Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 157 (всего у книги 344 страниц)

– Она родится в подземном мире?

– Да. Потому что таков будет срок. И потому что, – он заколебался, но закончил, – я хочу быть рядом в это время. Видеть свою дочь после того, как она явится в мир. Найти ей имя. Держать на руках.

– А в верхний мир ты её отпускать собираешься? Или будешь воспитывать среди своих…

Он поднял взгляд, но опять посмотрел не на неё: пропустил чуть выше левого плеча.

– Что ты хочешь услышать? – проговорил тихо. – Да, этот ребёнок принадлежит подземному миру. Сегодня я мог бы явиться сюда, поговорить с тобой… – невеселая усмешка, – по-своему, как в старые времена… сделать так, чтобы ты возненавидела мою дочь, даже когда она ещё не родилась. А потом воспитать её подземной. Но всё уже закончилось. Я больше не желаю воевать. Моя дочь будет возвращаться с матерью на поверхность, когда будет мала. А когда подрастёт – сможет выбирать, где оставаться – со мной или у тебя.

Он будет хорошим отцом, – подумалось вдруг. Мысль протискивалась в виски неохотно, ворочалась в них раскормленной пиявкой. Зевс и не думал видеть дочь, пока она не подросла. Воспитывать? На это есть женщины.

И кто там знает, чего ему стоит не запереть дочку в подземелье, а отпустить на поверхность – заведомо более прекрасную, где я смогу ее настроить против отца…

– Я пришёл просить тебя, – пауза, чтобы набрать воздуха. Старший из Кронидов вообще не умел просить, – принять её… принять их как должно, когда наступит срок. Мне безразлично, как ты относишься ко мне, но моя дочь…

Она смотрела на него молча. Хотелось потребовать, чтобы он убрался вон. Не мог же подземный мучитель чувствовать то же, что она – когда узнала, что носит под сердцем дочку Зевса, обожаемое, прекрасное дитя, единственное, любимое…

Дочь, заключающая в себе весь мир, которую ты однажды отнял.

Мне пришлось делить мою малютку с тьмой. Тебе тоже придётся делить твою дочь. Со светом. Кажется, воин, ты сделал то, чего не смогла я, олицетворяющая жизнь. Ты первым шагнул навстречу, поставив дочь выше всего остального.

– Аид, – превозмогая себя, она протянула руку, тронула его за плечо. Братом назвать так и не смогла – язык не повернулся. – Я буду любить свою внучку. Буду радоваться каждый раз, как ты отпустишь её на поверхность. Если ты позволишь, я помогу Коре с родами. Я тоже хочу видеть дочь… моей дочери. Слышать её имя. Держать на руках. Ты разрешишь мне?

Он замер на миг. Потом кивнул – всё еще чужак, но уже более понятный.

Я выращу своей внучке на день рождения прекрасные цветы, поклялась Деметра. Чья бы она ни была дочь. Пусть даже цветы придется растить в мире смерти.

* * *

Кора закричала – длинно, жалобно, умирающей ночной птицей.

В ответ дрогнули стены вокруг, закачался пол. Илифия, с трудом удержав в ладонях чашу с отваром для роженицы, качнулась и испуганно вскрикнула.

На кой я на это вызвалась, – устало подумала Деметра. Ну, на кой?!

Илифия, того и гляди, за дверь шмыгнет, вон, глазками бегает, боится. Геката со своими зельями от одного столика к другому плавает, да какой тут прок…

Все прислужницы куда-то порасползлись, бормочут: «Гневается! Гневается!»

Ещё мучительный крик. Искажённое гримасой боли лицо дочери казалось неузнаваемым – чужой, подземной маской.

Гулко ударил грохот обвала где-то за стенами, духота становилась невыносимой, будто Флегетон вокруг дворца Владыки вышел из берегов.

– Тише, милая моя, тише…

Слёз уже не было – высохли в первые сутки, выжглись лихорадкой дочки, её метаниями на ложе, отчаянно стучащим в висках: «Что делать? Что делать?!»

Не крик – жуткий, хриплый, разрывающий стон – и еще грохот где-то там, за стенами, шипение, треск пламени, покачнувшийся под ногами земля…

Геката выругалась сквозь зубы. Бросила что-то вроде: «Этот бешеный…»

Оставлять дочь в мучениях было невозможно, неправильно – Деметра стиснула зубы, заставила себя отвернуться от ложа, от пальцев Коры, вцепившихся в простыни… просто двигать ноги, шагать, покинуть покой.

