Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 192 (всего у книги 344 страниц)

У него есть не только предназначение, – швырнул я в ответ в серый дом. Еще есть Гестия. И брат. Братья. Белокрылый же еще этот…

А если уж так нужно предназначение…

Я взмахнул рукой наобум – все равно оружия не было в доме, так уж что угодно… факел? Пусть будет факел.

Ладонь бога смерти намертво стиснула теплое дерево. Сжала – будто рукоять любимого клинка.

– Зажги факел, Гестия, – тихо велел я. Сестра всхлипнула – и расцветила факел оранжевым огоньком.

– Я даю тебе удел – светить факелом для теней смертных, которые выйдут из мертвых тел, – шепнул тогда я и на всякий случай воззвал к миру. Кто там знает, к какому – а вдруг откликнется хоть кто-то. – Вставай, новый бог смерти!

Вопль налетел неожиданно. Резанул по ушам… нет, внутри головы. Перепуганный женский… из-за спины, что ли? Да нет, несколько голосов, голоса разные… Будто кто-то умер, кричали. Отчаянно, хрипло, с ненавистью…

– Что ты сделал, Кронид, что сделал?!

И звук, страшный звук трещащего свитка…

– Что… ты сделал, Кронид? – спросил Танат.

Вздохнул, с трудом, но все же. Гестия помогла ему подняться, что-то успокаивающе лепетала, прижималась к плечу.

Убийца же смотрел на меня – и только.

Пронзительным взглядом – будто вся острота сломанного клинка в глаза вылилась.

– Факел тебе подарил, – буркнул я. Подумал – надо бы подняться с колен, что ли. Не по-владычески. А, плевать. – Гестию спроси – как с ним обращаться.

– Он… будет как светильник для теней, – прошептала Гестия, обнимая своего… мужа, что ли? И когда успели, вот еще новости – где ж они Владыку нашли на обряд? – Тени будут выходить из тел и видеть этот огонь, и он будет утешать их в отчаянии… будет греть…

Танат перевел взгляд на факел в руке. Потом вновь на меня. Казалось – сейчас новый бог смерти поинтересуется: я, случаем, не идиот? Спасибо, ведро не всучил. Или, например, лопату.

Это еще нужно выяснить, кто из нас идиот, – ответил я взглядом. Я, например, не ломаю свои мечи. Хотя да, я же не мечник – ну, значит, стрелы и луки не ломаю. И вообще, скажи спасибо, что я тебе другое имя не дал. Обозвал бы… Макарием каким-нибудь. Богом блаженной смерти, к примеру.

– Что ты сделал, Кронид? – повторил Танат тихо, настойчиво. Пришло – будто отголосок оттуда, с Олимпа, где в сером доме сотряслись стены и содрогнулась древняя пряжа…

– Переписал, – прошептал я, обретая ответ. Легко – будто все время его знал.

– Как ты смог? – прозвучал второй тихий вопрос.

– Потому что меня тоже… Потому что моей судьбы нет у Мойр. После Стикса стираются Судьбы: он пережигает любые нити.

А те, у кого переписаны судьбы, опасны. Опаснее них – только те, чьи судьбы исчезли вовсе.

Потому что дай им только волю – и они будут менять и другие судьбы. Переписывать.

Словно зараза какая – коснись, и перекинется.

– Что дало тебе такое умение? – третий вопрос. Будто свет факела, озаряющего зыбкий путь во тьме. Быстро он осваивается с новой работой, этот подземный.

Потому что я ведь знаю – она не просто так со мной говорила. Не просто так выбрала любимчиком. Может, именно за это – за умение писать чужие судьбы…

Только вот что она подумает теперь – когда я не пишу, а переписываю?!

– Опасаюсь, – вздохнул в памяти голос Стикс, – что ты разгневал что-то, что страшнее.

Я покривился и открыл рот, чтобы ответить. Не знаю, что – может, просто хотел сказать новоявленному братцу, чтобы не лез с вопросами.

Хлопнула дверь.

– Ну, царица моя, – вздохнул голос Ареса, – кажется, здесь мы всё упустили. Вот ведь Хаос – я всякое мог про отца представить, но такого…

А, ну да. Та еще картина для бога войны в изгнании: хижина огородника во всей красе. На полу – потеки крови вперемешку с серебром, валяется изломанный меч смерти. Гестия прижалась к богу смерти, обхватила сзади и под спину поддерживает. Бог смерти таращится на факел, который невозмутимо пылает в его руке. Владычица подземного мира застыла полунагая, волосы растрепались, в руке – еще один черепок, из него нектар капает. А клятвопреступник и свергнутый царь расселся рядом с Танатом на полу, трогает царапину на шее и подниматься, вроде бы, не собирается.

