Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 181 (всего у книги 344 страниц)

На тебя приятно смотреть, Зевс Морской. Глаза полыхнули воинственным светом, сжалась ладонь в кулак, так и сыплешь идеи – полной горстью. Полководцем бы тебе быть – да только войны нет, как назло…

Обидно – что и не будет.

Потому что я смеюсь тихим, едким, невладыческим смехом, начиная прозревать – будто сняли повязку с глаз. Будто явились тайные нити судьбы каждого участника этого заговора – уходящие не наверх, к Мойрам, а вниз.

Я смеюсь, потому что начинаю понимать. Потому что уже понял то, что ты невольно высказал еще до того, как мы вошли в этот зал – «Можем не успеть».

Потому что…

– Поздно.

В груди глухо бухает «Будет! Будет! Будет!»

И тогда, взявшись из ниоткуда, от подножия Олимпа сердцу вторит кифара.

* * *

Юноша шел на Олимп. Один – на царственную гору. Неспешным, усталым шагом – так идут туда, где тебя уже давно ждут.

Юноша шел, и рядом с ним шла музыка.

Сперва робко вздохнула. Окликнула пронзительно и вкрадчиво – можно? Потом поняла, что можно – и пролилась смелее, захлестнула первой, нежной волной прилива, потом плеснула второй, рассыпалась дробными брызгами-звуками, разлилась шире моря – и потопила в песне Олимп.

Юноша шел, расправив плечи – одинокий кифаред, которого я не должен был видеть, но видел. И синий гиматий плескал по ветру – откромсанный от моря лоскут, и по ветру вились черные кудри, и пальцы порхали над струнами кифары. Глаза были сухими и покрасневшими от чего-то – то ли от морской соли, то ли от слез.

Юноша шел по тропе, не замечая ее – и тропа льстиво юлила и норовила распластаться поудобнее. Горный путь, по которому не пройти смертному и на котором кентавр сломает себе ноги – выпрямлялся и подкатывался под истертые сандалии, и камни ласкались к ногам юноши хозяйскими псами – покорные сладкой песне.

Ты – море, – шептали камни в такт. Мы – скалы. Ты не представляешь, как мы скучали без тебя… какое счастье – нести тебя на себе. Спой же нам, спой нам…

Юноша кивал на ходу камням тропы, как старым знакомым. И кифара пела – о шуме моря и о веселых волнах – ласковой влагой проливаясь на каменистые ребра Олимпа.

Юноша шел на Олимп просто и спокойно, не скрываясь и не таясь. Не оглядываясь и не опасаясь удара в спину – неотвратимо, как море наступает на сушу во время наводнения. Не играя – выплетая музыку, свивая ее из своего дыхания, из сердца, из всего себя – и отправляя вперед…

Птицей – с руки. Солнечными лучами. Морским легким ветерком – вперед.

Музыка шла впереди – его глашатаем, и ворота Олимпа открылись перед ним сами, распахнули тяжкие золотые створки: заходи, только не прекращай петь.

Замерли нимфы, хариты, наяды возле дворцов – очарованные звуками. Протянули руки, шепча: «Не останавливайся, только не останавливайся…»

Юноша кивал, словно слыша знакомую мелодию. И шел вперед – как тот, кто не собирается останавливаться. И из-под пальцев его лилась музыка – неостановимая, неумолимая. Просочилась во все щели, змеей вползла во все углы, в неистовстве омыла стены царского дворца и заструилась внутрь.

Коснулась меня – и я понял, что выбирать больше не могу. И сбежать не успею. Потому что юный кифаред идет по Олимпу – и мое царство склоняется ему под ноги: нимфы осыпают его цветами, божки кричат ему хвалу, и даже лошади в конюшнях заливаются ржанием – и они рады, что он здесь…

И что меня здесь скоро не будет.

Зевс взлетел было с лавки, на которой сидел, подхватился: действовать! Быстрее, брат! Стек обратно, будто связанный, не в силах противиться мелодии.

Мелодия жила, зачаровывала, дарила мечту о тихих бухтах, наполненных хрустальной водой. О песнях и хороводах нереид, о покое… покое… покое… – и желающие покоя прямо сейчас начали опускаться на землю и засыпать, стражники оставили свои посты и вытянулись на траве, мечтательно глядя в небо, где им мерещились пенные барашки волн…

И дворец затих, покорный музыке, отзвуки которой вплыли в коридоры. Так, будто стены хотели напитаться мелодией и сохранить ее в себе на века. Так, будто им – предательницам! – не было достаточно застольных песен на пирах у Громовержца.

