зрачках отражались багровые языки пламени. Наконец, старуха медленно поднялась и подошла мне. На ее лице страшная гримаса.

– Ты просишь о невозможном, Войцех, – заявила мать Руфь. – Мои заговоры тут не помогут. Тебе нужно либо прогнать эту девку… либо убить!

Чего? Убить⁈ Сначала старик Витольд, теперь и Руфь сошла с ума?

Такое впечатление, что в Преславице у стариков началось какое-то обострение!

Глава 3

– Мать Руфь, я не пойму, к чему ты клонишь? – поинтересовался я.

– Кровь у неё проклятая – внезапно заявила старуха.

– Я всё равно ничего не понимаю. Болезнь это какая-то или что? – допытывал я.

– Есть люди, в ком течёт особая кровь. С виду – обычный человек, а на самом деле внутри сидит зверь, который дремлет до поры до времени.

Я нахмурился. Про порчу и сглаз я в деревне наслушался ещё в той, прежней жизни, и веры к таким россказням у меня было немного. Но в этом мире, где картошку можно вырастить за пять десять-минут отмахиваться от всего подряд было бы глупо. Чудес тут хватает.

– В былые времена таких как эта девка из деревень гнали, – продолжила Руфь. – Не со злого умысла, а от страха. Сыщут в семье хоть одного с этакой кровью и всю семью прогоняют прочь, в чащу.

Я слушал, и в голове помаленьку складывались куски, которые раньше валялись порознь. Беатрис ведь и впрямь жила в лесу. Она и её родня. Я тогда ещё удивился про себя: места кругом глухие, лес со всех сторон обступает, до любой опушки рукой подать.

А выходит, что родственники Беатрис не по своей воле в лес жить ушли. Их туда просто загнали силой.

– Её предков прогнали из деревни, – проговорил я медленно. – Оттого они в лесу и осели.

– В верном направлении мыслишь, – кивнула старуха.

– Погоди, мать Руфь. Я Беатрис не первый день знаю. Охотница, каких поискать ещё надо. Она один раз моего живкороя от живодёра отбила – стрелой тому колено пробила навылет. Хотя она с нами тогда не так уж и много прожила, а готова была пойти на такой риск, чтобы защитить меня и мою землю. А ты мне говоришь, что я должен её убить или прогнать. За что? Просто потому, что её далекие предки в чем-то провинились? Так это не её вина вовсе.

Руфь только покачала головой, и в этом движении была усталость человека, которому в сотый раз приходится толковать одно и то же.

– А я и не говорю, что она плохой человек. Тем более когда луна молодая, – Старуха выдержала паузу. – А как нальётся полная… Вот тогда ты, сынок, локти кусать будешь, что меня не послушал.

Холодок невольно пробежал у меня вдоль хребта.

– Что с ней произойдет в полнолуние? – нахмурившись, спросил я.

– Зверем кровожадным обернётся. Не той верной помощницей, которая готова за тебя в огонь и в воду. Она тебя не признает. Кого первого учует, того и разорвёт. Хоть тебя, хоть помощника твоего, хоть живкороя, – Руфь подняла кривой палец. – А поутру встанет, глаза протрёт и знать ничего не знает. Ни крови на руках, и в памяти – ничего. Подумает, спала всю ночь крепким сном.

Я промолчал. В горле пересохло, будто пыли наглотался.

– Хворь эта по крови идёт, – добавила старуха тише. – От матери к дочке, от отца к сыну. В Преславице про неё давно ведали. Мои пращуры боролись с носителями этой крови как могли: в полную луну запирались по избам, обереги над дверьми вешали. А после уж и сами на них охотиться стали, на тварей этих. Били без жалости, год за годом, покуда последние в чащу не сбежали. Туда, куда нога человечья не ступает.

Туда, где жила Беатрис со своей роднёй.

Всё вставало на свои места. Девушка же рассказывала, что братья её разошлись кто куда: один на войну ушел, двое по другим угодьям подались, а сама осталась в своем лесу, где родилась и выросла. Я не раз гадал, отчего так. А ответ всё это время лежал у меня под носом, только я его в упор не замечал.

