Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 162 (всего у книги 344 страниц)

Смерти нынче заняты

Болела голова.

Это немного смешило. Копье пробило легкий кожаный панцирь, с разлету вошло в живот − он чувствовал холодный, шершавый наконечник; кровь пропитала хитон и хлюпала под ногами.

А болела именно голова: падая, ударился скулой о борт чьей-то колесницы, и легкий шлем не спас, сорвался и откатился прочь…

Теперь Атанас сидел, опершись спиной о ту самую злосчастную колесницу, глубоко завязшую в грязи, – втягивал воздух короткими, редкими вдохами и смотрел на поле боя. Может быть, от удара его глаза приобрели вдруг необычайную зоркость, и он различал каждого коршуна, опустившегося на тела, видел ссорящихся ворон, отмечал слабое шевеление тех, кто еще не отправился в мрачное царство Аида… И обострился слух, позволяя впитывать скорбную музыку стонов, хрипов, лязга металла и карканья воронья.

Зато подводила память. Сколько ни силился – не мог припомнить город, за который был бой, и имя царя не мог припомнить, и причина боя не желала выступать из туманного марева воспоминаний. «Почему это здесь столько трупов? – думалось тупо. – За что бились?».

А солдаты смеялись и говорили, что затмят славу Трои. Они затмили ее – померев из-за столь же ничтожной причины, как и защитники Крепкостенной… Что ж там не поделили наш басилевс с этим… как его? Бабу, как в Трое? Налоги? Славу?

Боль накатывала после каждой попытки вспомнить, будто Мнемозина изо всех сил лупила по дурной черепушке, пытаясь выстучать: не о том думаешь! Ты о важном…о важном!

Важным была Дианта. Боги не послали Атанасу наследника: мальчики умирали, едва родившись, но вот появилась девочка – отцовское сокровище. И теперь он, продираясь сквозь головную боль, вспоминал ее смех, и блеск глаз, и выдумки, из-за которых в дом к Атанасу часто с гневными жалобами являлись соседи. Вспоминал, как в первый раз явились не жаловаться, а просить руки дочери, и он с удивлением понял, что вечно хохочущая босая девчонка вытянулась в красавицу, о которой разошлась слава по всей Фессалии.

«Как быстро они растут, − думал Атанас, провожая глазами колесницу Гелиоса в небесах. – Кажется, совсем недавно я ее подкидывал к солнцу на руках, а вот… Ну, Панталеон о ней позаботится. Хороший выбор… и она рада… жаль, не успею на свадьбу».

Он-то думал – туда и назад. Дойдут до этого города (как его бишь?!), быстро затмят славу Трои – и обратно, в Фессалию, к деревеньке неподалеку от Фарсала…

В насмешку ли его назвали Атанасом – бессмертным?

Голова наливалась чугунной тяжестью и огнем, но он не закрывал глаз, не переставал вслушиваться. Щелканье ножниц плыло над полем отгремевшей битвы: это мойра Атропос одну за другой перерезала нити судеб, и он ощущал, что там, среди прочих, подрагивает и его нить – непрочная, натянувшаяся, готовая в любую секунду трепетно лечь под лезвие…

Свист меча и колокольчиковый смех словно рождались из звуков перерезанных нитей. Они ходили по полю – свист и смех – не распугивая падальщиков. Они останавливались над теми, кто не умер, а только еще умирал.

И он замолкал навсегда.

Умирал с искаженным лицом, выпучив глаза, с застывшими проклятиями на губах, заслоняясь от чего-то – если к нему подходил свист меча.

Умирал, улыбаясь, словно услышав добрую сказку, словно его коснулась невесомая рука блаженного забвения – если рядом слышался милый смех.

Две смерти – безжалостная и милосердная – словно соревновались в своей жатве: одна шла напрямик, забирая на своем пути всех, вторая…

«Зевс Вседержитель, − отстраненно подумал Атанас. – Она словно танцует»

Еще подумалось, что видеть это и слышать – не для смертных… Ты же мертвый, − поправило копье, пошевелившись в ране от очередного вздоха. Прости, − согласился Атанас. Болит голова, вот и забыл. Нить уже легла на ножницы, задрожала в предчувствии последнего небрежного движения – и я могу видеть то, что не для смертных… слышать…

− Ты все время промахиваешься.