Дворец распахнулся перед юным кифаредом доверчиво и радостно. Слуги встретили со слезами на глазах. Двери открылись сами собой, коридоры вывели куда надо.

И золото трона отвернулось от меня, едва он сделал первый шаг через порог. Обожгло холодом. Вцепилось в руки, в спину – клыками пса, который предал хозяина.

Я поднялся ему навстречу. Отшвырнул ненужный скипетр. И стоял – чужак в собственной вотчине, царь, у которого не осталось царства, потому что оно само легло под ноги другому.

Кифаред Ифит стоял напротив – и вокруг него, колыхаясь, погасали последние отзвуки его мелодии. Гневные отзвуки – о жене, которую супруг подверг жестокой каре. О серебристом тополе, роняющем листву в ручеек. О шепоте – листвы? Ручейка? Нет, другом шепоте: «Найди его… скажи ему…» Скажи ему – что?!

Очень может быть, что увидеть этого я уже не успею. Потому что струны кифары слились в объятии – и стали тетивой. Потому что сама кифара раздалась в длину и выгнулась в руках юноши трепетным луком.

Кажется – вот, совьется стрела из воздуха. Из песни. Ляжет на тетиву, оперенная музыкой. Пронзит – насквозь.

Кажется – юноша стоит на холме, глядя в глаза старому тирану. И вместо синего гиматия – леопардовая шкура, и рядом выступает коза, и с губ готово сорваться давнее:

– Ты хотел меня видеть…

Радуйся, мое пророчество, мы наконец-то встретились. Радуйся, Судьба – ты наконец нагнала меня. Наверное, я был скверным любимчиком – поищи себе теперь других. Радуйся и ты, Ифит, сын нереиды Левки. Жаль, я не знаю, что сказать тебе – помимо приветствия.

– Не смей!!

Ни я, ни он (ни тем более – застывший на скамье Зевс) не заметили, когда она вошла – или как она возникла. Опомнились только когда она оказалась между нами. И эхом отозвалась память. Шепнула: где ты это видел, Аид-невидика? Двое – отец и сын – застыли друг напротив друга, готовы сцепиться. Стоит между ними мать – загораживая… отца? Сына?!

Нет, не то. Младенец лежит в колыбельке. Заходит отец – и мать целится в него из лука, шепча дрожащими губами: «Аид, я не позволю…»

– Я не позволю, – шепнула Гера. Прическа у нее растрепалась и спуталась. – Я не позволю, Ифит.

Руки ее в этот раз не дрожали, и стрела, наведенная в сердце юному кифареду, твердо лежала на тетиве.

Странно чувствовать себя младенцем в колыбельке. Одно хорошо – я сейчас не вижу ее лица. Лица лучницы. Богини домашнего очага, сделавшей свой выбор.

Не знаю, как ты, сын Левки, а я бы, наверное, от такого зажмурился.

Но он только задохнулся. Вздрогнул длинными ресницами – и из-под век ударило отчаянное «Как?! Зачем ты защищаешь его? Я же здесь ради тебя, вот, спасать тебя пришел, да я за тебя…»

Ох уж эти богини. И спасти-то спокойно их нельзя. И судьбу свою принять мешают.

– Отойди в сторону, – сказал я. В ответ Гера только цыкнула на все еще (или уже нет?!) Владыку Олимпа. Мол, а ты вообще не мешай. Не с тобой разговариваю.

Взывать к Гере я больше не пытался – зато попытался воззвать к разуму ее возлюбленного.

– Опусти лук, герой. Иначе вы так и будете целиться друг в друга. Она не отступит – ты уж мне поверь.

Разума в Ифите оказалось примерно столько же, сколько в разъяренной супруге – и упрямства не меньше. Сузил синие глаза, выбросил сквозь зубы:

– Скрываешься за плечами жены, Криводушный?

Интересно бы знать – а что мне делать? Отодвинуть Геру с дороги? Подножку ей дать? По затылку стукнуть скипетром, чтобы исполнению пророчеств не мешала?

Шагнул вперед – так, чтобы стать сбоку от Геры. Взглянул наконец на это во всей красе: двое упрямцев со слезами на глазах целятся друг в друга.

Положил ладонь на ее стрелу. Нажал – опуская.