Да и желания вынюхивать что-то лишний раз у меня не было. Беатрис была надежной помощницей. Какой смысл к девушке в душу лезть, если проблем каких-либо она не доставляла?

Переселенцы из центрального округа и столицы стали вырубать местные леса для фермерских нужд. Из-за этого охотничьи угодья сильно сократились.

– Прогонять я её не стану, – сказал я твёрдо. – И руку поднять тоже не смогу.

Руфь тяжело вздохнула и сказала:

– Знала, что так скажешь. Молодой ты ещё, сердце мягкое.

– Был же у вас способ уберечь других и её от этой напасти. Оберег какой-то, ты говорила. Беатрис мне как-то про него тоже обмолвилась, только вот она его потеряла.

– Был, – нехотя согласилась старуха. – Только вот беда, Войцех. Коли она его потеряла – толку искать мало. Оберег этот не из тех, что в кармане поваляется, а в нужный час выручит. Он при ней быть должен всегда. Сними на одно-единое полнолуние и всё впустую. Зверь своё возьмёт.

– А когда полнолуние-то?

Старуха посмотрела на меня так, что я уже наперёд знал ответ, и ответ этот мне заранее не пришёлся по душе.

– Завтра.

Я приложил руку к вискам, мысленно обращаясь к системе, но ответа на вопрос как мне эту проблему решить не последовало.

– Завтра, – глядя мне в глаза, повторила Руфь. – Так что думай быстрее. Времени у тебя не так уж и много осталось. Придумай повод, спровадь куда-нибудь, отправь хоть на край света. Только лишь бы к ночи её на твоём дворе не было. Я тебя предупредила. Теперь совесть моя чиста.

Я поднялся с лавки. Ноги слушались плохо, будто чужие.

– Спасибо тебе, мать Руфь.

– Ха, – усмехнулся старуха. – За что?

– За правду, – коротко ответила я.

– Правда не всегда сладкая, – отозвалась старуха и взялась за корешки, как ни в чём не бывало. – Ступай. Да гляди в оба.

Я вышел из избы на улицу. Солнце уже клонилось к закату, заливая Преславицу мягким вечерним светом. Всё кругом дышало таким покоем, что слова старухи будто и не имели ничего общего с реальностью. Дорога вилась через поле к моему участку, дальше темнела стена леса, и где-то там сейчас бродила Беатрис.

Я ехал на телеге обратно к участку и пережевывал в голове слова, сказанные матерью Руфь.

С одной стороны, старуха была не из тех, кто попусту языком чешет. Она родилась и выросла в этих краях, поэтому прекрасно осведомлена гораздо больше, чем приезжие землевладельцы-колонисты. Если Руфь утверждает, что Беатрис представляет для меня и моих рабочих опасность, то к её словам стоит прислушаться, хоть мне и не хочется в это верить.

С другой стороны, мало ли какие байки гуляют по деревням? Чужаков всегда сторонились, всегда им порчу да колдовство приписывали. Может, и Беатрис со своей роднёй просто не пришлись по душе жителям местных деревень. Чем-то не угодили, вот и сочинили про них небылицу пострашнее, а за столько лет ещё и сами в неё поверили. Так оно и бывает зачастую.

Только одно меня грызло пуще прочего. Если всё это правда, то почему сама Беатрис молчала?

Даже тогда, когда про оберег свой обмолвилась, про потерянный. Сказала вскользь, будто безделицу какую обронила в траву, а не вещь, от которой, выходит, чужие жизни висят на волоске.

Получается, утаила. Знала и молчала. Жила у меня на дворе, ела мой хлеб, а про самое страшное смолчала.

Или не знала?

От этой мысли мне на миг полегчало. Может, ей самой никто и не сказал? Растёт девка, не ведая, что с ней происходит в полнолуние. Спит себе крепким сном, а наутро удивляется отчего тело ломит, да и почему в лесу новая туша лежит, кем-то задранная. Списывает на медведя, на волков, на что угодно, но только не на себя.

Я и сам не сразу заметил как доехал до своего участка. А вот Беатрис нигде видно не было.