Девичий голос – певучий, безмятежный, вылепился из солнечных лучей, пронзающих кровавое побоище. Атанас моргнул и увидел хозяйку голоса – в светлом пеплосе, с убранными цветками граната рыжими волосами, она замерла над очередным раненым, с укоризненной улыбкой глядя в пустоту. Пустота не ответила, тогда девушка наклонилась и осторожно отрезала у умирающего золотыми ножницами прядь волос. Напела что-то веселое, детское, положив руку воину на лоб, – и загорелый этолиец почил со спокойной улыбкой.

Свист клинка – взлетели в воздух и растворились несколько криво срезанных прядей. Девушка покачала головой.

− Удары твои неверны, а все потому, что смотришь в мою сторону. Может статься, тебе следует сменить оружие?

Над полем неслись стоны. Ответа не было.

− Или манеру поведения? Я слыхала, что до этого времени ты мазал только после того как Геракл намял тебе бока за жену этого царька… как ее звали? Алкеста?

Свист прозвучал вхолостую, доказывая, что обладатель меча помнит эту историю. Девушка стояла, распрямившись и глядя туда, где далеко в небе Гелиос-солнце катил свою колесницу.

− А теперь твой меч неточен, потому что смотришь на меня. Все время, и от этого мои ножницы тоже режут вкривь и вкось. И потому я задам тебе сегодня три вопроса. Вот первый из них: разве мог полюбить тот, у кого, как говорят, железное сердце? Мог ли полюбить Танат Неумолимый, рожденный этому миру в наказание Нюктой-ночью, тот, чей меч никогда не знал пощады, кто не ведает колебаний и кого страшатся даже олимпийские боги?

− Нет, − глухо донеслось из пустоты, и Атанас наконец увидел того, к кому обращалась девушка: высокого воина в темных одеждах и с тускло блестящим клинком. Таким же блеском отливали крылья за спиной у воина, и Атанас порадовался, что не видит его лица.

− Скажи мне тогда – мог ли он полюбить Макарию Блаженную, о которой говорят, что у нее никогда не сходит с лица улыбка, дочь Щедрого Дарами Владыки Аида и прекрасной Персефоны. Мог ли полюбить он Макарию, которую называют светочем подземного мира, ту, что отняла у него часть могущества, обратив ужас умирания в радость?

− Нет, − голос отвечающего был тяжел и сух. Атанасу показалось, что воин в темных одеждах опустил голову, старательно избегая черных глаз Макарии.

− Так ответь еще – могла ли Макария Блаженная, единственная дочь своего Владыки-отца, любимая внучка Деметры Плодоносной, Макария, к которой сватались, как раньше к ее матери, Аполлон и Арес, – могла ли она полюбить Таната Жестокосердного, у которого когда-то отняла часть силы?

− Нет… − едва слышно прошелестело по полю боя, заглушив горечью стоны умирающих, вспугнув воронье безнадежностью, влитой в коротенькое слово…

Воин в темных одеждах повесил на пояс меч – словно спрятал частицу самого себя. Девушка улыбалась, глядя на него, и цветы в ее волосах казались облитыми золотом.

− Отец говорил мне о твоих чувствах. Ты немногословен до того, что твоим вестником пришлось выступить самому Владыке… Ты – правая его рука, и он был бы рад нашему браку. Но неужели ты думаешь, что он пойдет против желания единственной дочери?

Атанасу казалось, что холод внутри отступил, и стоны на поле приумолкли, и щелчки ножниц затихли. Легкий ветерок шевелил кудри безмятежно улыбающейся девушки. Волосы мужчины стекали на плечи – лежали как мертвые.

− Неужели ты мог подумать, что он даст согласие на мой союз с тем, кого я никогда не могла полюбить и кто никогда не мог полюбить меня? Разве это не весело?

Воин не считал, что это весело. Атанас увидел, как судорожно вздрогнули его пальцы. Железные крылья опустились и висели за спиной безжизненно.

− Поэтому, − сказала девушка с мечтательной улыбкой, − если хочешь жениться на мне – запасись колесницей.

«Чем-чем?» − чуть не переспросил Атанас – непрошенный свидетель беседы. Воин недоуменно поднял голову.