Хватит.

Хватит, Гера. Я слышу – чего тебе это стоило. Вижу искусанные губы и непреклонную решимость в глазах. И понимаю, что другого выбора ты сделать не могла. Долг прежде всего, очаг прежде всего…

Впрочем, нет. Ты могла не вмешиваться, но выбрала – драться против того, кого любишь.

Только вот хватит. Ты пыталась заслонить нашего сына от его судьбы. Теперь вот пытаешься меня. Оставь, Гера. Мы с Ананкой давние знакомые.

Посмотри лучше на своего возлюбленного – у него такое лицо, будто ты уже выстрелила. Свив стрелу из предательства.

– Он бичевал тебя – и ты готова… за него?!

– Не стреляй, – попросила она шепотом.

– Он убил мою мать. По его приказу…

– Нет, – сказал я.

Прощай, Левка. Не знаю – почему ты решила от меня скрыть. Может, твой отец, вещий старец Нерей, рассказал тебе о Клейме Кронида – и ты поняла, кем суждено стать твоему сыну.

Твоему сыну, который смотрит на меня гневной морской синевой: мне ли верить тебе, о Криводушный?

Пальцы которого легко отпускают тетиву.

Вскрик Геры. Блик легкой, серебряной стрелки в воздухе. Теплый металл щекочет щеку и пахнет морем.

Потом улетает куда-то за спину и звенит там о золото трона. А юнец-кифаред опускает лук, и тот звенит как кифара – погребальной песней.

«Прости, мама, я не смог. Не смог – потому что она попросила меня. Не смог – потому что он безоружен. Я не верю ему, я слышал о его коварстве – и у меня был шанс… но все-таки я не смог».

– Ты не смог, – сказал Сребролукий.

Почти добродушно и только слегка укоризненно. Милостивым, владыческим тоном.

Троица заговорщиков явилась из-за спины кифареда точно из воздуха. Три брата: один – со светлой мечтательной улыбкой поэта, второй стоит – угрюмо уставился в пол. Это Тритон, конечно. Гермес вон старается вообще не показываться – не думал летун, что до такого дойдет. Шалости, проказы – ладно, а тут вдруг отца свергать. И не только отца.

«Ох, и получим мы за такое», – читается на физиономии у Гермеса. Правильно читается. Какие заговорщики? Мальчишки стоят в зале, юнцы… свергать пришли. Свистнуть, рявкнуть: «А ну по домам!» – небось, рванут – как бы хитоны не обмочили…

Только вот мальчишки тоже умеют воевать. Особенно когда за ними стоят нужные силы. Вот они заходят – Главк, Лелантос, Кой… Нужные силы. Титаны, которых я не успел запихнуть в Тартар.

Поколение против поколения. Извечное – сыновья свергают отцов, эпоха – эпоху…

– Я не смог, – тихо сказал кифаред, опуская лук. В глазах плескалось море боли. Накатывала приливная волна ненависти – и отступала, когда он взглядывал на Геру.

– Бывает, – засмеялся Аполлон, и лук под его пальцами выгнулся как живой. – Не всем дано. Ну, тогда забирай ее, раз уж ты за ней шел. И идите – чинить препятствий нам не будут.

Кифаред взглянул на Геру с сомнением. Протянул было руку – и вздрогнул, когда увидел, как богиня очага снова вскидывает лук.

– Прочь! Я буду защищать мужа.

Лучше бы ты этому мужу в руки лук пихнула. Защитница выискалась… позорище.

– Уведи ее, – бросил я Ифиту, но тот стоял с опущенными руками. Вглядывался в глаза Геры, губы кусал. Потом глубоко вздохнул и встал слева от меня – поднимая лук.

Целясь в Аполлона.

По залу зарницей запорхал смех Зевса, которому досталась роль зрителя в этом театре. Для полного счастья не хватало только Лиссы-безумия – собственной персоной…

– Ты не успеешь сделать сразу два выстрела, – тихо сказал кифаред. В лицо вскинувшему брови Аполлону – у того, кажется, поперхнулся незримый аэд за плечами. Кончились слова для песен.

– Не безумие ли посетило тебя?

– Она защищает его. Значит, его защищаю я.

Рядом с Аполлоном встал Тритон, поднимая отцовский трезубец – слишком тяжелый для тонких пальцев морского… только вот удар не замедлит прийти. Нетерпеливо хмыкнул Главк: «В расход!» Брови Сребролукого сошлись на переносице.

