Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 193 (всего у книги 344 страниц)

С матерью он старался не встречаться – какой смысл бередить старые раны? Пеон сказал – это нельзя исцелить. Лисса жала плечами, говорила – не ее работа. Мол, Звездоглазая Рея безумна от горя.

Когда он стал Владыкой – сделалось как-то неловко. У царей не должно быть безумных матерей. Чтобы не было, о чём лишний раз судачить недоброжелателям.

Так пусть себе рвет волосы и поет песни с волнами: каждому – своё.

– Я боялась… – она протянула руку к нему. Отдернула, будто обжёгшись о зарницей блеснувшие волосы. Потом снова протянула. – О сын мой, я боялась. Боялась мужа, боялась… хотела отнести сына ему. А потом услышала ее голос… лживый голос. «Не отдавай младенца мужу. Заверни в пеленки камень, а младенца спрячь». И я послушалась, и отнесла моего мальчика… на остров Крит…

Зевс стоял молча. Чувствовал, как ветер рвет волосы, полосует щёки, пытается унести хитон, и волнуется море – то, которое он так долго усмирял ударами трезубца.

Будто хочет отступить и не слышать тайну.

– Она забрала моего мужа! Забрала моего мальчика! Моего Климена! Породила… этого… это…

Тоже ненавидит, – понял вдруг Зевс. Оттого и явилась тогда на пир к брату – швырнуть ему в лицо проклятое пророчество. Ненавидит за то, что ослушался, за то, как закончил. За то, каким стал.

Может, стоило наведываться к матери почаще. Была бы одна ненависть – на двоих.

Кто только эта она, о которой шепчет Безумноглазая Рея?

– Мудрая дура! Всеведущая, на самом деле не ведающая ничего. Она сказала мне… но я же знаю: это тебе было суждено. Возмужать на Крите. Стать первым из братьев. И на трон бы сел настоящий Владыка. Ты бы сверг отца… ты бы сверг его иначе, правда же? Ты бы не стал вот так… И всё было бы хорошо…

Да, кивнул Зевс. Вот ты и подтвердила то, о чем я давно знал, мать. Это я – не он.

Улыбнулся ласково, принимая материнскую ласку – и Рея то гладила его по щеке: «Это ты, ведь правда? Это тебе было суждено…» – то шептала всё кому-то: «Ты! Похитительница сыновей!»

Вспомнилось – далёкое-далёкое: мальчик припал к подолу матери, шепчет: «А он меня ищет, да? А нимфы сказали… А если найдёт?» – и ответный плач, и шепот: «Мама не даст тебя в обиду, маленький». С губ сорвалось детское, обиженное:

– Он вернулся.

Вернулся – и мне с ним нечем сражаться, моя мать, Безумноглазая Рея. Разве что только Флеграми. Получится ли? – вот вопрос. А ответ…

Перед глазами вспыхнули звёзды. Измученные, горящие лихорадочной решимостью на иссохшем лице.

– Мать дала ему стрелы, – долетел сухой, ломающийся шепот. – Мать дала ему лук… и никто тогда не вспомнил, никто не заметил… Вспомнила только я. Вот. Возьми. Это ответ… ответ.

Ответ.

Рукоять явилась будто из воздуха – ткнулась в руку. Древняя, неказистое, стертая… меч? Пожалуй, меч – изогнутая махайра, боевой серп. Выщербленное адамантовое оружие

Пахнущее пылью, сыростью, немного – временем.

Отцовский Серп, – понял Зевс. Тот, которым Крон оскопил Урана. Все думали, что его забрала Гея после того, как отец упал, пронзенный стрелой вора… Значит, не Гея.

– Ты совладаешь с ним, – зашептали сухие, обветренные губы. – Ты обязательно с ним совладаешь. Мать его выплавила. Родила из ненависти. Призвав при этом Хаос. Оттого он может… может даже убить ее. Если знать – как именно и куда именно бить. Ты узнаешь, узнаешь, да! И все наконец станет правильно.

Ответы иногда потрясают больше вопросов.

Он молчал – смотрел на свой ответ. На чудесное оружие.

Вопросов становилось только больше: множились, дробились… Кто – она? Гея? Куда бить и как понять?

Неужели – вот так просто, задаром, вот прямо сейчас?!

Как брату.

Тому, который мужал на Крите. Повстречал бабушку, ушел от нее с подарком: с луком и стрелами. Я вот пришел поговорить с матерью. И ухожу с подарком.