− Ну да, колесницей с четверкой скакунов. Мой отец похитил мать именно так. Наверное, это было захватывающе… и незабываемо. Во всяком случае, она это часто вспоминает. Так вот, если у тебя нет колесницы…

Они теперь стояли совсем близко – две смерти, и пальцы Таната дрожали, когда он брал Макарию за руку.

− Крылья, − прошептал он. – Есть крылья.

− «И тогда, словно явившись из ниоткуда, на поляне возник мрачный бог смерти Танат, − напевно продекламировала девушка. – Схватил он своими могучими руками юную Макарию и взвился к небесам, не слушая ее отчаянных мольб, и железные крылья мелькали в воздухе…» Это звучит как песня, только вот железные крылья не очень-то вписываются.

− Хочешь – для тебя они станут белыми?

Голова болела отчаянно, и Атанас прикрыл глаза – на пару секунд. Когда открыл – на поле оставались только тела, умирающие да падальщики.

И где-то в небесах гас железный отблеск. Да еще прощальным колокольчиком прозвенел смех, как бы говоря: «Он не мог полюбить, она не могла… какая разница, раз всё случилось?»

А потом Атанас понял, что не он один смотрит вслед угасающему железному блику.

Он явился словно ниоткуда: объявился среди пропитанного кровью поля. Мужчина в годах, которого можно было бы принять за земледельца: скромный хитон из небеленой ткани едва прикрывает колени, хламида темная и небогатая, пояс – из простой кожи. Ни доспехов, ни щита при незнакомце не было, только короткий меч на поясе, да еще искусно выкованный шлем, который он, как видно, снял только что и теперь держал в руках.

Но в посадке слегка ссутуленных плеч, в том, как он стоял, как держал голову – было больше власти, чем в пурпурных гиматиях и венцах басилевсов.

Налетевший ветер принес откуда-то белые перья. Шевельнул черные с серебринкой проседи волосы мужчины, тот бросил: «Уймись, Борей», − и ветер в испуге отступил от поля битвы. Мужчина продолжил смотреть в небо – будто мог что-то рассмотреть в идеальной, ничем не нарушаемой сини.

− Как быстро они растут, − задумчиво произнес он. – Кажется, только недавно…

Он оборвал себя, поняв, что его слушают, и обернулся к Атанасу, и тот понял, что смотрит в лицо тому, чье имя произносят шепотом или в проклятиях, имя, заключающее в себе Стикс, Коцит, Флегетон и Ахерон, муки Сизифа и Тантала и черную бездну Тартара.

В пронзительных черных глазах подземного владыки странным образом мешалась усталость, вековая мудрость и тайная гордость за сделанный в незапамятные времена выбор.

− У тебя есть дочь, − сказал Аид невыразительно. Атанас молчал. Он не кивнул. Он только слышал, как настойчиво трепещет нить его судьбы между двумя остриями ножниц.

− Ты пьешь неразбавленное вино?

«Нет, − хотел сказать Атанас, − я умираю».

Тут он обнаружил, что копья в его животе больше нет. Владыка секунду рассматривал его, потом отбросил прочь как несущественное.

− Так пойдем, − сказал так, будто слышал утвердительный ответ.

Нить перестала трепетать.

− Но ведь я… − сипло начал Атанас, обмирая от собственной дерзости, − я должен умереть?

И ему показалось, что плотно сжатые, не улыбающиеся никогда губы дрогнули в подобии улыбки.

− Это подождет. Видишь ли, смерть нынче занята, − он помолчал и поправил себя: − Смерти нынче заняты.

И Атанас ступил раз, другой, стараясь не поскользнуться на собственной крови и держать на весу чугунную голову…

…она болела отчаянно. В ней лупили Гефестовы молоты, и подводила память: туда просились слова, сказанные чужим голосом: «Как быстро они растут…». Он сидел, опершись спиной на колесницу, в луже собственной крови, а память сошла с ума, подсовывала то, чего никогда не было. Он был в бреду, и ему привиделись девушка, и воин, и долгие часы за пифосом вина в компании неулыбчивого собеседника. Впрочем, подумал Атанас, с копьем в животе еще не то может привидеться.