Я обошёл двор по кругу. Заглянул за амбар, потом зашел в дом – пусто. Лук её не висел на привычном крюке, и колчана не было.

Радован возился у поленницы, перекладывал дрова под навес. Завидев меня, разогнулся, утёр лоб рукавом.

– Вернулся? – окликнул он.

– Да, – ответил я. – Слушай, а Беатрис где? Не видал её?

– Так в лес ушла, – Радован пожал плечами и кивнул в сторону тёмной кромки деревьев. – Ты только за порог вышел, а она уж собираться начала. На охоту, видать, подалась. Сказала, к вечеру вернется, мяса свежего притащит. – Он усмехнулся, почесав затылок. – Может, и оленя завалит, если повезет. Давненько мы оленины не пробовали. Всё зайцы да куропатки.

Я перевёл взгляд на лес. Солнце уже зацепилось краем за верхушки сосен, и тени меж стволами загустели, наливаясь синевой. К вечеру вернется, значит. А завтра – полная луна.

Стоять и пялиться на лес можно было хоть до самой темноты. Правда толку от этого не прибавилось бы ни на грош. Беатрис вернётся к вечеру, а до него ещё полдня. И весь этот полдень мне предстояло как-то протянуть, лишний раз не думая про полнолуние и проклятую кровь.

А лучшее средство от дурных дум – это работа. Это я ещё в прошлой жизни усвоил, да и в этой уже не раз убедился.

Тем более что у меня на участке со вчерашнего дня появился человек, ради которого стоило отложить всё прочее. Военный инженер, голова которого набита такими знаниями, каких в нашей глуши днём с огнём не сыщешь. Вчера мы с ним сговорились, что поутру пройдёмся по наделу и обмозгуем, с чего начать.

Утро, считай, уже на исходе, а мы ещё даже не начинали.

Я нашёл его у амбара. Иржи сидел на пне, разложив на коленях обструганную дощечку, и угольком чертил на ней какие-то линии. Рядом, у стены, его жена развешивала постиранное тряпьё, а двое мелких ребятишек возились в земле, гоняя кусок деревяшки наперегонки. Да, интересное у них занятие. Не хуже как в том анекдоте про деревяные игрушки, прибитые к полу.

Радует, что его семья обживалась. За один вечер угол в амбаре превратился во что-то похожее на жильё: лежанки, занавеска, утварь по местам. Чувствовалась рука человека, привыкшего наводить порядок там, куда забросила судьба.

– Добрый день, хозяин, – Иржи отложил дощечку и потянулся за костылём, чтобы встать.

– Сиди, сиди, – я махнул рукой и встал рядом с ним. – Ну что, обустроились?

– Грех жаловаться, – он кивнул на амбар. – Крыша над головой есть, сквозняков нет, ребятня сыта, что ещё отцу нужно для счастья? После того, что мы повидали по дорогам, это прям как номер в хорошей гостинице.

– Вот и славно. Тогда давай о деле, – я кивнул на дощечку у него на коленях. – Вижу, времени зря не терял. Что ты там начертил?

– Каюсь, Войцех. Лёг вчера спать, а вот заснуть не смог. Мысли в голову лезли одна за другой. Прикидывал как можно провести воду в дом, да и на грядки в том числе. Вот, примерный план набросал, – он повернул дощечку ко мне.

Я наклонился. Уголь, которым военный инженер, нарисовал примерную схему кое-где смазался, но разобрать было можно.

Здесь, значит, находится колодец, от него идет тонкая линия к дому. Дальше ответвление шло вбок к ровным полоскам. Судя по всему, в этом месте находится мой огород.

– Помнишь, вчера по этому поводу говорили? – Иржи ткнул пальцем в колодец на своей схеме. – Так вот, я ночью смекнул, что уклон у тебя на участке есть и неплохой. Разный уровень между колодцем и огородом, на глазок локтя на два, а то и побольше. Это нам на руку. Вода сама побежит, подгонять не придётся.

Так, значит, источник воды находился выше, чем огород, но всё равно сильного напора, как мне кажется, не будет. В общем, проще все доверить Иржи. У него в этом опыт есть, поэтому лучше послушаю специалиста в своем деле.