– Разве ты не знаешь, что он приказал бичевать свою жену?

– Знаю, – процедил кифаред сквозь зубы.

– Разве не он убил твою мать?!

Плечи мальчика вздрогнули. Тут же сжались, ссутулились – странно, по-знакомому упрямо…

– И ты готов отправиться с ним в Тартар?! – продолжил Сребролукий. – Я не хочу лишних жертв, но…

Вскинул голову – олицетворение милосердия. Дающий последний шанс – завершить миром. Положить на алтарь одного… ну, двух, если посчитать Зевса. Оставить бесполезное упрямство.

– Владыка! Неужели ты будешь прятаться за плечами жены и ее любовника?!

Хаос событий, вихрь звуков – в один миг. Гневный отклик Геры – она обозначает, что сын Зевса от богини Лето может прямо сейчас отправиться… ух ты, далеко, аж титаны рот разинули – не ожидали от царицы. Смех Зевса – этот сейчас в ладоши похлопает. Кифаред отвечает еще что-то, стиснув зубы. Тритон шепчет Аполлону – «Давай уже…» Грузный Кой сопит от нетерпения, Главк шепчет Лелантосу: «Цепи давай и сеть», Лелантос гремит чем-то тяжелым…

Всё – в один миг: и как бедное мгновение не треснуло с натуги? Следующий миг вспыхивает ослепительным ожиданием: вот… сейчас… переплелись воли, переплелись взгляды. Взгляд на царицу – не спустил ли стрелу? В кого шибанет? Взгляд на кифареда Ифита – вдруг кифару достанет, зачарует! Взгляд на Зевса – от него можно и без трезубца всего ожидать!

А одного забыли – невидимка…

К чему смотреть на свергнутых безоружных Владык?

Владыка лишился лука – его забрала мать-Гея, обиженная смертью своего сына Офиотавра. Владыка лишился шлема – его украл ушлый Гермес, которого обвел вокруг пальца кто-то более ушлый. Владыка лишился трона – сейчас на него сядет кто-то из молодых.

Что осталось бывшему Владыке? Память о величии. Да шепот, который поймал в глазах мальчишки-кифареда.

«Найди его… скажи ему…»

Он не успел сказать. Но я и так знаю. У тебя хороший сын, Левка.

И в ответ донеслось – едва слышным шорохом из дальних далей: «Будь счастлив, милый… пожалуйста, будь счастлив».

Отзвуком слов, которые я должен был услышать: «Скажи ему, что я возвращаю… возвращаю».

«Возвращаю твой подарок, милый».

Да, Левка. Ты мертва. И мой подарок тебе больше не нужен.

– Наши встречи были хороши, – сказал я, целуя ее. – И я дарю тебе свой выстрел. Один свой выстрел. Делай с ним что хочешь.

Очень зря они не смотрят на свергнутого Владыку. Потому что пальцы Владыки стиснули стрелу, для которой не нужны луки. Которую забыла забрать Гея – и не могла бы забрать, потому что стрела была подарена другой.

Легкая, шутливая стрелочка, скованная в древние времена Циклопами. Не оружие – игрушка.

Хотите поиграть во что-нибудь, юнцы, которые вообразили, что могут свергать царей?

Легкий свист – и нежная стрелка блещет молнией, освещает чертог. Вышибает из пальцев у Тритона трезубец – тот высекает искры по полу, отлетая в угол, а Тритон валится на пол, хватаясь за перебитую руку.

Пальцы Стрелка отпускают тетиву, и золотая стрела рвется навстречу – и сталкивается с бронзовой. Выпущенной кифаредом – сын Левки отличный стрелок.

Стрелка, вернувшаяся в пальцы, дрожит от гордости, прежде чем сверкнуть молнией снова. Главк оседает на плиты, схватившись за горло. С вскриком возносит копье Лелантос – и впечатывается в стену: это Зевс быстрее стрелы нырнул за любимым оружием – обрел трезубец. Свистит стрела Геры – и Сребролукий хватается за пропоротую ладонь (а тебя предупреждали, что ты не выстоишь против двоих!). Грузный Кой падает, обжигаясь о маленькую, легонькую стрелку, которая вновь сорвалась с моей ладони…

Всё.