– Много ты знаешь, Арес, – решительно отрезала Афина, шагая внутрь дома следом. – Для него-то как раз такое нормально. Ну, что скажешь, Литос?

Мудрая наверняка ждала мудрых вопросов. И получила самый мудрый из всего, на что я мог сподобиться.

– У вас там что – всё настолько худо?!

* Ойтис, Оутис, Отис – Никто (имя, которым Одиссей назвался Полифему).

МОНОДИЯ. ЗЕВС

Есть Зевс над твердью ― и в Эребе.

Отвес греха в пучину брось, ―

От Бога в сердце к Богу в небе

Струной протянутая ось

Поет «да будет» Отчей воле

В кромешной тьме и в небеси:

На Отчем стебле ― колос в поле,

И солнца ― на Его оси.

В. И. Иванов

Началось не так.

Губы шевелятся – во снах, в видениях, в призрачной яви.

И строки двух невидимых свитков ложатся – одна поверх другой.

Не было: юноша стоит против отца, в руке – натянутый лук, рядом коза рога наставила – у-у-у, забодаю! Не было.

Было: великая война, плачущее огненными каплями небо, скалы, сотрясающие воздух, и величественная фигура – щедро сеет из горстей молнии…

Не было: одинокая фигура лучника, перед ней – распростершаяся туша, вокруг – стон, вздох, гром – «Повелевай, Владыка!»

Было: кипит море, и чёрная копоть покрывает небо, и только ясная фигура в небесах не тускнеет, и молнии хлыстами ложатся напротив неё.

Не было! Было. Не было! Было.

Вечный мотив сердца – никогда не умолкает, никогда не прерывается. Ложатся друг на друга свитки. Правда становится ложью. Ложь – правдой. Лживых строчек столько – наверное, из них озеро можно слить. Из чёрных значков, рисунков, фигурок. Слить, а потом сесть на берегу, вглядеться в изменчивую воду. И кричать в лицо того, кто появится там:

– Нет, это не ты! Это я!

До хрипа, до срыва горла, до истошного стука сердца – «Не было! Не было!! Не было!!!» До откуда-то взявшейся на щеках соли.

– Да, это я! Мне суждено было возмужать на Крите! Освободить детей из утробы Крона! Жениться на Гере! Править на Олимпе! Стать Владыкой Владык. Мне, не тебе! Слышишь?! Я знаю это! Я всегда знал это! Всё неправильно началось! И я всё исправлю, и рано или поздно…

Хочется, захлёбываться словами, и до боли вглядываться в чёрные воды там, во сне. Ждать, что там появится твоё отражение – неповторимого стратега и дальновидца, Кроноборца, Громовержца, Милосердного и Мудрого…

И видеть там одно и то же лицо.

Неповторимого стратега и дальновидца. Царя из царей. Справедливого, величественного, грозного и сияющего…

Старшего брата. Трижды проклятого вора.

– Да сколько ж можно! Опять… молот, значит, опять у меня украл!

– Ох! Да когда же это кончится…

– А я что? А я ничего! И вообще, кто там знает – куда ты свой молот положил и у кого забыл…

Афродита, слушая перебранку муженька с Гермесом усмехается – ласково, призывно. Почему бы царю царей не посетить скромное ложе Киприды?

А почему бы и не посетить, – думает Зевс, даря невестке лёгкую благосклонную улыбку. Попозже. После совета – если, конечно, это сборище можно так назвать.

– Гермес!

Пересуды утихли – Владыка поднял голос. Зевс не признавался самому себе, но ему нравилось вот так унимать остальных. Когда посреди очередной сварки вдруг – молчание, почтительные взгляды…

Словно молния в разрыве туч.

– Верни Гефесту украденное. Кару я потом определю. Ты знаешь, я не люблю воров. Не будь моим сыном – давно бы сбросил тебя с Олимпа.

Гермес виновато забормотал, замигал – «натура, ну, что тут поделаешь». А добряк Гефест тут же подхватился, уверять начал: нет-нет-нет, кто там знает, куда он мог подевать этот молот!