С серпом Времени. С ответом на все вопросы.

Древним, пыльным, неказистым… Ничего, второй раз не попадусь, лук Урана тоже так выглядел. Зато вот мать шепчет, что этот серп страшнее. Что он даже время может резать. Что это оружие настоящего Владыки.

А что немного не по руке скован – так Владыка может чем угодно…

– В прах, – шептала Рея Звездоглазая дрожащими губами. – В прах! Отомсти за меня, сын. Отомсти за всех, кого она забрала у меня. За всё, что она забрала у тебя! Отомсти ей – без колебаний.

– Да, – сказал Зевс. Улыбнулся светлой и ясной мальчишеской улыбкой. – Радуйся, мать. Я отомщу.

Уходя, он слышал, как Рея, смеясь, кричит что-то волнам. Хриплое, ликующее: «Радуйся, неумолимая! Радуйся! Ибо скоро ты узнаешь, как это – терять всё! Так радуйся же напоследок…»

Имя сорвал с губ Реи и растворил в себе жадный, завывающий ветер.

* * *

Шаг на Олимп. Танцующий, лёгкий. Веселье бурлит изнутри, бьёт родником чистого восторга, пьянящей силы. Наполняет вены.

Что, Старший? Что, презренный вор, – взял?

Мы ещё поборемся. Мы еще закончим не только с тобой – со всеми твоими… Со всеми, кто с тобой.

Кто там знает – может, и с Гигантами. И с Матерью Геей. Трепещи, старший, ибо мне только что дали ответ на все твои вопросы. Ответ на всё.

Дышащий древностью, выщербленный, зазубренный ответ – кажется даже, ухмыляется с пояса…

Это он, конечно, совершенно зря.

Владыка Зевс – всё-таки не Посейдон.

Владыка Зевс не станет махать Серпом Крона направо-налево. Тем более – непонятно еще, какая в этом древнем клинке сила.

Владыка прозорлив, и ему кажется, что щербатый клинок усмехается слишком уж насмешливо.

В конце концов, про оружие иногда достаточно знать – что оно есть. Может, к нему и прибегать-то не придётся всерьез. Так, испытать, послать гонцов к Старшему – у меня есть ответы! Выиграть время.

А там уж посмотрим – есть же и Флегры, в конце-то концов.

Мысли путались, не желали вязаться в нерушимую адамантовую цепь. Будто хлебнул самого крепкого вина Диониса. В висках стучало только неотступное, привязчивое: «Испытать, испытать, испытать…»

Где там твои войска, Старший? Вернее, войска, которые твои детишки для тебя собрали?

Сейчас их у тебя поубавится. А я испытаю свой ответ. И если после этого ты еще выступишь против меня – я с чистой совестью воскликну, что ты хочешь трона. И призову Мать-Гею с ее Флеграми – чтобы посмотреть, как Гиганты додавят тебя и твоих союзников.

На миг перед глазами мелькнуло ослепительное видение: армия косматых, крылатых, многоруких исполинов – и во главе неё обжигающая фигура с махайрой…

Было? Не было? Какая разница.

Будет.

– Отец!

Аполлон, наверное, решил вернуться с состязания пораньше. Впрочем, нет, вон как лицо перекошено. Тем самым страхом, пробирающим до костей одинаково – подземного Мома, и лучника Аполлона, и Владыку Олимпа: вернулся.

– Море предало нас, отец, – чуть подрагивают пухлые губы. – Нет, я не был на состязании. В конце концов – есть ли смысл стрелять, зная, что победишь? Всё последнее время я пытался узнать. О заговорщиках. Их союзниках. И их войсках. И теперь я узнал, почему так долго не мог их найти.

Вечный аэд (постоянно у сына за плечами) что-то не поднимает голоса. Не поёт ни о чем славном и величественном.

Боится, наверное. Холодных слов, далёких от поэзии.

– Нерей и остальные… готовы стать на его сторону. Всё это время прибывали корабли… к острову Коркира. Их войска. Его войска. И морские скрыли это… помогли им.

Зевс кивнул – почти что благосклонно. Не удивился. Аполлон в последние месяцы ходил мрачнее тучи, говорил – с ним не считаются в подводном мире. Ну конечно, как тут будут считаться, когда у них есть – Ифит, внук Нерея и сын Климена. Свой. Морской.