Зевс баюкает трезубец в объятиях как лучшую любовницу – гляди, еще детей народят. Гера и Ифит готовы кинуться друг другу навстречу, только вот при всех неудобно как-то. Гермес трясется, сжимая в руке шлем – спасибо, племянничек. Дай-ка его сюда, пригодится.

Шлем Гермес отдал безропотно. Еще и показал: видишь, мол, в исправности возвращаю. Хорошо присматривал. И вообще, я тут за вас. И вообще – это все он.

– И что сделаешь теперь… дядюшка? – спросил сквозь зубы «он». В ладони у Аполлона так и сидела стрела Геры. Лук валялся у ног. Зато взгляд был дерзким донельзя: я – почти смог! Почти дотянулся… почти…

Что мне с тобой делать, мальчишка – жертва на алтаре чужой игры? Может – мне рассказать тебе, куда тянутся опутавшие тебя нити? Или может, ты расскажешь мне, как кто-то нашептал тебе о безжалостности Владыки, подговорил украсть Кору, подготовить восстание, исподволь внушил – другого шанса нет. А я в ответ поведаю, как этот же кто-то убил сына Геи, Офиотавра – и этим лишил меня моего лука. Убил Левку – и этим едва не лишил меня всего остального.

У Мома, сына Нюкты, хорошо получается внушать и лгать. Не зря же его прозвали Правдивым Ложью.

И нити свиваются в одну черную, удушающую веревку, тянутся в подземный мир, где сейчас в обличии брата ходит тот, кому почему-то очень понадобилось, чтобы я был свергнут – или хотя бы занят.

И ты зря смотришь на меня с таким вызовом, Сребролукий. И аэд, которого ты вечно таскаешь за плечами, зря надеется на суд.

– Мне нет до тебя дела, племянник. Твою участь будет решать Владыка Олимпа.

Сперва они не поняли. Потом грохнул трезубец Зевса о пол – брат едва не уронил любимое оружие.

– Царь мой… – прошептала Гера тревожно.

– Нет, – сказал я. – Ананка неизбежна и неотвратима. Пророчество Мойр сбылось. И меня сверг сын.

Мы стояли теперь лицом к лицу – я и кифаред Ифит, лучник и любовник моей жены. Сын нереиды Левки.

Отмеченный клеймом Кронида – свергать отца…

Глядящий на меня с изумлением, недоверием и болью.

Готовый свести брови – и воспротивиться. Откроет рот, скажет: «Я шел не свергать тебя! То есть, и свергать тоже, но теперь…» Выбросит Судьбу на ветер, развеет пророчество в прах, как это сделал другой мой сын – тот, который сейчас скитается на краю света в компании Мудрости.

И тогда я, будто Судьба была ускользающей тканью, схватил ее за край – и рванул на себя.

Легкая стрелка, страшное оружие Циклопов, легло из моей ладони в его: от лучника – к лучнику.

– Однажды я подарил её твоей матери. Сегодня она вернула мне подарок. Она твоя, сын. Не промахивайся.

Больше я не позволил себе ни взгляда. Ни слова. Прошел мимо сжавшегося Гермеса. Мимо посторонившегося Стрелка, стонущих титанов, каких-то еще заговорщиков, пугливо толкущихся в коридоре. Прошел, на ходу надевая взятый у Гермеса шлем.

Туда, куда звала черная, толстая, соткавшаяся окончательно нить. Туда, куда звали Гестия, Гипнос, Геката и вой далекого пса, на которого пыталась надеть оковы жестокая рука.

Где был нужен сейчас неизмеримо больше, чем на Олимпе.

Невидимкой – в подземный мир.

МОНОДИЯ. ТАНАТ

мое сердце колотится – кажется, я дышу, и меня согревает твой шепот и этот шум, а в глазах твоих небо – бескрайняя темно-синь – и захочешь сбежать, улететь, да не хватит сил оторваться от центра мира, который – ты.

я... не чувствую больше крыльями высоты.

Kardemort

Однажды, еще в юности, он видел Мойр. Вскоре после того, как попытался отбросить клинок. Тогда, еще не придя в себя от боли, он попытался найти ответы на свои вопросы на Олимпе – и спросить решил у Прях.

Мойры явились не теми, которые произносят великие пророчества и властвуют над судьбами богов. Не великими и безжалостными.

Насмешливыми спорщицами над опостылевшей работой – вечными нитями.