А то ведь всем известно, насколько Владыка не любит воров. До последней степени. Так, что и среди смертных теперь воровство карается – смертью.

Правда, никто не знает – отчего так. Считают вот даже – от пущей справедливости.

Никто не знает о старшем брате, который как-то украл у Владыки всё. Трон. Жену. Славу.

Всё.

– Приносят ли вам достаточно жертв?

Лёгкий шум: «О нас радеет!» Артемида задумчиво кивает: ещё и как достаточно! Афродита принимает зазывные позы: одну лучше другой. Жена что-то бормочет под нос – недостаточно? Вздор: она просто не с себе, ещё с того исчезновения Коры. Гермес показывает: да завались!

– Особенно Пэону хорошо. Так? Гекатомбами валят, небось! Да после той истории с сосудом Пандоры…

Аполлон сидит хмурый и задумчивый: странно, не воспевает блестящий отцовский план поставить смертных на место. Предыдущий Владыка Олимпа их совсем распустил – вот и пришлось напоминать о том, что боги – над всем. Запустив в дом титана Эпиметея красивую, но глупую, как пень, жену, охочую открывать сосуды и выпускать болезни в мир.

А если болезнь скосит одного смертного клятвопреступника… ну что ж, оплачем, толос приготовим.

– Мне вообще-то, тоже немало приносят, – заявляет папин любимец – развесёлый Дионис. – Нет, ну а что? После войн-то, в самый раз…

– Войны, – фыркает Артемида – вот бы кому быть богиней войны, а не по лесам бегать. – Одно название, что войны.

Эрида – богиня раздора (вообще-то, подземная, но уже прижившаяся на Олимпе – ни одного пира не пропускает) пожимает плечами. Разводит руками: показывает, как тяжко работать.

– Ой, да я же только за то, чтобы этих смертных поуменьшилось, а то развелось за годы, девать некуда! Но вот что тут сделаешь, когда Война к тебе лицом не поворачивается? Я, стало быть, раздор и рознь разжигаю – царьки лезут драться… А Арес не является на поле боя! То ли ему жена запрещает, то ли уж еще кто… Воинственность в смертных – вдыхает! Но на соревнованиях! Или чтобы города от чудовищ защищать! А на войны – через раз и в лучшем случае! Ох, тут уже только на Громовержца надежда…

Громовержец прячет ухмылку в бороду, хмурит брови. Эрида в своём праве: успела и на Ареса наговорить, и на Афину… Только вот этих двоих сейчас не взять. Забыли приглядывать за заговорщиками в первые лет пять – а они теперь уже и войска набрали (тайные, как будто что-то может укрыться от Владыки!). Союзниками обзавелись. Якшаются со всё такими же изгнанниками: Герой и Ифитом, Прометеем, Эпиметеем вот… Зачем? Чего ждать от сына вора… от двух сыновей. Затем, чтобы украсть Олимп и морской мир. Отобрать силой. А что есть у Великого Громовержца Зевса против Мудрости, Войны и Музыки…

Кифареда, – вкрадчиво шепчут Мойры – не явились на совет, а вот, вползли без спроса. Пророчество своё притащили – гнусное, недавнее. Тебя свергнет Кифаред.

И ты слышал его музыку. Видел, как ее волны захлёстывали Олимп. О, Мойры не зря не сказали – сын. Аполлон рядом с этим милым мальчиком, сыном вора, – не более чем горлодёр из таверны. Против них – Музыки, и Мудрости, и Войны, у тебя… трезубец? Власть Олимпа? Поддержка детей (Аполлон только и смотрит, как сесть на трон, Гермес дружен с Гипносом, Дионис вечно навеселе, Гефест… а, что о нём говорить!)?

Громовержец взмахивает рукой: ну конечно, на него надежда. Он – велик. Грозен. Непобедим. Громовержца не пугает даже то, о чём вы не можете заикнуться. Слово, которое комом застыло у его родни в горле.

Громовержца не пугают Флегры.

– Что там Флегры?

Гебу, кажется, тоже не пугают. Сидит, показывает зубы – чего бояться! Вон, отец над всеми богами стал – небось, защитит!

– Гиганты не осмелятся на нас двинуться, – машет рукой Громовержец. – Я же уже говорил.