Свергнувший Владыку Олимпа и имеющий право на морской престол.

В глазах у сына темной змеей пригрелась знакомая ненависть: «Вор!»

– Хорошо, – сказал Зевс. Аполлон вскинул брови, поглядел недоуменно: хорошо?

Очень хорошо.

Коркира. Укромный остров.

Там немного смертных. Зато хороший порт. В самый раз – испытать новые силы. Вернуть под владычество морской мир. Показать брату: всё знаю о твоих союзничках и готов ударить первым.

Ударить первым, наконец-то сделать что-то быстрее, красивее, лучше…

Пальцы стиснули трезубец.

– Очень хорошо. Как ты думаешь, сын, не нанести ли мне небольшой визит на этот остров? По-братски.

– Собрать войска? Я скажу сестре…

– Не нужно.

За все эти годы – сколько раз собирал войска Климен? Нисколько. Все решал сам: подползал, будто змея, разил в спину. И разве не меня когда-то прозвали Истребителем Чудовищ, сын?

Пусть там не чудовища – предатели. Их я истреблять умею не хуже.

– Идём сейчас. Укажешь мне их лагерь.

Сын сглатывает, коротко кивает. Поглаживает лук.

Просыпается вечный незримый аэд за его плечами – запевает что-то об острове, на котором скоро должно бы засвистеть лезвие черного клинка, клинка Таната. Только вот Смерть нынче клинок переломала, что свистеть вместо него будет?

Очень может быть, какое-то другое лезвие. Пострашнее.

Шаг – на островок Коркира: грузный, тяжкий, Владыческий… сминается, изламывается мир вокруг, и рядом идет златоволосая фигура – его сын, его союзник, лучник…

И кифаред.

И серп с пояса гнусно ухмыляется, как бы добавляя: ты кое о чем забыл, Зевс. О том, что пророчества можно толковать по-разному. О том, что верить никому нельзя. О том, что у Владыки не бывает семьи.

Сколько готов платить за свою ошибку?

Мягкий песок приник к подошвам сандалий. Ударило в лицо запахом бывшего царства: ароматом соли и водорослей.

Море тревожно бросалось на пустой берег, хлопало ладонями волн: берегись, берегись!

Вздор – чего бояться Владыке? Тем более – чего бояться Владыке, который только что получил ответы на все свои вопросы?!

Разве что воплощенного пророчества.

Бессознательно Зевс рванулся в сторону – скорее ощутив опасность кожей, чем услышав тонкий свист из-за спины. Боль пронизала правую руку, золотая стрела засела в запястье – и трезубец потяжелел и предал, вывалился из онемевших пальцев на песок.

Ненавижу лучников, – подумал Зевс. Только чуть больше, чем кифаредов. И чуть меньше – чем воров.

– Нужно было не слушать его тогда, – сказал он вслух, не оборачиваясь. Знал – рванётся за трезубцем – и следующая стрела ударит в затылок. – Когда он за тебя просил. Нужно было – в Тартар.

– Может быть, – донеслось из-за спины насмешливо. – Ступай вперед, отец. Оставь оружие тому, кто в этом понимает.

Зевс кивнул – все так же, не оборачиваясь. Неторопливо ступил по песку вперед – будто по золотистому мёду. Давно так не прогуливался.

Воздух вот только ихором пахнет, и пульсирует боль в пробитом запястье – пустяк. Рывком вынул стрелу – не посмотрев на рану, бросил в песок.

Плоский камень выпирал из песочных волн, будто панцирь диковинной черепахи. Зевс неторопливо присел на него. Обернулся через плечо – взглянул на свою судьбу.

Аполлон уже стоял с трезубцем в руках. Сверкал торжествующей улыбкой. Готовился нанести удар.

Подумалось почему-то: похоже на тот день. Свернулась змея истории, жрет хвост. Отец с серпом, юнец со стрелами: одно и то же, одно и то же…

Исход разный – разве что.

– Как я понимаю – войск Климена здесь нет, – неторопливо проговорил Зевс.

– Ну, почему же, – отозвался Кифаред. – Они есть, отец. Просто за несколько десятков стадий отсюда. И не на том побережье.

– И ты полагаешь, что можешь истребить их самостоятельно?

Сребролукий рассмеялся – мелодично, будто кифара прозвенела.

– Не считай меня глупцом, отец. Я полагаю, что сумею с ним договориться. Как ты считаешь – будет благосклонен Климен Милостивый к тому, кто спас его войска? Кто сверг сумасшедшего тирана, который собирался его убить?