Зятя она нашла у дверей, который вели на женскую половину. Неестественно прямого, напряжённого и заострённого, как клинок, глядящего в никуда, со стиснутыми на двузубце пальцами. Да куда ж ты за оружие хватаешься, дурак, – чуть не крикнула ему в лицо. Этот бой тебе не выиграть.

Но из гинекея донёсся новый крик боли – и в бледном лице подземного Владыки что-то дрогнуло, и мир под ногами опять тряхнуло и завертело, в Стигийское болото далеко от дворца обрушилась какая-то скала, на секунду приглушила вой Цербера – тот выл уже сутки, к этому звуку Деметра успела привыкнуть…

– Ты что – совсем не в себе?! – он даже глаз не поднял, когда она встряхнула его за плечо. Всё равно что каменную статую трясти. – Думаешь – ей от этого легче станет?! Держи свой мир на привязи!

Тонкие губы, будто смёрзшиеся, пошевелились. Сначала беззвучно. Потом…

– Это из-за меня. Я не должен был…

Вряд ли он понимал, что и кому говорит.

Конечно, не должен был, согласилась Деметра сердито. Жену любить не должен был, детей хотеть не должен был, иди, послушай Геру, она тебе расскажет, что ты должен был заползти в Тартар и там сдохнуть. Очень поддерживаю.

– А ты ждал, что ребёнок от света и тьмы родится так просто?! Это ж твоя дочка, чего ты ждал? Даже притом, что у Коры вторые роды…

Про вторые роды добавилось от пущего яда. Получи, зятёк. Мелиною, дочь Зевса, Кора тоже рожала в твоём мире – небось, тогда ты не вздрагивал? Не сидел в коридоре, мир не баламутил?!

– Первые, – шепот был чуть слышным, болезненным. – Это её первые роды. Мелиноя – сплетни…

Ах ты, скотина, – внутренне охнула Плодоносная.

А мне, конечно, ничего никто не сказал. Афродита, Гера, Геба, Лето – все олимпийки, одна за другой, с дурацким сочувствием: «У твоей Персефоны такая несчастливая судьба… Сперва муженек такой, потом еще дочка…», «Ну, ничего, зато девочка радости материнства познала, с мужем бы у неё не вышло…», «Я не сержусь на твою дочь за то, что увлекла моего мужа, сестра. Жаль только, что дочь получилась таким чудовищем…», «Ах, Деметрочка, ты правда решила не видеть эту Мелиною? Ну, и правильно, правильно…» По плечу меня хлопали. Я не знала, куда деться от насмешливых взглядов Аполлона, Ареса, Диониса…

А оказалось, что ты – выкрутился?! Что та история – твоя очередная ложь?! Как ты это сделал? Как заставил Кору мне не рассказывать?!

– Если первые – то тем более! Родов никогда не видел?! Да Зевс, когда Гера рожала…

А где он был-то, когда Гера рожала? А, не помнится. И ведь у Зевса всё-таки детей толпа – город заселить можно. А тут единственный, непонятно каким чудом зачатый – и вот сейчас этот подземный идиот все-таки брякнет, что лучше бы этому ребенку никогда не появляться на свет. По глазам видно – брякнет. Потому что не может, не хочет выносить боли жены, потому что сходит с ума от бессилия, потому что не может её заслонить, поднять меч против этой боли – это воин-то, который всё привык решать мечом! Потому что должен быть счастлив и горд – а не может, ведь жена мучается и кричит на женской половине, из-за него, так страстно желавшего детей…

Деметра с усилием отвела взгляд от глаз зятя, выдралась из чёрного безмолвного крика. Говорили же ей – не смотри ему в глаза, хуже будет. Что тут можно говорить, чем в себя приводить? Нашёл, когда строить из себя беспомощность, вечно с тобой не как с нормальными богами… а, ну тебя совсем!

Гипноса она выловила через два коридора – вцепилась в крыло и затрясла, как лиса – пойманную белую куропатку.

– Отсиживаешься?! – Деметра сама знала, что страшна в гневе. – Ты – отсиживаешься, пока он там мир разносит?! А ну-ка пошел туда!