И усмехается в ответ на недоверчивые взгляды, восхищенные взгляды, испуганные взгляды…

А сам бросает предупреждающий. На жену – Деметру.

Только посмей вспомнить, мол.

О Флеграх весть принёс Гермес – месяца три назад (и от воров иногда толк бывает!). Рассказывал, щурился: занесло на Флегрейские острова, а там – ужас несусветный, новая раса, Гиганты! Непобедимые. Собираются воевать с Олимпом (еще бы им не собираться воевать!).

Непобедимость Зевс осмотрительно проверил – запустив к Гигантам в логово пару божков помельче. Посмотрел – и обрадовался. Действительно, сильные. Действительно – неуязвимые. Страшнее любой стрелы…

И им, наверное, нипочём любая музыка.

Что тут огорчаться, если под ногами валяется готовое оружие.

Вопрос только – как правильно воспользоваться.

– Поговори с Геей, – сказал он тогда жене. – Выясни, на что она гневается. Скажи: это всё Аид. Он заключил ее детей, титанов, во мрак. Но я – не он. Скажи: я охотно с ней договорюсь. Я ведь выпустил её сыновей – Циклопов. И другие её дети… скажи, что они смогут жить в мире с нами.

Сам к Матери-Земле он не сунулся. Знал: она безумна. Иначе не родила бы Гигантов.

А на что она гневается – он знал и так. Вор-Климен отправил в Тартар не только Крона – об этом он догадался давно.

Жена вернулась печальная и задумчивая, сказала: «Она услышала. И просила передать, что смотрит… и слушает. И ждёт».

Тогда он стал бросать Гее-Земле подачки – будто бешеной собаке, чтобы не кинулась. Смертные ранят тебя, о Великая, – говорил он устами Деметры. Бороздят плугами, выпасают на тебе стада. Смотри, я сделаю так, что смертных станет меньше. Смотри, я открыл сосуд Пандоры (а что от болезней может умереть один клятвопреступник… какая разница). Смотри, я для тебя устраиваю войны (а что во время войны может умереть один клятвопреступник… кто узнает?). Смотри, я для тебя разрушил все его алтари. Смотри, я ищу его самого, чтобы и его самого не осталось – ну как тебе, о Великая?

Хочешь, я сделаю что-нибудь еще? Например, договорюсь о том, чтобы Мом освободил нескольких твоих сыновей из Тартара. Сам схожу за ними. Мне несложно. Всё равно они пока что безумны и не меньше трех десятков лет им нужно будет отлёживаться в пещерах… отсиживаться на краю света в компании верных жён. Мне ничего не жаль для тебя, безумная Мать-Земля.

Однажды ты дала моему брату-вору лук Урана. Мне ты дашь гораздо больше. Неуязвимых Гигантов – мою армию.

Неуязвимых, конечно, до срока – пока я не решу, как с ними можно справиться. С ними и с тобой, бабушка. И со всеми, кто будет угрожать моему правлению.

А пока что Гиганты пусть посидят на Флеграх до поры. А родня пусть восхищается своим бесстрашным предводителем: есть за что…

Аполлон встаёт – подёргиваются нетерпеливо пальцы на кифаре.

– Прости, отец, но я хотел бы успеть к началу состязания.

– Оно-то, конечно, стрелять – не морем править! – подмигивает Дионис – и тут же выцветает от взгляда Сребролукого. Потому что действительно – притча во языцех. Стрелять у Аполлона получается точно лучше.

Взмах рукой – неторопливый, вальяжный:

– Я поставил бы на тебя, Аполлон, но это бесполезно. Все знают, что ты и так будешь победителем.

Особенно если опередишь тех, кто устроил эти состязания. Войну и Мудрость. Очаг и Музыку. Пламя и Смерть (во рту – кислит воспоминание о двоих, которые осмелились встать против него. Ничего, встретимся ещё).

О, сын мой, я отблагодарил бы тебя чем угодно, если бы опередил тех, кто устроил эти состязания. Потому что я понимаю – какого стрелка они ищут.

Самого ненавидимого. Самого подлого. Бьющего в спину смертного стрелка-клятвопреступника.

Хотя разве есть причина ненавидеть смертного, который никогда не вернётся?

* * *

Не то. Не так.

Совет закончился, Семья подалась – кто куда. На пиры, на состязания, а то и просто сплетни пересказывать. Афродита, правда, посматривала выжидающе: приголубишь, а?