– Мой брат не знает, что такое милость.

– Но часто играет в нее. А в такое время, когда вот-вот война с Флеграми… союзниками не разбрасываются.

Ну, надо же, какая любовь к заговорам – и от кого научился в спину лупить, от дядюшки, что ли? Второй раз вот уже…

Второй раз неудачно.

С чем вору-Климену повезло, так это с детьми. Арес, Ифит… хоть бы одного такого. Может, нужно тщательнее выбирать женщин – не зря же он, Зевс, на Геру заглядывался.

Ты хотел выманить меня с Олимпа, сын? Узнал, что вернулся мой вороватый братец, бросился искать его милости и свергать меня, понимая, что иначе можно и головы лишиться. Выманил, отнял трезубец… даже, наверное, план составил: приблизиться к Климену, потом ударить в спину, когда будет момент…

Решил даже действовать без ненадежных союзников, как в тот раз.

Только вот всё не можешь перебороть искушение – покрасоваться. Поговорить. Историю создать.

Будь ты не Кифаредом, а только лучником, выстрелил бы мне в затылок, добил бы трезубцем – и победил бы. Грязно, низко. Но победил бы. Если чему меня и научил старший брат – бить по-настоящему и не болтая.

– И на что же Климену понадобится такой неудачник? Ты не смог удержать женщину, царство… провалил все свои заговоры.

Бешено блеснули глаза лучника и кифареда. Сжались пальцы на трезубце – вот, сейчас…

– Все ли, отец?

И незримый аэд затянул что-то о сыновьях, которые свергают отцов…

Лучше бы ты пел вместе с этим аэдом, сын. Был бы Кифаредом – не Стрелком. И тем более не метил бы в цари. Пел – а не задавал глупые вопросы.

Потому что у Владыки всегда есть ответ. У меня есть ответ.

Ответ на всё.

Простой ответ, который ложится в ладонь.

Кривой адамантовой ухмылкой.

Рукоятью древнего серпа с пояса.

СКАЗАНИЕ 11. О МНОГИХ БИТВАХ

Я иду – чтоб вернуть. Не вернуться, я знаю, что милость –

Просто звук, погремушка немого шута подле трона.

Я иду – защищать. Потому что такому учился.

Потому что я – мир. Потому что я – слово закона...

А. Порсева

Память – бездонная кладовая. Свалено – своё и чужое, в полусне копаешься, ворошишь, разобраться пытаешься: моё? Чужое?

Кричащее небо – огонь кровавыми каплями медленно стремится сверху вниз, на землю, подальше от летящих скал…

Содрогается земля в судорогах упоения – под тяжестью Гигантов.

Жена с лицом, на котором – брезгливое отчуждение: «Не хочу от тебя детей».

Маленькая, хрупкая богиня распахивает объятия, сгорая: «Ухожу в людские очаги, брат!»

Этого не было, – надрываясь, кричу я. Влезаю в память, судорожно ворошу сваленное, выхватываю торопливо: нет, не было, не то, не мое… Обвиняюще швыряю в лицо тому, в отражениях: вот, смотри, у тебя все было неправильно.

Ага, – кивает тот, и щурится устало, и у него с пальцев капает окрашенный рассветным ихор. А у тебя – вернее некуда.

И швыряет в ответ. Обрывками, ошмётками моей памяти. Откуда мертво пялится отрубленная голова Посейдона. Там лежат безжизненные крылья Таната – раскинулись, рассыпались железными перьями… И тянут ко мне пальцы ледяные воды Стикса, обещая: хочешь исчезнуть?!

Он ничего не спрашивает – тот, который смотрится в воду и который не-я. Только смотрит вместе со мной. Но я все равно слышу невысказанный вопрос: а ты уверен, что вот это – правильно?!

– Я надеюсь на это, – отвечаю я, стиснув зубы – и напарываюсь на невеселую усмешку того, с Тартарской пустотой в глазах.

– Я ничего не знаю о надежде, – тихо звучит из глубин отражения. – Только то, что я убил её однажды.

– Ну так значит, у тебя всё еще и неправильно кончилось, – уверенно отвечаю я. –Потому что ты убил не ту.

И ухмылка того, в чёрных водах, оборачивается режущей ухмылкой отцовского Серпа.