– Так ведь он меня прибьет! – отчаянно зашипел Гипнос, пытаясь выдрать крыло. – И чаша на него не действует, когда он в таком состоянии! Любого прибьёт – и не задумается! Да к нему, когда он такой, разве что Чернокрыл…

Когда она спросила: «Где этот ваш Чернокрыл?!» – Гипнос вытаращился на неё в безмолвном ужасе. Пока направление рукой показывал – икал даже, кажется, но это было неважно, а важно – отчаянные, зовущие крики дочери, заходящийся в лихорадке мир вокруг, мечущиеся в болотах стигийские жильцы, перепуганные тени на раскачивающихся полях асфоделя…

Таната Железносердного боялись даже на Олимпе. Презирали – и боялись. Деметра боялась дружка своего зятя чуть ли не больше прочих. В другие времена она вряд ли выскочила бы на него с мрачно-удовлетворенным: «Так, тебя-то мне и надо».

– Пошёл к своему дружку!

Этот убийца слегка сдвинул брови. Ой, напугал тоже, хмырина мрачная.

– Или кто он там тебе? Царь? Любовник?! Да плевать, – крылья в руки и чтобы быстрее Гермеса туда!

– Что?!

На Олимпе бы на такое смотреть побоялись. Она стояла, уперев руки в бока – красная, с растрепавшимися пшеничными волосами, с непреклонностью на красивом лице. А перед ней замерло удивлённое олицетворение смерти со сложенными железными крыльями.

– Подземные что – все такие тупые?! Твой дружок не в себе. Ещё немного – и он обрушит своды мира нам на головы. У меня дочь рожает, мне некогда сидеть с этим бешеным! Твой царь – ты и сиди!

Кажется, понял всё-таки. Перешёл на быстрый шаг – с таким и крылья не нужны. Деметра мчалась следом, сдувая волосы с лица и проговаривая:

– Успокаивай его, ругай его, хочешь – врежь ему, но чтобы вот этого, – жест обозначил хаос, творившийся в мире, – больше не было, ясно?!

И с трудом удержалась, чтобы не подпихнуть его в спину, когда они уже влетали в коридор.

В покое, где, размётывая волосы по подушкам, корчилась дочь, не оказалось Илифии.

– Сбежала, – сквозь зубы пояснила Геката, которая в последние несколько часов перестала даже обворожительно шелестеть. – Не выдержала этого…

Кора вскрикнула хрипло, выгибаясь от боли дугой. Мир дрогнул было, но звуков обвалов или ещё каких катастроф не пришло. Вместо этого мрачно грохнуло за пределами гинекея – кажется, кем-то о стенку.

Танат был первым учителем Аида, – вспомнилось Деметре, пока она шла к дочери, пока вытирала той лоб и щёки прохладным отваром. Интересно, кто там кого учит сейчас.

– Начинается, – тихо выдохнула Геката, когда Кора выгнулась сильнее, вцепилась в мокрые простыни, как в последнюю опору, открыла рот в безмолвном крике…

Мир вокруг молчал, спокойный и сосредоточенный. От стен веяло не духотой Флегетона – ободряющей прохладой.

– Хорошо, девочка моя, хорошо, – приговаривала Деметра, гладя дочь по мокрым, спутавшимся волосам. – Видишь, утихло, всё хорошо…

А сама думала: хоть бы этот Железносердный удержал его, что ли. Если сорвётся, услышав ещё крики…

Когда комнату прорезал здоровый младенческий вопль, Деметра выдохнула так, будто рожала сама. Зашептала Коре, какая она молодчина, что у неё красивая доченька, вырастет – весь Олимп с ума посводит, ты только посмотри, и волосики рыжие, вся в мамочку…

Кора не слушала. Она повторяла что-то в полузабытьи, сначала беззвучно, потом Деметра наклонилась – услышала:

– Позови его… позови Аида.

Его не нужно было звать. Влетел сам, будто на пожар, спасибо еще – без двузубца. В лице – ни кровинки, на скуле – здоровая ссадина (Танат всё-таки решил не уговаривать, а врезать), в глазах – настороженность воина, который вступает на враждебные земли.

На слабую улыбку Персефоны он не ответил, тревожно вглядываясь в жену: жива? цела? что с ней тут делали?!

Когда Деметра подошла вплотную и сунула ему в руки поскрипывающий свёрток – он встал столбом, недоуменно глядя на две машущие из свёртка ручки.