Зевс усмехнулся, махнул – сейчас, мол. Скоро приголублю. А пока что вот посижу за владыческими раздумьями один.

Владыки ведь всегда одиноки. Друзья – ну да, откуда, когда каждый посматривает на вожделенный трон? Родня? Не забыли про клеймо Кронида: брат на брата, сын на сына. Любовницы вот разве что – тут есть, где развернуться и чем прогнать скуку. Жена, конечно, поливает своими слезами яблони – пусть поливает, только плоды крупнее будут.

Быть Владыкой и быть одиноким он был готов всегда. Ещё до того, как пошел в Тартар – Циклопов вызволять. До того, как воевал с выползавшими из подземного мира драконами.

До того, как пришёл в серый дом, который совсем недалеко от дворца – на Олимпе. Перед Состязанием, в котором – он знал – должен победить.

Он всегда знал – чего хотеть. И тогда пришёл, потому что хотел подтверждения. Только – подтверждения.

– Я буду править Олимпом?

Мерзкие смешочки – хочется рубануть каждую. Клото тянет жребии, Атропос с хихиканьем режет нити:

– Ну, надо же, какой вопросец выдумал. А ты сам как думаешь-то?

– Да. Потому что мне это суждено.

Прыскает Лахезис – поглаживает пальцами какие-то строки в свитке…

– Правда, что ль? Суждено? А почем ты знаешь, мальчик?

– Потому что я – лучший.

Лучший, – заливается ложью кифара Аполлона. И в мелодии дребезжит смех Мойр.

– Лучшие не спрашивают – они отвечают. Не пытаются взять – берут. Да. Ты будешь править на Олимпе. Если твой брат позволит.

– Посейдон не соперник мне.

– Не тот брат, маленький Кронид…

«Повелевай, Владыка», – прошептал он на следующий день. Вместо того, чтобы выкрикнуть: «Вор!» – в лицо брату. Мудрому, милостивому, благородному лжецу. Одержавшему нечестную победу – она не может быть честной, если в руках – лук Урана!

Вместо того, чтобы крикнуть: «Это должен быть я! Я – Истребитель чудовищ! Обо мне поют аэды, я пошел в Тартар и вызволил Циклопов, мне они сковали оружие… Я половину века шел к этому трону – это должен быть я!»

«Повелевай…»

Можно ли ненавидеть того, кто тебя спас? Можно – даже с удвоенной силой.

А он ведь уже почти простил брату ту победу над Кроном – когда увидел, что Климен Странник не суётся в их с Посейдоном противостояние, когда тот заявил, что не хочет править. Решил, что Владыка должен быть понимающим и прощающим – что взять с тихого мудреца, пусть даже у него в прошлом – проклятое, не выжигаемое ничем «кроноборец»?

«…Владыка», – Тифон лежал, раскинувшись – чудовище, которое они не смогли одолеть вместе с Посейдоном, и все раз за разом повторяли это, будто сами себя клеймили рабским клеймом. И он повторил тоже – царь должен уметь лгать! Усилием воли спрятав под улыбкой и ненависть, и крик: «Вор!»

Выбора не было: он понял в тот момент про брата слишком многое. Словно с глаз пелену сдёрнули.

Во снах он иногда бросал вору вызов. Отказывался склониться. Предлагал: давай-ка поглядим, каков ты в настоящей битве, а, кроноборец? Заканчивалось всё одним: Тихий и Мудрый Странник поступал тихо и мудро: не дрогнув бровью, он натягивал лук – и последним, что видел Зевс, оказывалась стрела, которая летела ему в лицо.

У тебя был шанс, брат, – подумал он тогда, склоняясь и пряча глаза. Теперь вот нет. Я всегда знаю, чего хочу. Я хочу Олимп – и он будет моим. Хочу Геру – и получу её. Неважно, что не в жёны. Когда я отниму ее у тебя и сделаю своей наложницей, когда она будет кричать подо мной и рожать от меня – я восполню своё ожидание.

А что придётся немного подождать, пока ты согреешь мне трон… ничего. Царь должен уметь ждать очень хорошо. Теперь только нужно чтобы ты поверил, что я никогда не поднимусь против тебя. Чтобы у тебя – а теперь я знаю, как ты действуешь, лжец и вор! – не было желания ударить меня в спину.

Настоящему царю, кроме всего прочего, нужно быть очень осторожным.