Говорят – Золотой век кончился и аэды нынче в печали. Ходят, побираются, какие-то воинские подвиги воспевают. Со скульпторами тоже как-то неладно в последнее время, будто бы: видать, не слишком хорошо идут изваяния Зевса Олимпийского.

Про ткачей и говорить нечего: и хочется найти новый сюжет – а откуда?! Конечно – пиры и измены Зевса – дело благодатное, да только…

Утешься, неведомая ткачиха. Я бы тебе подкинул новый сюжетик: кощунственный донельзя.

Называется – «Владыка в кругу семьи. Слушает, что семья наворотила за двенадцать лет его отсутствия. Седеет на глазах».

Сидит Владыка за столом, в доме его дочки Афины и его сына Ареса. На щёку оперся, смотрит хмуро. Физиономия, прямо скажем, такая, будто зубы болят. Рядом – встревоженная жена, кубок нектаром наполнила, всё старается придвинуть к мужу. Напротив – дочка, повествует вовсю. Разошлась, щёки румянцем пылают, прядь по лбу так и танцует. Арес чешет затылок острием копья: вот такие дела, как понимаешь. Чуть поодаль Танат Убийца – хмуро изучает то, что осталось от его клинка. Гестия оперлась на плечо бога смерти: спрашивает безмолвно, как он.

Тебе мало, ткачиха? Ну так можешь еще выткать Геру. Вот она входит – сестра и бывшая жена, златоволосая и воинственная.

И с порога, невозмутимо:

– Ну что, Кронид… не хочешь назад в Стикс нырнуть от такой жизни?!

Дернул углом рта. Показал жестом: подумываю о таком. Понимаю – почему Арес, перед тем как Афина начала рассказ, поинтересовался: а не принести ли вина?

Наверное, стоило тогда согласиться.

Вылез, называется, из Стикса три года назад!

Флегры. Пандора. Подземный мир, признавший царицу. Конец Золотого Века (ничего себе, Зевс разошелся – за двенадцать лет век почти под корень). И снова – Флегры. Гиганты. Тартар. Плесень…

Мы для них плесень.

Слушать удавалось плохо: лучше получалось всматриваться. Важное забивалось неважными, мелкими деталями: смотри-ка, Арес как в плечах раздался… и дом у них тут, на краю света, неплохой с Афиной. Танат украдкой стискивает пальцы Гестии – хорошо, всё хорошо… кто их соединил, правда, что ли, Персефона? У Геры от волос пахнет морем, а пальцы натружены тетивой – видать, непросто дается жизнь в изгнании.

Страшные слова о Гигантах, о последней войне, о Луке Неба в руках остроскулого Гиганта – как из дальних далей.

Может, я так и не привык пока – заново. Волна бессмертия и юности прихлынула-отступила… Смотрю вот на доказательство своего возвращения – переломанный клинок смерти. Половинка на столе, половинка в пальцах у владельца. Факел из рук Убийца научился испарять за первые полчаса – поморщился только «на пояс повесить нельзя».

А теперь вот смотрел, чему-то удивляясь, все трогал холодное, не поющее железо. Стискивал в пальцах, не боясь порезаться.

Словно сущность, попранная, сломанная – еще горела, по живому.

Понимаю – хотелось сказать мне. Когда только недавно отошел от грани…

Смертность дышала в спину – страшнее Тартара. Смертность и память о черных водах – непонятно, как избавиться от того и другого навсегда, если уж даже клинок Убийцы не властен…

Может, только Убийца и заметил – как я стараюсь не смотреть на багряные пятна на полу, когда мы покидали дом огородника Ойтиса.

Наверное, смертность – как его клинок. Следы не заживают.

Поэтому Гигантам – так говорит Афина Мудрая – Гигантам нужно принести смерть. Иначе они принесут ее нам. Так говорит Афина Мудрая, и ее слова падают не шелухой – вескими, драгоценными жемчужинами. Черными. Белыми.

Саженцы Геи должны умереть. Мы должны стать их судьбой – иначе они станут нашей.

Хочешь, моя мудрая дочь, я расскажу тебе, что смертные знают о Судьбе? Что она неотвратима и беспощадна. Отвратительное чувство – будто скот, который загонщики сгоняют между узких стен.

Мы – их Судьбой… Они – нашей… Судьбой.

Ананкой – скрипит на зубах.

Брат на брата, поколение на поколение. Титаны, теперь вот боги. Гея рожает назло, два поколения сшибаются, и в этом – гармония. Ананка.