«Эй! – звенит в памяти. – Лахезка! Тут ужасный Чернокрылый наконец заявился. Румяна отдавай – я ж говорила, рано или поздно…»

Лахезис штопала хитон – мелькала иголка в толстенных пальцах. Атропос жевала яблоко – откусывала мелкими кусками. Похихикивала:

– Ножницы свои на год ставлю – на нить свою смотреть пришел…

– У чудовищ нет судьбы, – сказал он, глядя туда, где вилась белоснежная нить брата, и иссиня-темная – матери, и густо-свинцовая – отца… – Предназначение. Почему же у нас есть нити?

– А чтобы порядок был, – отозвалась Атропос с мелким смешочком. – Вздумал он – без нити, как же…

– И вообще – кто там знает, вдруг ты решишь это самое предназначение на Судьбу сменять, – бухнула вдруг Лахезис. Клото цыкнула на сестру. И уже когда он подошел к своей нити, и она, будто меч, пропела под пальцами, предложила лениво: – Что, небось, наскучило нитки-то резать? А ты сломай клинок.

– Так у него ж и выкинуть не получилось, – громким шепотом подсказала Лахезис. – Что, подземный? А ты думал – какова цена?

Тогда он передернул плечами – понял. И больше об этом не раздумывал – меч Таната Жестокосердного – его часть, как сердце и крылья…

Нити позвали его – и он покинул серый дом на Олимпе с его запахом похлебки и сотнями нитей. Унося знание о непомерности цены. И еще – видение, полустертое и неясное.

В видении он был скован цепями, и какой-то смертный царек, кривляясь, цедил сквозь зубы: «И не думаю, что за тобой хоть кто-то придет».

За чудовищами не приходят. У чудовищ не бывает любви.

У чудовищ не бывает друзей.

Семьи у них тоже не бывает – будь хоть сто тысяч братьев…

У чудовищ здесь все пронзительно, беспощадно просто. Как у Владык.

Интересно только – все ли Владыки блюдут свои законы?

Цепи врезались в запястья. Остервеневшими от голода волками впивались оковы в крылья – крылья растянули и пробили крюками, чтобы он не мог свести их и исчезнуть.

Плечи тянуло болью – вес тела приходился на них. Мутилось в глазах: глаза не желали останавливаться на верном клинке, что лежал поблизости. Глазам казалось почему-то: клинок стоит. Еще казалось: вокруг тесные стены подвала, а не бескрайнее пространство дворцовых подземелий Эреба. И еще казалось: вот сейчас выйдет из дверного проема смертный басилевс, ощерит зубы, издеваться начнет…

Танат тряхнул головой, отгоняя безумное видение.

Безумие…

Я. Я, Танат Жестокосердный, Железнокрылый. Безжалостный жнец Мойр, самое страшное из чудовищ подземного мира. Гаситель Очагов. Я открыто пошел против воли матери, зажег огонь, целовал олимпийскую царевну… я?!

Лисса-сестра не показывалась – наверное, боялась даже связанного. Таилась по углам, напуская дурман ложных воспоминаний. Я сказал, что посватаюсь к олимпийской царевне. Кажется, она даже была не особенно против. Кажется – меня провезли на колеснице, в цепях, на виду у всего подземного мира…

Воспоминания горчили от дурмана Лиссы, отдавали оскоминой. Кислотой и желчью становились на губах, еще хранивших тепло поцелуев Гестии. Злорадные смешки свиты Простофили, пристальный и острый взгляд Гекаты, легкая улыбка матери, удовлетворённая… Пальцы сжались в кулаки, дернулись распластанные крылья – и крючья впились в них сильнее. Оскалы стигийских – словно болотной тины наглотался… Недоумевающая физиономия брата (рот захлопни, Белокрыл – пегас залетит!) Было это? Не было? Безумие, – говорит сестра, – всегда истинно.

Было. Значит, было и остальное. Натянутая ухмылка на лице Кронёныша. «Здесь, в моей вотчине, так удобно обнаружились подземелья… тебе под стать». Недоумок даже не знал, что эти подземелья – остов от дворца Эреба. Не рассмотрел эребской тьмы под сводами. Только и успел разбросать приказы сквозь зубы – приковать, да крылья крюками, непременно… Потом прислушался к шуму наверху. Вышвырнул с нарочитой небрежностью – «Займусь им после».