Капли вина дробно стучат о пол – из опрокинутого кубка. Каждая – наполнена ненавистью. Льются через край морской водой, падают памятным жребием – памятным унижением: швырнули царство, как псу – кость …

Можно ли ненавидеть того, кто подарил тебе царство? Легко – когда ты понимаешь, что всегда будешь вторым.

Он долго ждал. Довольствовался морским миром – хоть какой-то трон. Деметрой вот тоже довольствовался – в конце концов, есть ещё и нимфы, и смертные. Восхвалял брата на пирах – чуть глотку не сорвал, пока всем доказывал, какой его брат мудрый, как чудесно правит, как никто не осмелится выступить против него… Наблюдал за трепыханиями Посейдона – тот сговорился с Прометеем и решил строить заговоры. Потом забавлялся пророчеством: «Тебя свергнет сын» – которым приложили Старшего Мойры. Хмыкал, думал: вот и хорошо, что не брат. Пожалуй, если бы у меня был в пророчестве брат – я бы его скинул в Тартар. Или их обоих. А ты, о брат мой, даже не озаботился тем, чтобы избавиться от наследника… хотя ведь у тебя уже есть сын, просто ты о нем не знаешь, а я вот – Владыка Морской – знаю, что такое Ифит-кифаред.

На какого бы из твоих сыновей ставку сделать, о мой ненавидимый брат? Пожалуй, сделаю на обоих. Выдам Персефону за твоего младшего. Сведу покороче знакомство со старшим – и мы посмотрим, скоро ли мне удастся получить Олимп.

…получить Олимп вышло как-то неправильно. Ненавистный Старший швырнул правление сынку – получи, мне оно и не надо! Сынок-Ифит оказался еще хуже: он вовсе не стал бороться за власть. Продал за глупую клятву: не преследовать их с Герой. Как будто Зевс собирался сам – преследовать.

Найдется кому. И без прямых приказов найдется.

Трон, к которому так тянулся, за которым так гнался, прыгнул в руки без малейших усилий. Ешь власть полной ложкой, Владыка. Не обляпайся только. А нам не надобно.

Иногда от этого хотелось хохотать – до ихора раздирая хохотом горло: Лисса, что ко всем потомкам Старшего, на кубок вина заходила? Иногда – хотелось скрежетать зубами.

Можно ли ненавидеть того, кто отдал тебе владычество? Легко. Когда ты хотел взять это владычество сам – не из чужих рук.

Зевс передёрнул плечами. Заново наполнил чашу, вдохнул аромат вина – тот показался далёким, тусклым, будто неважным отголоском.

Не то. Не так.

Прежде казалось – дотянись до Олимпа, и всё станет правильным. Таким, как он представлял себе всё детство… всю юность. Таким, как виделось в снах: вот золотой трон, на нём – великий Владыка, мудрый и милосердный, и глаза подданных полны почтительного обожания, и на земле не утихает дым с алтарей – все усердно славят золотой век. И жена рядом – надменная, златоволосая красавица, полыхает ревностью, но разве может Владыка не раздаривать взгляды молоденьким нимфочкам? Вон, тешут взоры, вьются…

Мечты тянули, манили, липли – будто золотая паутина. В конце концов, он был не хуже брата. Братьев (хотя кто считает Посейдона соперником? Черногривый был просто шутом, и он не смог бы править).

А тут – словно Пряхи запутались в нитях, жребии перепутали. И царствование неправильно началось. Вор наигрался и вышвырнул власть в лицо брату – и нырнул в воды Стикса. Непобежденным и несвергнутым – потому что по-настоящему свергают так, как свергли Крона. Как Посейдона…

Зевс поморщился, провел пальцами по горлу. Вспомнилось ощущение – мгновенное и острое – проигрыша. Бессилия.

Брат опять сделал что-то, чего он бы – не смог.

Как победить Крона. Или не истребить наследника, который должен тебя свергнуть. Отдать сестру в жены к смерти, отдать трон… отдать себя самого за мир – и нарушить клятву Стиксом, и стоять, и смотреть как победитель.

Можно ли ненавидеть того, кто преступил клятву и ушёл в чёрные воды? Легко. Когда память о нём не тонет ни в каких водах рек.