Деметру, что ли, позвать – специалистку по саженцам. А то у нас тут внезапный огородный совет. Собрались боги, огорчаются: ну и цветочки вырастила Мать-Гея! Как бы это нам их сжать, чтобы, стало быть, пальцы себе до смерти не уколоть?

Разве что какой-нибудь огородник придумает, как эти саженцы выполоть – но кто поручится тогда, что Гея не родит опять?! Что на смену Гигантов не наплодит еще каких-нибудь саженцев – ибо и это прописано там, в свитке этой, которая ось мира вращает?

Что мне сказать тебе. Мудрая? Что у меня есть готовый план – откуда бы взять смертного стрелка, как отправиться на Флегрейские поля, принести Гигантам смерть… Как победить того, у кого Лук Урана в руках.

Кого не взять на Флеграх, потому что никого из них не взять на Флеграх, у материнской груди…

Нет у меня никакого плана, Мудрая. И ты не смотри на отца, мой воинственный сын. Отцу бы твоему сейчас – шлем на голову, Персефону под руку… и куда-нибудь на край света. А то моя царица каждым жестом, каждым взглядом так и кричит: «Не ходи! Не смей! А вдруг там…»

Молчу. Сам понимаю. Пожалуй, сунься я туда – там не вдруг…

Там – обязательно.

Даже обидно, что та, за плечами, мёртво молчит. Не вздыхает, не смеется. Ушла, как не было.

Очень может быть – беседовать с другим, остроскулым и черноглазым, который – почти что чей-то смысл…

– С Мойрами, – сказал я вслух. – Мне нужно поговорить… с Мойрами.

Афина, кажется, как раз излагала, что нам нужно поговорить с кем-то другим. То ли с Нереем, то ли с Океаном, которые помогают нам тайно накапливать войска для войны. Осеклась, остальные тоже воззрились недоуменно. Танат вот только еле заметно кивнул.

Может, Убийца тоже слышал это. Пронзительный треск рвущегося свитка. Истошные крики в отдалении: «Что ты сделал, что сделал?!» Неосознанно слетевшее с губ – «Переписал…»

Я не был в сером доме на Олимпе. Сторонился – сначала как того места, откуда вылезло ядовитое пророчество обо мне самом. Потом не желал смотреть на тех, кто предрек уже мне – то же самое, безжалостное: «Тебя свергнет сын…»

Видно, время пришло.

– Ты… пойдёшь сейчас?

За взглядами – другое. Удивленное, недоверчивое. Где быть царю после того, как вернулся из смертности? В царстве – это уж наверняка. Сесть на трон, подтвердить власть. А то кто там знает, что Мом в подземном мире наделает!

Подземный мир и сам шлёт гонцов. Вон, часть подданных уже и у двери топчется.

– Хайре, хайре, Кронид, с возвращением! – и цепляется за стены крыльями, и воняет маковым раствором. Обниматься лезет, тараторит радостно: – Геката меня отправила. Так и сказала: Владыка, понимаешь, вернулся, так что давай, ты сам должен знать, где они там… А мне откуда знать – почему вы тут, а не там?! Ух, какая там у нас буча!!! Братишка-Мом объявился сперва, весь в соплях, попытался было на трон сесть и за двузубец схватиться. Так его как начало мотать! По всему залу трепало – мир, значит, своевольничал… Ну, он еще помотался по миру, а потом вот куда-то сгинул. Вроде бы, на Олимп, как ошпаренный, кинулся. Геката тут и говорит: всё, Владыка точно вернулся. И меня послала спросить: Кронид, ты когда вообще в своё царство собираешься?! Да там подданные уже собираться начали, и двузубец, да и вообще… А как ты вообще из смертности-то вернулся? А…

Тут Гипнос присмотрелся к Танату, который задумчиво крутил в пальцах осколок своего клинка. Икнул.

Случилось невероятное – но близнец смерти заткнулся самостоятельно.

– На Олимп, говоришь? – прищурился Арес. – Значит, дядюшка-Зевс узнает о возвращении отца первым. Радости будет – до небес.

Хмыкнул – совсем по-матерински. Гера откликнулась точно таким же хмыком.