– Вот, держи. Не урони только.

Обхватил ладонями, не сводя взгляда, полного удивления. Деметра с трудом удержалась, чтобы не прыснуть. Сверток с весело гукающей маленькой богиней в сильных руках подземного повелителя смотрелся нелепо. Сам Владыка смотрелся ещё нелепее – с растрёпанными волосами, взмокший (тоже рожал, что ли?), бледный, совсем юный с виду, да ещё эта ссадина и совершеннейший ступор, будто поймал взгляд Горгоны…

– Брат, – сказала Деметра, удивительно легко выговаривая это слово. – Ты стал отцом. У тебя красивая дочка. Радуйся, брат!

Он вскинул было на неё взгляд, услышав непривычное обращение, но тут же вернулся к личику дочери, к беззубой лукавой улыбке, к маленьким ручкам, норовящим ухватить отца за длинные волосы.

На вечно суровом лице медленно, по капле проступала улыбка.

Гестия говорила, он совсем другой, когда улыбается, – вспомнилось Деметре. Только вот я его раньше таким не видела. Что же с тобой было, невидимка? Во что ты влез, в какие игры играл, с кем вёл войны, почему поседел раньше братьев?

Гестия, жаль, что тебя тут нет, сестра. Полюбуйся: улыбается, как идиот. Сам не осознаёт, что у него с лицом. Геката воздухом поперхнулась, когда увидела (всеми тремя головами!), из комнаты исчезла, только чтобы на это не смотреть.

– У неё твои глаза, – тихо сказала Персефона с ложа. – Видишь?

Аид немного опомнился. Подошёл, опустился на ложе рядом с женой. Он старался удержать улыбку, но она упрямой приливной волной всё лезла и лезла на лицо – глупая, не владыческая, молодая.

– Да. Она похожа на тебя.

– Да.

Кора взяла его руку в свои ладони, поднесла к своим губам, нетерпеливо впитывая глазами эту улыбку – первую его улыбку, которую она видела.

– Ты рад, мой царь? Я угодила тебе?

Он передал дочь в её руки, сам наклонился и прижался губами к влажному лбу жены. Что-то прошептал, от чего Кора вся расцвела.

Деметра молча повернулась, скользнула за дверь – всё равно они её не видят и не слышат.

Ревности не было. Была почему-то усталость. Напиться бы из Леты, что ли? Глотнуть – и ненавидеть его как прежде…

Коридоры подземного дворца дышали желанной прохладой.

Возле входа в гинекей настороженной крылатой тенью торчал Железносердный. Под глазом у Таната неясно синел след владычьего кулака: Аид редко позволял себе врезать без ответа.

На Деметру бог смерти посмотрел подозрительно.

– Чего уставился, – буркнула она без всякого запала. – Иди уже пряди резать. У меня внучка родилась.

Проводила взглядом мелькнувшие черные перья и только тогда расхохоталась.

Внучка родилась и брат объявился. Пять веков был чужаком, а тут вдруг – ррраз! И брат, и зять… И внучка – вот это главное.

Геката ждала её при выходе у дворца, во главе толпы остальных подземных (Ламия, Эринии, Эмпуса, даже Харон с веслом наперевес, позади еще несколько сотен харь). С привычной, таинственно-ехидной усмешкой.

– Что скажет нам, подземным жильцам, Плодоносная?

– Войны окончены, – тихо проговорила Плодоносная, устремив взгляд куда-то в себя. – В подземный мир пришла великая радость. Радуйтесь!

И протянула пальцы, наполненные неожиданной силой, поднимая из земли мертвого мира благоуханные, весенние цветы – символ новой жизни.

«Радуйся, брат!» – безболезненно и весело отдалось в висках.

Враг мой (Геката)

– Ссора?

У любой из мормолик, любой из Эриний… вообще – у любой Геката спросила бы иначе. «Неужели Эрида-раздорница прокралась на ваше ложе?» И истекала бы таинственным туманом, травила бы едкой усмешечкой…

С этой ее подругой можно только прямо – иначе на коварство ответит коварством, и дружеская беседа превратится в сражение на ядовитых кинжалах упрека. Можно – только просто, иначе из-под твоих ног вырвутся неприметные плети плюща ответной язвительности.

Подползут, задушат.

Персефона передернула плечами. Вздернула нос, вызывающе осмотрела себя в зеркале.