Он поднял руку и ощупал копье – оно лежало у него на коленях. Раны не было, только мокрый от крови хитон. Тогда очень медленно Атанас поднялся на ноги – и устоял. Сделал шаг – и не упал. Тогда он сделал второй шаг, третий и пошел – куда? Он знал, куда. На свадьбу дочери.

Он шел, переступая через расщепленные щиты и сломанные мечи, шел, не слушая стонов, хихикая пересохшим ртом – и у него страшно болела голова, раскалывалась от ужасного, грандиозного, совершенно божественного похмелья.

Меч и ножны

Каменный пол ожёг ноги холодом. Она не почувствовала, не вздрогнула: холод не добавил, но и не отнял боли. Стараясь двигаться тихо, поднялась, пошатнулась. Озноб покрыл мурашками обнажённую кожу.

Макария помнила, как угас очаг: когда она, улыбаясь, скинула хитон, пламя всплеснуло пухлыми, оранжевыми ладошками, возмущенно зарделось – и потухло. Тогда ей было жалко огня: пусть бы отсветы скользили по черным крыльям, пусть бы оживляли румянцем его кожу, делали губы более теплыми…

Ледяные губы.

Жестокие руки палача.

Хотелось замёрзнуть, как очаг, который сейчас уже, наверное, покрылся инеем. Сползти по каменной стене – и обратиться в неподвижное, не думающее, не осознающее изваяние.

Не чувствующее боли.

Боль поселилась внутри – горячая, раздирающая, постыдная. Засыхала вперемешку с ее ихором и его семенем на посиневших бедрах. Боль тупая, ноющая – гнездилась в остальном теле: синие, фиолетовые, черные следы пальцев – на плечах, на груди, на руках, распустились диковинными цветами. Я не люблю цветы, хочется крикнуть Макарии, крик стынет в горле, когда она видит себя в зеркале.

Она настаивала на зеркале в соседней комнате, когда готовила эту ночь. Хотела полюбоваться – правда ли, что девушки, когда станут уже женщинами, улыбаются по-особенному?

В серебристых глубинах – лицо с искусанными губами (губы горят нестерпимо, это от его поцелуев), и в глазах больше боли, чем в остальном теле – острой, горькой, вот-вот выльется прозрачной жидкостью из глаз…

Отражение выглядит жалко. «Пожалуйста, скажи, что это не со мной, – просит отражение взглядом. – Так ведь не бывает. В песнях… в олимпийских историях… так не бывает!»

Петля рыданий захлёстывает горло, она отворачивается от отражения, сползает на пол и закрывает лицо руками, глуша тихий, рвущийся изнутри вой. Она не помнит, когда в последний раз плакала – она же дочь Запирающего Двери, в конце-то концов, но всхлипы идут на приступ и вырываются из груди обезумевшими пленниками из темницы, и перед глазами стоит усталое лицо Нюкты-Ночи: «Что я тебе говорила, девочка? Он – чудовище. Он умеет только причинять боль. Что же ты плачешь, дочь лавагета? Ты ведь получила то, что хотела?»

Я получила, что хотела, – распухшие губы силятся изобразить улыбку, за которую ее прозвали светочем подземного мира. Я получила его. Я только не знала, что будет так больно. Не может же первая ночь любви быть такой. Я спрашивала. У Афродиты («О-о, это был Арес, он был так хорош!») У бабушки («Зевс доставляет удовольствие даже когда берет силой…»), у Гекаты (таинственный и многозначительный мечтательный смешок). Я спрашивала у матери – и видела по ее затуманенным глазам, по покрасневшим щекам, что в ту ночь у них с отцом было не так.

«Знаешь, у кого было так? – ласково шепчет Нюкта. – У Медузы Горгоны, которую изнасиловал Посейдон. Ты скажешь, что она не любила его – легче ли тебе станет, дочь Владыки? Ты и теперь будешь утверждать, что получила то, что хотела?»

Голос настойчив, мягок, вкрадчив. Повсюду: идет из углов, от наполненной прохладной водой ванной, от флаконов с притираниями, с полотка. Словно Нюкта в материнской заботе спрыгнула со своей колесницы и растворилась в воздухе маленькой комнатки – чтобы наставить на путь истинный глупую дочь своего Владыки. Голос мягко напоминает о том, что в наших желаниях может таиться зло, тащит за собой, настойчиво ведет в прошлое, и Макария послушно идет, потому что в прошлом нет боли.