– Ну, так ведь и мы щит готовили не зря. На случай братского счастья. Ифит вот сейчас у морских – от них не вырваться…

Помрачнела. Послушно впустила во взгляд – как прежде: смотри, старый союзник! Морские готовы воевать на нашей стороне. Только они требуют – гарантий. Пока что они скрывают армии, которые собрали Арес и Афина. Прячут их от взглядов Зевса и Аполлона. Накрывают Коркиру морскими чарами.

А готовы – сделать втрое, впятеро, всемеро больше… если мы только даруем им царя. Царя, любящего и понимающего море.

Если кифара будет – против кифары, а лук против лука. Как только Ифит Клименид выступит против Аполлона Зевсида, как только его музыка избавит морской мир от назойливого присутствия недоцарька… море готово покориться новому Владыке. А если вдруг Ифит еще раз сходит со своей музыкой на Олимп – чтобы и Зевс канул в воды забвения… о, тогда море будет всецело на нашей стороне!

Морские – известные хитрецы. Обтекут со всех сторон, водой сквозь пальцы просочатся.

Неизвестно как, но они вызнали про то, в обмен на что Ифит отдал Олимп. Про клятву Зевса. Ту самую клятву черными водами – ты знаешь об этом лучше меня.

Поняли, что Зевс не сунется воевать с нами сам. И увидели в этом шанс выйти из-под власти тирана.

Только вот и Ифит, и я понимаем, брат… если вдруг мы поддадимся на уговоры, если пойдем против Аполлона – Зевс будет мстить за сына не своими руками. Найдет способы.

А хитрец-Нерей всё торгуется и торгуется, удушает внука в объятиях – и между делом всё старается подсунуть ему морских красавиц: то дочерей Океана, то нимф… Потому что старика очень устраивал бы царь, который не втягивал бы море в войны. Которого ничто бы не связывало с поверхностью. Которого бы не связывала с поверхностью я. Так что радуйся, Кронид, твой сын там в битве. Я, конечно, знала, что он упрямый, но он двенадцать лет стоит против интриг своего же деда, который дай ему волю – оставил бы внука узником в своем дворце. Ифит переубеждает – музыкой и словами – склоняет на свою сторону, по крупице вытягивает из морских хоть какое-то подобие обещание и союзов – и одной рукой отстраняет морское владычество, которое слишком уж настырно пихают ему в руки. И мне скоро туда – поддерживать его в битве…

Чтобы у вас был щит при встрече с Зевсом. Войска, собранные нами – безумными заговорщиками – за годы. Слышишь, твоя дочь опять говорит о них? О тех, что прибывают на Коркиру? Что нужно бы посмотреть, раздать приказания… решить.

Да, решить.

Словно на перепутье дорог вышел. Разбегаются тропы – какую бы выбрать? Стоят путевые указатели, вот-вот сами на нужный путь потащат. А то что это ты молчишь, неуступчивый невидимка?

Вот, например, широкая, правильная, черная дорога – вниз. Указатель – белокрылый близнец смерти. Всем своим видом напоминает: эй, у тебя тут не только щит, но и м… мир, в общем. Наш. Не хочешь ли наконец-то сесть уже на трон?

– Лети. Скажи Гекате – я скоро буду.

Взвился Гипнос, крыльями захлопал: был бог сна – нет бога сна…

Вот – тропа средней величины. Жди – сама водой под ноги прольётся. Утянет в море ласковым отливом. И указатель – сестра-жена с красными от недосыпа глазами. Смотрит молча: помоги сыну, ты не знаешь – как он вырывался на это состязание, чего ему каждый раз стоило покинуть чертоги деда. Мы молчали: у всех было то, что важнее. Но теперь – одно твое слово… и с тобой Нерей спорить не посмеет.

Кивнул чуть заметно: да, Гера. Я обязательно встречусь с морскими. Как в старые времена – найду нужные слова. Обману, если понадобится. Мне, в конце концов, нужен щит от Зевса – если вдруг мы собираемся вместе выступать против Флегр.

Только вот не сейчас. Сейчас – другая тропа, иная дорога…

Узкая, извилистая, почти незаметная. Вьётся, уходит вверх. На Олимп, к серому дому, в котором никогда не бывал. Вот её указатель – не родной, названный брат. Напряженно глядящий в пустоту – будто силящийся рассмотреть что-то…

– Убийца. Что Мойры?

Едва слышно вздохнула Персефона («Ну, конечно – он пойдет сейчас, а ты чего ждала?»). Танат неопределенно повёл плечами.