Ухмылки больше не было – никакой. Посейдон начинал осознавать. Может, расслышал победоносное «По-о-оздно!», от которого содрогался мир. Может – наконец сообразил, чем ему грозит то, что он поднял руку на сына Нюкты. Сгреб двузубец, бормоча сквозь зубы: «Еще увидим…» Хлопнул дверью, не озаботившись поставить стражу – к чему?

У чудовищ не бывает друзей. У одного чудовища так особенно. Едва ли кто-то из подземных, которые ошиваются сейчас во дворце, рискнут открыть дверь, разомкнуть цепи, вытащить крючья…

Дышалось тяжело. Мир вовне рычал и бесновался – безумным бешеным псом, то ли подогревая ярость восставших на Посейдона жильцов, то ли желая их предупредить, остановить…

Может, просто предвкушал кровавую свару. Предвидел: вот, ничтожный Кронид, возомнивший себя Владыкой, выступает против воинства подземного мира вместе с горсткой сторонников… вот рычат стигийские чудовища, пылают факелы Гекаты, летят оскаленные Керы, свистят кнуты Эриний… И поднимается в тяжких ударах божественное оружие – двузубец, выкованный Циклопами – и летят изломанные тела… И воинство подземного мира – бескрайнее разозленное море – медленно и верно смыкается вокруг одинокой скалы.

Дернулись, покривились губы. Красивая сказка, подземный мир. Только вот – сказка. Войны не будет. Не будет схватки, ничтожному Крониду с его двузубцем не стоять скалой… С чего бы, когда он полагает, что причина бунта – не он сам, а то, что он пленил Таната Железнокрылого?

Он не бросится с горсткой сторонников встречать рати подземного мира грудью. Так бы поступил… «Владыка?» – шепнуло что-то внутри. Владыка, – согласился Танат. Если только бывают бешеные Владыки – выйти в одиночку против мира…

Но эти Кроненыши так хотят подражать тому, который уселся на олимпийский престол… Климену Криводушному. Изворотливому и бьющему исподтишка, которого еще считают мудрым. Посейдон попытается решить дело миром. Попытается – договориться с великой Нюктой, матерью своего пленника.

Я могу рассказать тебе, как это будет, мир. Вот летит колесница царька – и над ней выписывают зигзаги бешено вопящие Керы: «Лови! Хватай! Держи-и-и-и-и!!!» За колесницей распластались в воздухе – несутся стигийские твари. Взмыленные лошади храпят, косятся глазами, и лицо возницы кажется слишком белым и слишком юным… И вот он оставляет колесницу, предавая лошадей. Прыгает в тайный проход между скал, стараясь не слушать жалобного ржания. И – щемится в незаметную дверь мимо стражи, выставленной бунтовщиками, и входит, будто вор, силясь сохранять царственную осанку… куда?

Туда, где холодной, шипящей гадиной скользит по древним плитам прохладное покрывало. Туда, откуда на него смотрят ласковые глаза предвечной Ночи – глазами Ананки-судьбы.

– Хайре, о великий, хайре! Великая честь – принимать в моем скромном жилище Владыку подземного мира. Что же привело тебя ко мне?

Недовладыка моргает непонимающе. Чего? – моргает. Какая честь? – моргает. Разве не должна быть Великая Нюкта разгневана из-за непутевого сынка? То есть, если это не она стоит за бунтом – а кто тогда?!

– Хайре, о мудрая! Я пришел просить тебя не гневаться из-за участи твоего сына, –губы у Кронидика кривятся: ему не нравится просить, – Рассуди же, о великая: он оскорбил мою сестру… был дерзок со мной. Что оставалось мне делать, как не покарать его?

– И ты покарал? – усмешка в голосе Нюкты – тонкая, как аромат ночной прохлады перед закатом.

И недовладыка как-то сразу становится нашкодившим юнцом. Вон, носом шмыгает, потупился.

– Он… в подземельях моего дворца, о мудрая. Я пока еще не выбрал для него кару.

– Напрасно, –– ночным соловьем летит в воздух смешок. – Убийца долго напрашивался…

Отпрыск Крона совсем извелся. Прислушивается к рокоту воинства подземного мира за стенами дворца. Щурится недоуменно на безмятежное лицо жены Эреба.

– Ты, значит, не разгневана? Я ж… ну, дары прислать могу… если вдруг ты… за сына-то…

– Дары – за сына? – Нюкта смеется громче. – Нет, не нужно. Ах, понимаю: тебя волнует мир, он что-то расшумелся, да, о великий? С ним это бывает: наш мир не любит царей. Пленение Таната для него – лишь предлог. Припоминаю, что и против моего супруга местные жильцы устраивали бунты – а вот как он с ними сладил… наверное, он мог бы тебе рассказать сам. Ты хочешь этого, о великий?