Только заблуждения.

* * *

– …всё-всё! Ещё лепешку – и с крыльев упаду! Кому-нибудь на голову.

– Зевсу, – предлагает Эмпуса.

– Гере… – мстительно шипит Ламия.

Гипнос жуёт лепешку и серьезно размышляет над такими возможностями.

– Афродите? – робко предполагает он.

– Она с Аресом, – напоминает Макария. Гипнос ухмыляется. Откладывает недоеденную лепешку. И – под общий хохот:

– Тогда я уж лучше издалека на нее настоем побрызгаю!

Упархивает по своим делам – смыкать смертным веки волшебным настоем, оделять людей и богов вереницей сыновей – сновидений.

Эринии Алекто прилетело крылом по уху, и она грозится богу сна вслед: «Крылья выщиплю, гусак проклятый!»

– Он красивый, правда?

Беспамятная Лета поднимает голову от рукоделия. Вяло роняет:

– Да. А кто?

Ламия поправляет причёску, цокает языком.

– Красавец, ничего не скажешь, милая. Правда, ветрогон, а всё же красавец.

И остальные закивали, запереглядывались. Начали подмигивать друг другу: вот наша царевна и на юношей заглядываться стала. Вот и правильно. Есть на кого заглядываться. О Гипносе ведь даже на земле аэды что поют? Правильно, прекрасный. Правда ведь прекрасный, хоть с Гермесом равняй, хоть с Аресом: русоволосый, сероглазый, красивый почти как Аполлон, с этой своей улыбочкой, с белыми-то крыльями… Есть, есть в подземном мире, на кого заглядываться, пусть чванные олимпийцы захлопнутся! Правда, у него десять тысяч детей, зато ни одной жены. Ну, ты же понимаешь, Макария: один красивый мужчина (не считая Владыки, конечно!) на весь мир…

Макария не слушала. Пряталась за светлой улыбкой. Не позволяла губам выговорить: «Не один». Не к чему им вспоминать, что не только у Гипноса – русые волосы, серые глаза, крылья…

Черные крылья – не белые.

Волосы не вьются, не прыгают по щекам упругими локонами – лежат ровно, перехваченные ремешком.

Глаза никогда не искрятся смехом: любой смех умрет в судорогах, напоровшись на остриё такого взгляда.

Таким он был в её первом воспоминании: тогда она, совсем девочкой, пробралась на отцовский пир в честь возвращения их с матерью в подземное царство. Казалось несправедливым: сидеть с подружками, когда остальные пируют?!

Стащить шлем у отца было легче лёгкого. Макария скользнула в наполненный шумом и песнями мегарон, радостно огляделась: здесь нет танцев муз, как на олимпийских пирах, и Аполлона с его вздохами и картинными позами, зато есть Гермес со сплетнями, а Ламия и Эмпуса вышли плясать, и у них выходит так красиво! А факелы тети Гекаты горят колдовскими огнями, а мертвый герой Орфей поёт сильно и сладко, а Эриния Алекто сейчас подерется с тенью Медузы Горгоны, а еще…

Одинокий мечник появился в зале во время танцев. Без поклона подошёл к отцу, и Макария заметила, как побледнело и посуровело лицо матери. Лица других подземных исказила явная досада. «Явился», – прошипел кто-то из стигийских. Кто-то шептал: «Давно не было видно!» А Керы, извиваясь, повествовали о каких-то войнах, морах…

– Хорошо, Убийца, – тихо обронил Аид, и Макария любопытствующим взглядом зашарила по черным крыльям. Лица Таната Жестокосердного она не видела раньше. – Пируй с нами. Остальное потом.

Тот отошёл, встал у стены. «С братом не поздоровался», – удивилась Макария. Нашла глазами Гипноса – тот весело повествовал: «Ну, раз Чернокрыл здесь – значит, дела на поверхности получше пойдут!»