Выглядел бог смерти, пожалуй, встревоженным.

– Они молчат, невидимка. С тех пор, как ты…

Факел объявился в ладони из ниоткуда.

– Так, может, это ты их не слышишь? – осведомился Арес.

Убийца качнул головой: все может быть.

Солгал.

Вещие Мойры не просто так прекратили резать нити. Замолчали – не просто так. Ты в это сам не веришь, я же вижу твои глаза, брат мой.

Ты думаешь, случилось что-то иное. Что-то страшное, что заставило онеметь ножницы Атропос. Что-то, для чего не понадобился твой клинок или твой факел: просто множество нитей вдруг истончились и распались в пыль…

Кто может мне ответить – что это было?

Только разве что Мойры.

Да еще – провидение во плоти.

– Ты пойдешь со мной.

Давно не виделись, Провидящий. Кажется – в последний раз ты пытался против меня заговоры составлять. Оберегал Ифита от безумного родителя.

Теперь вот ни радоваться не пожелал, ни взглядом не удостоил. Ввалился в покой: взлохмаченный, на лице фанатичным прозрением глаза тлеют… Новую ли дорогу хочешь предложить мне, сын Япета? Новым ли указателем стать?

– Идём же!

Персефона недоуменно шевельнулась возле меня – и я понял, что Провидящий смотрел на нее. И говорил с ней.

– Что ты видел? – спросил тихо. Как тогда, в последний раз.

– Ананку, – отозвался Прометей ещё тише. На миг обжёг голубым будущим из глаз: стрела легко свивается на тетиве знакомого лука, наводится в лицо… косматые фигуры встают – выше неба. И щерится знакомая усмешка – щербатая, радостная: «Давно не видались, сынок!»

Усмешка времени, сжатая в чьих-то безумных пальцах.

Коротенькое слово, плеснувшее из глаз Провидящего.

Коркира.

Иная дорога, непредвиденная, непредсказуемая. Вон, два указателя стоят – сын и дочь, как раз ведь рассказывали, что там собираются войска…

Стоят, смотрят, как я обрисовываю губами: «Коркира…»

Как пропадаю, шагая в заветное – «Рано или поздно».

Выбрав дорогу. Потому что «рано» – уже прошло.

А поздно настаёт прямо сейчас.

* * *

Показалось: вижу что-то привычное. Знакомое по снам или по видениям – в этих видениях мелькали молнии и Зевс радостно выкрикивал: «Это хороший знак!», и захлебывался за плечами крик: «Чем будешь бить, маленький Кронид?!»

А потом мы стояли все втроём – я и братья – над остатками нашей армии, и ветер неторопливо разносил серую пыль.

Или там было что-то другое, в этих видениях? Бессмертные над убитым будущим? Над телами на острове Коркира?

Неважно.

Мы стояли на том, что было когда-то Коркирой. Где когда-то было время. И наши армии.

Я – и те, кто сделал шаг вместе со мной. Афина и Арес. Танат и Гестия. Гера.

Коры не было – наверное, задержал Провидящий.

Может, понимал, что весна здесь не к месту.

Потому что никакому семени не подняться с этой почвы.

Пыль – мягкая, серая, жирными облачками взлетающая из-под ног.

В пыли разлеглись остовы кораблей – распластались повыгнившими скелетамидиковинных рыб. Лежат остатки союзнических войск – полуистлевший меч… позеленевший котел.

Щит – когда-то медный. Теперь – проросший мерзкой зелёной плесенью.

Цветущая Коркира – проплешина посреди тревожного моря.

Вода не шумит, не пытается лизать берег. Воде страшно попробовать серую пыль – яд обезумевшего времени.

И глухо молчат чайки – опасаются подавать голос там, где затихло время.

Замерло.

Отковалось в ядовитую гадину – лежит, щерится осколками клыков.

В обугленной, подрагивающей ладони того, кто…

– Радуйся, – сказал он хрипло и будто через силу. – Радуйся… брат.

Махайра рвалась из его ладони, приподнимала руку – обожженную до локтя и будто бы высохшую. Не махайра, нет. Серп Крона – воплощённая месть матери-Геи, выплавленная ею из самого себя.

Чистое небытие.

Чистая ненависть.

Такая же, как сейчас – в улыбке брата. Выгоревшей, страшной – и в глазах у него больше не серое, грозовое небо. Там – пепел, без конца и края, такой же, каким засыпано всё вокруг.