Громовержец сделал глоток вина – смыть горечь не удалось. Проклятый старший не оставлял и в правлении. Маячил вечным призраком – в шепотках подданных, в воспоминаниях («А вот Климен правил иначе!»), в окаменевшем, изумрудном взгляде дочери – «Я его жена!» Дотягивался из Стикса, скотина, – и отравлял жизнь как раньше, нет, хуже, чем раньше, потому что нет большего позора – проигрывать призраку, памяти, тому, кто не вернется.

И вино на пирах кислило, песни оборачивались проклятиями, как только в них мелькала привычная тень, и иногда Зевсу казалось: это к нему скоро заявится Лисса-Безумие. Ухмыльнется, скажет: «Ну что, признай уже. Он – лучший правитель, и лучший муж, и лучший брат. Он лучше тебя. Во всем лучше. Что скажешь на это?».

– Он не вернется.

Сказал не Лиссе – самому себе. Глядя как брат кивает на прощание, отворачивается и уходит из зала на горе Офрис. Прости, брат. Будет – или ты, или я. И я не дам тебе вернуться, Старший. Потому что настоящие цари должны вовремя истреблять опасности.

Ты украл у меня – трон, жену, славу… Я заберу у тебя даже память. Разрушу твои алтари и храмы. Заставлю аэдов петь другие песни. Обращу в прах всё, что ты сделал – потому что только так и можно бороться с призраками, отравляющими тебе жизнь.

Наверное, это будет непросто – найти тебя после Стикса, о мой великий, о мой мудрейший брат. Но я очень постараюсь. Прости, Старший, я не могу тебе позволить – вернуться в бессмертие. Не знаю, кто тебя скрыл после того, как ты покинул воды этой подземной речки… Жаль, очень жаль, что не удалось тогда закончить сразу. Но я попытаюсь закончить теперь. Я договорился с Матерью-Геей о том, что разыщу тебя. Что не позволю тебе нарушить наш прекрасный, наш самый лучший договор. Ну, а если мои гонцы тебя не найдут за девять лет – что ж, значит, придется истребить всех смертных. Устроить потоп. Напустить голод или землетрясения. Мне не кажется это большой ценой.

Ты не вернешься.

Так что же меня гложет теперь, мой проклятый брат?! Это состязание? Флегры?! Подземный мир, с которым не может справиться Мом, потому что царство признает Кору… Персефону? Это ничего – я заберу царство вместе с ней. Элизиум, говорят, зацвел, а в нем теперь поселился Танат Бескрылый с Гестией… вздор – когда Кора и подземный мир станут моими, я найду, как посчитаться и с сестрой, и с ее муженьком. Муки Эреба пиром покажутся – и ему, и ей.

Не то. Не так.

Скажи мне, презренный и смертный вор – можно ли ненавидеть того, кто никогда не вернется? Можно ли – захлёбываться ненавистью от каждой мысли, каждого воспоминания, и стискивать пальцы на трезубце, и скрежетать зубами, даже когда один?

Можно. О, можно. Когда боишься этого.

Когда не можешь думать о клятвопреступнике и воре – как о букашке, которую вот-вот раздавят, как о тени, которая вот-вот – и пройдет за вестником в подземный мир.

Когда сжимаешься от внутреннего предчувствия – только бы не услышать. То, что страшнее молнии. Единственное, самое жуткое слово:

– Ве… вернулся!

* * *

Мом Насмешник никогда не умел вести себя по-царски. Жалкая пародия на Владыку: гримасы, надутые щёки, грудь колесом… Напоминал Жеребца. И очень этим веселил.

Теперь, правда, наблюдать за ним весело не было.

Бывший царёк подземного мира съёжился в углу. Скорчился, скукожился, будто старался укрыться от пронзительного, ищущего взгляда. Зубами звенел – звонче тимпанов, клял своего младшего брата – взахлёб, люто: «Тварь, тварь, почему отец ему только крылья… меч он переломил… с-с-скотина, Хаос, Хаос, что теперь будет…»

Что теперь будет, – спросил себя Зевс. Что теперь будет, когда этого не удержали воды Стикса, не сковала смертность? Если смерть сломала об него клинок, если он вернул себе всё: жену, трон, юность… Если рядом с ним теперь – верные соратники, у которых армия готова к войне? Что будет теперь, когда я разрушил его алтари, когда искал его, чтобы убить – он узнает! – когда пытался взять его жену, когда у него есть, кого посадить на трон Олимпа?!