Потом Убийца повернулся – и Макария забыла, что хотела рассмотреть его лицо (какой смысл, они всё равно с Гипносом близнецы). Меч на его поясе тянул и звал. Черный металл пел что-то об отсеченных прядях, о покое, подманивал, обещал рассказать многое…

Макария не заметила, как обошла танцующих, приблизилась к гонцу отца, о котором ей так старательно старались не рассказывать (а она всё равно знала). Протянула руку – коснулась холодного лезвия, сомкнула вокруг него пальцы, чувствуя песню…

Она не заметила, как вздрогнул Танат, как отшвырнул свой кубок отец, смутно почувствовала только: что-то сорвалось с головы.

Потом был крик ужаса, и она не сразу поняла, что кричит мать. И что хтоний – в руках у Владыки, призвавшего свой шлем.

И что все взгляды в зале устремлены на неё, уцепившуюся за самый страшный в мирах клинок.

Потом она подняла голову – с доверчивой улыбкой, полной восторга – меч всё еще пел! – и увидела его лицо.

Бледное, с жесткими чертами, словно высеченными в скале, с пронзительными говорящими глазами. Непохожее на лицо Гипноса-Сна.

– У тебя хороший клинок, – сказала она. – Ты не сердишься?

Не размыкая взгляда, он молча, медленно поднял руку.

– Не трожь её, Убийца!

Ни раньше, ни позже Макария не слышала у отца такого голоса.

Когда её подхватили отцовские руки, она с удивлением посмотрела на лицо Аида – и ей показалось, что она видела страх. Только ведь Владыка ничего не боится, так что она, наверное, рассмотрела неправильно.

– Острый, – радостно сообщила девочка и показала порезанную ладошку. – Вот.

Владыка передал дочь жене. Углом губ выговорил: «Унеси её». Он так и стоял напротив своего посланца, странно сутулясь, будто готовясь заслонять кого-то собой.

Из угла отчаянно визжала флейта, стараясь заполнить собой неловкое молчание.

Макария видела белое лицо матери. Её прыгающие губы. Слушала прерывистый шепот: «Сейчас я перевяжу. Больно? Не надо так делать, не надо так делать…» – и пораженные глаза подземных. И извивалась в материнских руках, потому что не это хотела видеть.

Уже на пороге ей всё-таки удалось поймать взгляд чернокрылого мечника. «Невидимка, ты решил, что я могу ударить её?! – спрашивал взгляд. – Я не причинил бы вреда твоей дочери».

– Он бы меня не ударил! – возмущалась она потом, когда мать поливала её ладошку целебными отварами. – Он сам так сказал! Потому что я папина дочка и царевна. А его меч…

Мать всё молчала и не понимала (мама не умеет читать по глазам, это Макария заметила давно). Потом убрала со лба дочери рыжий локон. Прижала к себе, обволакивая сладким, нарциссовым ароматом.

– Не нужно так с Жестокосердным, дочка, – ей голос подрагивал. – Никогда не касайся его клинка.

Макария подумала, что заведёт свой.

– Он папин друг, – попыталась объяснить несмышленой матери.

Ответ пришел спустя долгое время, донесся сквозь сон.

– Он чудовище.

– А у нас их тут много, – пробормотала, валясь головой на мягкую подушку. – Эринии… Гипнос тоже…

Почему-то казалось, что мать не согласна.

– Чудовище…

Возмутительно красивое, верное, состоящее на службе у ее отца и не замечающее свою царевну в упор. Даже несмотря на то, что прошло то время, когда царевна босоногой девчонкой носилась по отцовскому дворцу, и Орфей теперь всё чаще заводит песни о Макарии Прекрасной.

Гипнос, наверное, тоже так считает, потому что охотно разделяет ее прогулки.

Подземные перемигиваются, пересмеиваются: царевна выделяет Гипноса из других! Макария, любимица Владыки, душа Персефоны, ищет общества бога сна!

Чьего общества еще прикажете искать, когда этот, второй, не обращает на неё внимания?!

– Царевна, – короткий наклон головы, скользящий мимоходом взгляд. Столько же почтения он отдаёт Персефоне – малая часть того, что выпадает на долю его Владыки и друга. Танат верен только одному и свои привязанности ни с кем делить не намерен.

«Со мной поделит», – думает Макария, танцуя под сенью тополей, плещась в водах Ахерона, ненавязчиво попадаясь на глаза отцовскому гонцу – и оставляя его полностью равнодушным.