– Да, ссора. У супругов бывают ссоры, знаешь? Можешь отправиться на Олимп и убедиться. Ему следует сказать спасибо за то, что я, наподобие Геры, не колочу посуду с воплями или не истребляю его смертных отпрысков…

– Потому что у него нет смертных отпрысков, – отметила Геката, скользя взглядом по обугленным стенам и дымящимся подушкам: уж она-то знала, как может полыхнуть царская ярость. – Может быть, не одному ему нужно быть благодарным…

– Да, конечно! Принимай его сторону! От всех подземных только и слышу: как я должна быть ему признательна. За похищение! За четыре месяца!

Если она поминает похищение – это плохо, понимает Геката. Только бы не до Минты…

– За Минту! За суды! За каждый день здесь… За все его… интриги, недомолвки, вечные игры непонятно за чьими спинами!

Персефона не кричит. Коротко выплевывает фразы (стрелы? дротики? метательные ножи?), и в глазах разгорается зеленое пламя. Тонкие пальцы судорожно сжимают черепаховый гребень, отделанный серебром. Щеки белеют, резче очерчиваются скулы: статуя, ударь – ушибешься…

Гекате хочется тяжело вздохнуть, но при царице – нельзя. Не говорить же владычице: «Ты старалась. Ты очень старалась. Старайся дальше, потому что в голосе у тебя все еще – отзвуки обиды ребенка: почему он уходит? почему ничего тебе не рассказывает, не посвящает в свои замыслы? почему не сидит возле тебя все четыре месяца, что ты здесь?»

– У Владыки много хлопот, – получается не мягко – насмешливо. Правое тело устало прикрывает глаза – можно… – Куда он отправился?

– Хочешь сходить за ним? – бьет насмешка в ответ. – Уговорить, привести назад во дворец? Я не знаю, где он, может, уже на поверхности, в этом своем шлеме. Знаешь, наверное, я заведу себе любовника. Этот Адонис очень красивый мальчик…

Владычица говорит еще что-то: об Афродите, о том, что раз красивый – почему нет? – о том, что сколько можно уже бесконечно дожидаться этого… Трехтелая не слышит. Трехтелая прикрывает глаза – все глаза – и душит, топит, втискивает обратно в грудь поднимающийся изнутри крик: «Дура! Дура! Что ты стоишь?! Что ты торчишь здесь, я тебя спрашиваю?! Беги же за ним, лети…»

Крик трепыхается и желает прорваться наружу, тогда Трехтелая баюкает его внутри, как капризного младенца. С переменчивой усмешкой нашептывает: ну, куда ты собрался? Это еще не сейчас, это еще никогда. Никогда-никогда…

– Я отправлюсь в свой дворец, моя владычица. Приготовлю успокаивающее питье. И попытаюсь увидеть в дыму своих гаданий – когда…

– … он вернется? Да какая разница – когда, – обиженное движение плечом. – Оставь меня, я хочу быть одна.

Трехтелая скользит прочь, вполне довольная своей ложью. Вдыхает яд болотных испарений Стигии – воздух родины. Прячет лицо под вуали – под вуалями не рассмотреть лжи.

Она не будет гадать на Владыку. Ни сегодня, ни в более удачный день.

Потому что когда она пытается – он уходит.

В разноцветных дымах трав. В глубине сотни зелий. В знаках костей, лепестков, в полетах птиц и шепотах перекрестков – бесконечно, год за годом, одно и то же…

Он уходит, шатаясь, сбрасывая с себя доспехи в разводах от ихора, и добредает до серебристого тополя над черной водой, и долго сидит там, шепча что-то, а потом оборачивается и смотрит, смотрит – и это взгляд того, кто вышел за грань, одному ему видимую грань, и нет слов, которые вернули бы его оттуда.

Он уходит, ступая с гордо поднятой головой, чтобы сесть на золотой престол, освобожденный заговорами недальновидных братьев, и побледневшие олимпийцы склоняют колени перед новым Владыкой.

Уходит незаметно, надев на себя шлем и бросая из пустоты таинственное: «Хочешь – исчезну?»

Уходит в славе, не двигаясь на деле никуда, просто сидя на троне, и его лицо становится отражением мира – холодное и коварное, с отблесками золота в черни глаз.

Геката меняет компоненты – чтобы увидеть: он опять уходит, только другим способом.