Ты сам-то как думаешь, что теперь будет, глупый сын Нюкты?

Ах да, ты же не думаешь на самом деле. Ты ползаешь у Владыки под ногами и умоляешь защитить тебя от твоего царя. Мерзость вонючая, что с тобой делать-то? На тебя же даже отсрочку в войне не купить. На что вообще ты можешь сгодиться?

– Ты пытался убить моего брата, – тяжко обронил Зевс. – И пришёл ко мне за защитой?

О, я скорее настроен карать. Обрушить на тебя гнев Громовержца, даже если это последнее, что я сумею сделать. Потому что, подземный хорек, ты пытался убить его… пытался – и не смог.

Глотку смертному не смог перерезать до конца.

Покарать бы тебя, чтобы Тартар тебе спальней любовницы показался…

– Покарать?! – вскинулся Мом, брызжа слюной. Откуда и силы взялись: приподнялся, оскалился, пальцы, поросшие рыжим волосом, растопырил. – А ты попробуй, попробуй, Справедливый ты наш!

– Не буду.

– А что ж так? Не хочешь союзниками раскидываться? А? Перед войной, которую тебе братик закатит? Уж он постарается, будь спокоен – и на кого ты будешь опираться в подземном мире? Вот то-то и оно, Кронид! Молчал бы, да понимал, что мы с тобой в одной посудине по Стиксу плывем…

Осекся. Уставился недоверчиво. Зевс слушал терпеливо, со скукой.

– Не стану карать, – уточнил тихо. – Слишком хорошо знаю брата. Он всё равно доберётся до тебя раньше и придумает страшнее.

От ненависти Мом раздулся – дохлой лягушкой под солнцем, в два раза. Рыжая лягушка, рот до ушей перекошен. Квакает:

– Так-то ты, значит? А ты знаешь, Кронид, что ты следующ… следующ…

Захрипел, зашипел, ещё надулся – вздулись жилы на шее и лбу, полезли глаза на лоб, только крик остался – высокий, сиплый:

– Ты следующ… следующ…. а-а-а-а-а!!

Еще раздулся, еще – с пронзительным, выворачивающим воплем. И вдруг лопнул – только брызнуло. Зевс едва успел за колонну шагнуть.

Мрамор, золото, тонкая резьба – оказались забрызганными, загаженными. Запах пошел – будто не в царском дворце, в нужнике стоишь. Зевс поморщился, осмотрел трезубец – как, без изъяна? Хорошо.

Добрался, значит, Старший до подданного – в своем праве. В полной силе. Мир сходу признал Владыкой. И мстительности столько же.

Натуру Стиксом вряд ли изменишь. Значит – все такой же вор, все такой же лжец. Полезет опутывать речами, очаровывать всех справедливостью и жертвенностью.

Сам тайно двинет войска – чтобы ударить в спину.

«Ты следующий! Следующий!»

Страха больше не было – настоящим Владыкам он неведом.

Владыки берут то, что принадлежит им. Своего не отдают никогда.

Войско Старшего не успеет начать войну. Сам он – не успеет объявиться среди богов.

Всё, толкнули камень с горы – покатился. Обещания Гее, открытый сосуд Пандоры, войны среди смертных и поход в Тартар – все слились воедино, одно вылепилось: Флегры. Новое оружие. Новая армия.

Время тебе сделать что-нибудь для настоящего Владыки, Мать-Гея.

– Она… она хочет тебя видеть.

Зевс остановился в коридоре своего дворца. Вскинул брови, посмотрел на жену. Подумал: быстро же слухи разносятся… Или Мом уже всем успел растрепать, пока сюда полз?

Хотя кто там знает Мать-Гею – ей могли и Мойры рассказать, и кто угодно.

Кивнул – хорошо. Говори – где Владыка может побеседовать с Матерью-Землей, жена. Так получилось, что я тоже хочу ее видеть.

Время получить настоящее оружие.

* * *

– Не так, – прошептала она. – Всё началось не так.

Зевс стоял, смотрел с холодной скукой. На то, как она вздымает руки с утеса навстречу волнам. Как хрипло выкрикивает проклятия кому-то невидимому. Как когтит руками воздух, ломает пальцы, как ветер развевает когда-то пышные волосы… надоело.

Надо бы повернуться, уйти. Покарать Деметру за то, что не сказала – кто так сильно хочет его видеть.