На губах выступает тень усмешки – как слабый изгиб клинка. Кроненыш не знает, что против Эреба местные жильцы не бунтовали никогда.

Не могли.

Каждый раз, как из дворца Первомрака являлась очередная марионетка – воля Эреба удушающей петлей ложилась поперек горла каждому жильцу подземелий. Все попытки оспорить власть и вернуть миру волю захлебывались тут же – и мир отползал в сторону, жильцы разбегались по домам и отлеживались в норах, ожидая – когда оболочка не вынесет мощи Первомрака, когда тот заснет опять и мир снова станет собой…

Перса отравила Геката – этим ускорив освобождение.

Но откуда об этом знать Простофиле.

Глазами засверкал, закивал радостно: то, что нужно! Великая честь – встретиться с самим Первомраком, который еще не к каждому снисходит. Ну, а уж узнать тайны – как управляться с проклятым миром – это…

Мир перестал грохотать там, вовне. Тявкнул отрывисто и удивленно, как щенок, которому причинили боль.

Да, великая честь. Стать сосудом для безразмерной мощи Первомрака. Его руками, ногами, губами. Пальцами, держащими вольный мир за ошейник.

Интересно бы знать – он хотя бы предложил Кроненышу союз, прежде чем заполнить его собой?

Впрочем, нет. Это как раз неинтересно.

Смерть вообще нелюбопытна по своей природе. Не задает слишком много вопросов – потому что на слишком многие является ответом.

Как – неважно. Важно – что недоцарек и недовладыка, средний сын Крона все-таки вошел в чертоги Эреба.

Вошел. И вышел.

Что ты там скулишь, мир? Все глуше и глуше, будто горло передавили? Я не буду ничего рассказывать тебе больше: ты же видишь это сам…

Как стонут и корчатся те бунтовщики, которые не сразу поняли – что вышло из дверей дворца Великой Нюкты.

Как в поклонах расстилаются под ноги новому царю Керы, опасливо жмутся Эринии, поджимают хвосты стигийские жители… как покорно они выполняют выброшенный в воздух сквозь зубы приказ: закрыть выходы.

Или входы?

Выходы. Чтобы никто не успел предупредить об участи Посейдона державного брата. Чтобы единственный опасный противник – Кронид Криводушный, истинный наследник своего отца – не явился сюда оспорить власть Эреба и навести свои порядки.

Только вот ты опоздал, отец: Кронида давно уже предупредили… предупредила.

Предупредил.

Что теперь будешь делать с предавшим тебя сыном?

– И что мне с тобой делать? – устало спросил Владыка подземного мира, делая шаг.

В подземелье. В родной, эребский мрак.

Лаская жирную, гладкую темноту пальцами.

Танат молчал. Понимал: не Лисса-безумие все-таки. Куда там ее дурману.

Кроненыш стоял перед ним… пифос, до краев наполненный могуществом мрака. Спокойная, уверенная стать, царственно развернутые плечи. Усмешка, полная мудрости и тайного превосходства.

Даже волосы перестали дыбиться непокорной гривой – мертво стекли на плечи, делая похожим… на кого?

– Нюкта говорит: в Тартар. Мало того, что предатель, так еще и продался Олимпу за девку. Посейдон полагает иначе. Что тебя нужно как следует проучить – чтобы неповадно было. Что считаешь ты?

– Что Посейдон сейчас не в том положении, чтобы полагать.

Или ты ему оставил хоть частичку его самого – бросил подачку от щедрот?

Оставил, – чуть улыбнулись глаза. Черные глаза. Не глаза Простофили-Кроненыша. Немножечко, чуточку. Всегда проще – когда хозяин тела заодно с тобой. Бессмертного Кронида враз не задавишь…

Оставил ненадолго, сынок.

И мелькает там, за покрывалом Эребского мрака, легкий оттенок недоумения: что это они? О чем?

Простофиля, кажется, все еще не понял.

Эреб хмыкнул. Отвел глаза. Отдались мерные шаги, грузные удары по тяжким плитам. Тьма поползла из углов – голодная, злая… Метнулась – облепила, сдавила грудь, отбирая крохи воздуха, высасывая дыхание.