Иногда кажется – он смеется над ней, проклятый Кронид. Будто хочет противопоставить ее упрямому: «Никогда!» – собственный мотив: «Будет. Будет. Будет…»

Будет ли, враг мой?

* * *

– Да, – говорит Нюкта. И крепко стискивает посеревшие губы, глаза – ярче звезд и глубже Океана – темнеют от предвкушения. – Его нет во дворце. Наверное – он на Олимпе. Какая-то из Эриний сказала, что видела Гермеса. А мой Гипнос…

А твой Гипнос натворил дел, устало думает Геката. Усыпил Громовержца по просьбе Геры. Не ведая, что стоит за невинным: «Это сюрприз для мужа»

Славный сюрприз – запихнуть сонного мужа в Тартар, а на его престол посадить Посейдона! Геката цокает языком, размешивая пряный напиток в кратере. От Аполлона и Посейдона она ждала такого давно. От коровы-Геры – нет. И кто бы подумать мог…

Интересно: они сами представляли, на что шли, начиная этот заговор?! Когда продумывали: сперва убрать Зевса, а потом и Аида уж за компанию, а то мало ли что он сделает…

– Ход, – произносит Нюкта, вспоминая древнюю, еще времен Титаномахии игру. – Он ударит из невидимости. Уберет Посейдона вслед за Зевсом. Сам сядет на престол. Он не…

«…вернется». Мстительное предчувствие в голосе сгущается, переплавляется в злорадство. Нюкта знает: Гекате можно открываться без опаски, выплескивать бесконечную, истовую ненависть к чужаку-Владыке – не подземному, делающему не то и не так.

Геката молчит и исподтишка улыбается всеми тремя ртами. Геката полагает, что Гипнос вообще-то пошел в мать, а Великая Нюкта – не лучше олимпийских дур.

Геката хранит мысли при себе и не дает давешнему крику прорваться в воздух.

Трехтелая полагает, что Владыки могут уходить, сколько вздумается. Уходить, приходить, грызть друг другу глотки, меняться тронами.

А этот – нет. Этот обязан возвращаться.

Потому что иначе жизнь выцветет до прежнего мутно-серого варева Стигийских болот, потому что иначе – не станет того, что так долго держало ее.

Врага. Единственного, замечательного, самого лучшего, самого достойного, чудесного, свалившегося как бешеный Уран на голову…

Врага.

В конце концов – у каждого из нас свои смыслы.

* * *

Титанида Астерия любила звезды. Все ее разговоры были о мягком сиянии сотен небесных алмазов, о прогулках по бесконечному полю Урана, о чудесных созвездиях: опасном Скорпионе, рыкающем Льве…

О ночных птицах, о хрустальном звоне дождинок о небесный свод, о молодых юношах, которые призывно улыбаются в звездное небо.

Титанида Астерия любила полеты и крылья.

До дочери титаниде не было никакого дела. Ходили слухи – она как-то начала жаловаться на скуку, и Нюкта крикнула ей с колесницы: «Повидалась бы с дочкой, что ли!»

Астерия долго думала, о какой дочке речь. Говорят – даже вспомнила потом случайную ночь с подземным титаном Персом и плод этой ночи: странное дитя с тремя телами, переданное в руки отцу с гневным наставлением: «Тащи это чудище в подземный мир! А ты думаешь, где ей место?!»

Геката тоже любила звезды – все, что у нее осталось от матери. Прочее было ни от нее, ни от отца: змеистые черные косы, миндалевидные глаза, и кровавая улыбочка, и тайный, сладкий шепот, и тяга к таинственным, смутным дорогам, предсказаниям, гаданиям и снадобьям…

– Почему я такая? – спросила она однажды у Великой Нюкты. Спросила, играя в любимую игру: предвидение. Вот сейчас Великая таинственно усмехнется, наклонит голову. Шепнет: «А ты разве хочешь быть другой?»

– А ты разве хочешь быть другой?

– Почему я непохожа на отца или мать?

До чего это интересно: играть в «следующий ход». Что скажет собеседник? Что сделает? А потом обдавать превосходством – высокомерной улыбочкой, полной знания: «Я знала, что ты это скажешь…»

У Гекаты получалось играть в предвидение слишком хорошо.

– Потому что ты чудовище, милая.