У него не железное сердце. Они лгут. Железо не способно на преданность. А если он предан, значит, может и любить. Пусть даже сначала не любит, это необязательно. Мать тоже сначала не любила отца. Зато теперь она мысленно с ним даже восемь месяцев, которые приходится проводить на поверхности.

– Есть чувства, настолько глубокие и сильные, что на них нельзя не ответить. Рано или поздно… – скажет однажды мать.

И будет смеяться над заявлением дочки: «Тогда я тоже хочу, чтобы меня похитили».

Отец бы не смеялся. Отец бы встревожился. Отец знал бы: дочь лавагета не склонна мечтать.

Она склонна строить далеко идущие планы. И получать то, чего хочет.

– …давно пора бы уже на молодых людей посматривать? Ты оглянись вокруг, милочка: здесь, на Олимпе…

Макария улыбается. Светло и радостно, в лицо Деметре Плодоносной. Полыхает рыжими кудрями, блестит глазами в предвкушении. Здесь, на Олимпе, кого только нет! Арес, и Аполлон, и Гермес, и Деймос с Фобосом, и Кратос, и Зел, и много юных богов. Каждый с охотой снарядит богатую свиту с подарками, явится с певцами и цветами – просить в жены царевну подземного мира…

Только этого не будет, бабушка. Потому что светоч подземного царства – дочь лавагета, читающая по глазам. Потому что молодые и прекрасные заведут себе много молодых и прекрасных любовниц.

Потому что она знает, кто влюбляется намертво и навсегда: мечники с пронзительными глазами, с печатью предназначения на лице. Которых остальные считают чудовищами.

Верные.

Хорошо, что Деметра Плодоносная не умеет читать по глазам. Какой крик она бы подняла… Внучка желает, чтобы её похитил гонец царя подземного мира. Друг её отца и самое жуткое чудовище из рожденных в подземелье.

«Не говоря о том, что он тебе в дедушки годится!» – с удовольствием воображает Макария крики бабушки, обрывая землянику в саду Деметры. И зловредно хихикает под нос, представляя ответ: «Ага, чтобы похитил, а потом сделал своей. Да-да, бабушка, никакой свадьбы, это успеется. Да, ты не ослышалась, я хочу, чтобы меня похитил и взял Танат Жестокосердный… ой, куда это ты падаешь, о прекрасная Деметра?!»

Только ведь чтобы это дурное чудовище затащить на ложе, нужно ему внушить определенные мысли, а это как-то сложно сделать, если чудовище на тебя и не смотрит. Остаётся ловить раздражающие шепотки: «Отнимает жизни!» – «Безжалостный!» – «Жестокосердный!» – представлять, какой будет их первая ночь… И разговаривать с Гипносом.

Улыбающимся, белокрылым, безмятежным, непохожим на близнеца.

Но у него тоже русые волосы. И серые глаза. И прямой нос, и подбородок с ямочкой, и высокие скулы, и губы тоже тонкие, и приходится довольствоваться тем, что видишь.

– У твоего брата вообще женщины были?

– У Чернокрыла? – Гипнос каждый раз удивляется, когда Таната называют его братом. Говорят, Танат удивляется не меньше. – Так он у нас не по этому делу. Что ты так смотришь… эй, я не об этом совсем… тьфу ты, не говори никому, а то он же с меня голову и снимет. Братишка-Мом как-то сложил песенку о том, что Чернокрыл влюблён в свой меч. Забавная была песенка, правдивая. Меч и крылья – это для него важное. Для остального есть рабыни или прислуга.

Макария забавно морщит нос и украдкой тянет из крыла у Гипноса белое перо – пригодится подруг щекотать. Меч, крылья и убийства – а больше для него ничего нет, так, что ли?! Вы не умеете читать по глазам. Вы не знаете, как это – годами видеть закрывающихся от тебя людей, ревущих детей, мотаться, направляемым рукой безжалостных Мойр – и не иметь силы остановиться, потому что тогда ощутишь жажду убивать. Быть заострённым клинком, не находящим ножен, привыкнуть к бездумной ненависти и страху окружающих и искренне считать, что тебя должны ненавидеть и бояться, потому что ты – чудовище.