Как все, кого воспитал подземный мир. Не родители: в подземном мире не жили семьями. Женились, рожали – и оставались одиночками. Не испытывали тяги друг к другу.

Все мы дети Эреба, – любила повторять Геката про себя, в задумчивости мешая очередное ядовитое варево (или даже два варева, все-таки три тела – очень удобно). Все мы… воспитаны вольным ночным миром, у которого слишком много своего разума и своей силы, чтобы он мог быть просто – миром. Единственным, что у нас есть – нашей вечной клеткой, закрытой от солнца и звезд плотными сводами, отгороженной безумным холодом и пустотой.

Средний мир отторгал. Упорно выбрасывал из себя – те, кто пытался туда уйти, приползали обратно. Со жгучей завистью рассказывали: там травы! Птицы поют! Пляски, нимфы, титаны… да, там титаны, там воцарился Крон, там Золотой Век, там прозвучало пророчество: свергнет сын…

Геката презрительно усмехалась в ответ. Разливала горечь по невидимым пузырькам, прятала зависть в дальние шкатулки бездонных кладовых самой себя (чего интересного – быть цельной? Лучше – если внутри клетушки-подвалы-кладовые, и можно достать что угодно из резных, плотно прикрытых шкатулок).

– Верхний мир хорош, чтобы прогуливаться туда время от времени, – шептала она подружкам-мормоликам.– Мы – плоть от плоти подземного мира, нам ли мечтать о жизни под властью Крона? Здесь, только здесь у нас есть то, чего лишены они – свобода…

Безграничная свобода узника в клетке. От судьбы – у чудовищ не бывает судьбы, только – предназначение. От царей: те, кто смел сесть на трон подземного мира, сходили с ума, бросались в Тартар, не в силах совладать с вотчиной.

От самих себя, от любых законов, от чувств…

Иногда от этой свободы тошнило. Казалось: толкнись ногами – унесет, растворит, завертит в бескрайней пустоте, похоронит в этом сплошном сборище одиночек. Наверное, все подземные чувствовали нечто подобное: они наперебой изобретали способы удержаться.

Пили кровь – теплую, из среднего мира, которая согревала по-настоящему, не то, что вяло полыхающий Флегетон. Устраивали оргии и гулянки, все равно оставаясь одиночками. Обзаводились свитой – Геката, пораздумав, пристроила в свою, кроме мормолик, еще и крылатых волков, но все оставались чужими всем, даже когда мормолики чесали волков за ушами.

Мир брал за свободу дорого: выжимал и вытягивал любые крохи жизни. Семьи получались пустыми, дети – детьми мира, а не родителей, смех – наигранным.

Геката ворожила на травах, вслушиваясь в их шепот, одергивая себя: не уйти в него до конца. Составляла опасные снадобья на крови: они позволяли унять холод. Снадобья прогоняли мысль: рано или поздно – все они сделаются частью этого мира, не более живые, чем тени на асфоделевых полянах…

Правое тело шептало: предвидение верное. Левое хихикало: у него был сволочной характер.

А по ночам приходили шепотки мира, неясные голоса. Вопросы без ответов. Ответы без вопросов.

– Почему мне так холодно?

– Ты – чудовище, милая…

– Почему мне не помогают мои снадобья?

– Потому что это не снадобьями исцеляется, милая.

– Чем же можно это исцелить?

– Полюби. Или заведи себе друга. Видишь, все просто.

– Нет. Все сложно. Я чудовище, у нас не может быть любви или друзей.

– Ну тогда – заведи себе врага, милая…

* * *

Легко сказать: заведи врага. Подземные не враждовали. Сцеплялись, со стылым бешенством полосовали друг друга когтями и клыками. Потом вместе напивались. Вместе шли к Гекате за снадобьями, уже по пути забывали – из-за чего была ссора…

Враг должен быть достойным.

Геката подбирала тщательно, прикидывала так и этак: Эрида – слишком тупа, Немезида – недостаточно коварна, Мом – слишком шут, из него не получится серьезного, хорошего врага… А на поверхности появились Крониды, готовилась война, и там тоже вряд ли можно было кого-то отыскать.

Ата-Обман ушла на поверхность – поиграть, наверное, надолго, Лисса ошивалась там же, избывая одиночество в служении Кронидам…

Белокрылый Гипнос, сын Нюкты, не умел враждовать вовсе: он отчаянно цеплялся за свою белокрылость: «Да! Я вот, похож на бога! Все видали мою морду прекрасную?! Вот, а еще я дружелюбен, знаете, как?!»