– И никто не пытался? – Гипнос прямо валится со скамеечки, на которой сидел, а Макария рассуждает, рисуя белым пером узоры в воздухе. – Что?! Завидный жених: сын Эреба и Нюкты, гонец моего отца…

Бог сна честно изображает ужас на лице, закрывается руками – вот как поступают женщины, когда только думают о Танате! Макария кивает. Смеется.

И думает: я подарила бы ему покой. Говорят, в его дворце никогда не горит очаг – я зажгла бы его. Заполнила бы пустоту, облегчила путы, потому что если хоть кто-то считает, что ты не чудовище – уже не так страшно… Вот только чтобы Танат принял этот подарок, нужно обратить на себя его внимание, а как сделать так, чтобы на тебя посмотрел тот, кто…

– …видит только свое предназначение, я тебе говорю!

Гипнос недоуменно смотрит на смеющуюся Макарию. Потом столь же недоуменно принимает её поцелуй в нос. Шутливо замахивается пестиком – конечно, шутливо, кто осмелится ударить царевну подземного мира?!

Разве что кто-то, кого она заставит драться с собой.

– И если уж ты о предназначениях…, а что ты выберешь? Если что – я тебе всегда вторую ступку, пестик, опять же, штук пятьдесят сыновей своих выделю!

Макария, сияя, поднимает перо. И торжественно возвещает:

– А я отберу предназначение у Убийцы, а то он многовато о нём думает. И вообще, я как смерть, буду гораздо более симпатичной.

Гипнос смеётся так, что расплёскивает свой отвар, и Макарии хочется спать – и она укладывается прямо здесь, на поросшем белесой травой берегу Коцита. Потому что знает, что будет видеть прекрасные сны о поединке двух мечников.

Всё-таки она не зря тренировалась с отцом все эти годы.

…Гипнос в тот день не смеялся.

Вроде бы, стоял бледный, приоткрыв рот, смотрел, как она с улыбкой бросает Убийце: «Бездарно дерешься!» Макария не могла бы сказать точно, потому что тонула во взгляде второго близнеца – того, который стоял, опустив меч, и думал не о проигранном бое, а о ней. Она знала, что о ней, знала, что он увидел её, знала: невидимая стрела сорвалась с тетивы, попала в цель, засела – не вытащить. И веселилась с нимфами, шептала матери успокаивающие слова, искала глазами отца – а сама думала: пусть бы он смотрел еще. Жадно, вбирающе, как миг назад.

Две русые пряди грели ладонь. Буду носить их с собой, – улыбнулась Макария, когда гонец отца сорвался с места и взвился под свод. У нас с тобой много встреч впереди, Убийца. Конечно, ты не заговоришь со мной сам. Будешь смотреть издали – смотри, я буду безмятежной, как ты всё это время, которое я искала твоего взгляда. Ничего, так ты только крепче ко мне привяжешься. Ты от меня не сбежишь.

Пожалуй, я даже не буду настаивать на колеснице – крылья у тебя достаточно широки.

Нюкта встретила её тем же днём, когда опьяненная счастьем Макария бродила по золотым полям асфоделя. Подплыла, окутала прохладой. Учтиво поздравила дочь Владыки с победой: «Наконец-то смерть будет прекрасной и легкой, словно светлый сон!»

И заговорила о снах, потом о Гипносе, о том, что Макария проводит с ним много времени, и она, Нюкта, очень рада, потому что любимого сына кто-то ведь должен приструнить, а то она сама не может количество его детей упомнить, и о том, что она всегда мечтала породниться с Владыкой…

– Гипнос? – переспросила Макария рассеянно (в мыслях она еще кружилась на арене, в танце двух мечников). Ойкнула, когда Великая Нюкта схватила ее за плечо.

– Так это не Гипнос?! – прошептала первобогиня. – Но если так, то ты ищешь его общества, потому что видишь в нём… дитя, опомнись. Опомнись, он чудовище!

– Как все подземные, – задохнувшись, процедила дочь Владыки. – Тебе ли не знать, о Великая Нюкта! Тебе ли не знать, что подземные тоже могут скорбеть, любить, нуждаться в семье…

– Кроме него. Убийца умеет только причинять боль. Опасайся своих желаний, дитя. Не говори, что я тебя не предупреждала.