Пожалуй, оставался только Убийца. Холодный и острый, как его клинок. Те, кто не давал себе приглядываться, говорили: железносердный, бесчувственный. Геката смотрела глубже.

Знала: гордец, отчаянно мучимый собственным предназначением, не спускающий ни единого выпада, мстительный мечник – может стать прекрасным врагом, почему нет?

Если бы бог смерти не нашел для себя собственного, невозможного решения.

– До меня дошли слухи… Осса-Молва решительно стоуста! До меня дошли слухи, что в твоем дворце гостил Кронид, о великая!

Нюкта нежилась в складках своего покрывала. Темная ткань отливала влажным, водным блеском, искрилась в свете факелов.

– Я рада твоему посещению, Геката… Да, этот мальчик, старший сын Крона… приходил просить совета.

Об этом Трехтелая знала – и знала, в чьем сопровождении пришел Кронид, и недоумевала: какая сила заставила бога смерти отказаться от вечного одиночества и провести чужака в Эреб? С каких пор олимпийцы хотят заигрывать с подземными? До того, чтобы направляться в гости к Нюкте?

– Кажется, он дружен с твоими сыновьями?

Пальцы Нюкты сжались, запутались в темной ткани.

– Только с одним.

Мом-пролаза успел услышать невозможное: Кроненыш предлагал Убийце побрататься. Говорил – Танат отказался. Прибавлял: а вот Гипнос бы совсем не против, только вот Кроненыш на него плевать хотел – на Гипноса.

– Вязать себя дружбой с чудовищем? – она давно забыла, куда упрятала способность искренне веселиться (давно не заглядывала в тот свой внутренний подвал). Но теперь усмешка выходила почти искренней. – Что он представляет из себя – этот сын Крона? В песнях о нем не слышно…

– В песнях вечно поют о тех, кто на виду. Мальчик сказал, что наш мир – интересное место. Спрашивал – чья воля его создала…

Услышал мир? Услышал мир, впервые в него спустившись?! Сын Крона и Звездоглазой Реи, пришедший с поверхности?!

– Он – тоже чудовище? – невпопад спросила Геката. Нюкта задумчиво качнула головой.

– Любимчик, – шепнула непонятно, потом поправилась: – Бог. Просто мальчик привык к темноте за время своего заточения. Очень, очень привык к темноте…

Ход, подумала Геката, прикрывая глаза двух тел. Ты многое ставишь на этого Кронида, о великая. Ты готовишь ему что-то, о великая. Ты дала ему совет не бесплатно – так в какую же игру ты собираешься с ним сыграть?!

– Посмотри на него поближе, – доброжелательно сказала Нюкта, – ты поймешь.

* * *

Юноша шел в Тартар.

Это было видно по лицу, по сжатым в ниточку губам, по глазам, в которых вставало мрачное предназначение.

Казалось, страх бежит впереди юноши, опасаясь с ним соприкоснуться хоть краешком плаща. Закрывая голову, как от внезапной грозы.

Юноша шел в Тартар – размеренно, целенаправленно, все ускоряя шаг, и драный хламис спадал с его плеч, ремешок на левой крепиде перетёрся, волосы, перехваченные обручем, текли на плечи.

Геката, попавшаяся ему на дороге случайно, отошла в сторону. Взглянула в лицо, порезала взгляд о скулы, ушибла о твердо сжатые губы, обожгла – о глаза. Потом долго смотрела вслед – пока он спешил к Тартарской пасти, как к возлюбленной в объятия. Смотрела, как опасливо ложится дорога под ноги юнца-чужака, как трепетно несет его к Великой Пасти, навстречу предназначению. Смотрела, как вырастает за плечами у юнца призрак величия и непреклонности, и понимала: вот и всё.

Всё.

– Я хочу сражаться на стороне Кронидов, – сказала она вечером того же дня Стикс. Эреб гудел: освобождение Циклопов из Тартара наделало шума. Геката отмахнулась от новостей, от возбужденного Гипноса: «А я говорил, парнишка еще не такое может!», от собственной взбудораженной свиты. Скользнула во дворец Ужасной, прошла между серебра столбов в комнату, полную мягко напевающих что-то вод.