Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 199 (всего у книги 344 страниц)

ЭПИЛОГ

Мир дробится на пену из острых колючих стекляшек,

Мир сплетется в дерюгу и ляжет на плечи, как хлена.

Я вовне выхожу, растворяясь в туманах и пашнях,

И неважно, что здесь не рожать Гее тёплого хлеба.

Анастасия Порсева

Бог не может стать смертным, спасая кого-то, – падает тяжкая истина. А после – умереть и снова стать богом.

Так не бывает. Это неправильно.

Истины говорят чуть ворчливым, знакомым голосом – только вот опасаются звучать из-за плеч.

Да, – киваю я истине вновь и вновь, как старой знакомой. Наверное, не бывает. Этого не было записано в свитке Ананки.

Она не могла себе этого представить.

И потому умерла.

Бог не может принести себя в жертву, – не унимается истина. Это невозможно.

Ага, – старательно подтверждаю я, – кто в такое поверит, правда?

Судьба не могла поверить в эти строки.

И потому погибла.

Боги, – фырчит истина, не унимаясь, – боги не могут… не могут любить так. Чтобы за кого-то… ради чего-то… Они сражаются ради силы, славы, власти. И потому не сражаются насмерть.

Точно, – соглашаюсь я снова и снова. – Конечно, не могут.

Ананка-Неотвратимость не могла себе этого вообразить – и потому мертва.

Точно так же, как вы, истины.

Почему же это мы мертвые, – возмущаются истины и пытаются встать на цыпочки – чтобы звучать из теней, из воздуха, из снов. Слышишь?! Почему мы – мертвые?!

– Потому что здесь другая эпоха.

Истины стыдливо ойкают. Оглядываются по сторонам, бормоча: «А что, уже новая началась? А когда же это она успела…» И уносятся подальше – из снов, из теней, из воздуха.

Остается одна – в воде.

С лицом, похожим на моё – черные волосы с серебринкой текут на плечи, острота скул… пустота взгляда.

– У тебя всё началось правильно, – говорит эта пустота. – Ну и чем закончилось?

– У тебя всё началось неправильно, – гляжу в ответ я. – А закончилось ли вообще?

Скажи мне, моя черноглазая истина-двойник – что есть правильно, а что – нет? Правильно – это… лучше? Для кого? Для богов? Для Ананки?! Для мира?

Неправильно – это… невозможно? Не прописано? Не предсказано?

И не получается ли так, что и ты принял похожее решение в своем «неправильно» – и тоже убил…?

И не выходит ли так, что наши «правильно» и «неправильно» сливаются в единственный путь, прямой как стрела или меч смерти?

А если так – разве могло быть иначе?!

– Ты убил её, – сказала мать-Гея.

Хитон на ней был зелёным – будто весенняя трава. Вынырнула вот из искореженной плоти Флегр – взошла зачем-то. Наверное, весну учуяла.

Только вот лицо старушечье, губы дрожат…

– Да, – сказал я.

Больше не будет битв, – сказал я. Хватит великих схваток, ударов в спину и роковых пророчеств. Твоим сыновьям не нужно быть в Тартаре или умирать. Твоим внукам – тоже.

Мы победили, но быть не только нам. Быть – и всем остальным, и всему остальному.

Таков новый закон той, которая нынче правит на небесах вместо Ананки.

Густая коричневатость распаханной нивы в ее глазах дрогнула – и медленно, несмело проросла весенней зеленой порослью.

– Когда я выплавляла Серп из себя, – тихо заговорила она, подходя, – я надеялась. Надеялась, что он…

Надеялась, значит. Неудивительно, что удар Серпа был смертелен для Ананки: в него было вложено то, что для нее – яд.

И понятно, почему это оружие обернулось щербатой усмешкой небытия: отчаянная, неподкрепленная ничем надежда… безумная и обращающая в прах.

Гиганты топтались на месте растерянно. Оставшиеся в живых – около половины. Отдувались, складывали крылья, беспокойно поглядывали на нас – меня и Гею. Кое-кто уже получил стрелу от Геры, а с ней и подарочек – смертность.

Правда, у Геры таких подарков осталось – завались. Попроси, ладонь протяни – одарит с удовольствием: не промахнется. Хочешь – в глаз, а хочешь – в глотку. Бывшая царица Олимпа стала смертной, а стрелять не разучилась – вон как целится, вся настороже.

А захотите еще подарочков – новый царь морской вам с удовольствием сбренчит на своей новой кифаре – кифаре волн. Афина и Арес от себя добавят мечом и дротиком, Стикс – копьём, Танат огоньку обеспечит… крыльями, или факелом, или как пожелаете. Что?! Неужто не по нраву подарочки от родственников?

Да вот, видно, совсем не по нраву. Мнутся Гиганты. Крутят в пальцах палицы и дубинки. Крыльями шебуршат, когтищами скребут задумчиво. На маму-Землю поглядывают. Не погибель земная – стадо телят на Флегрейском саду столпилось. Посматривают исподлобья: «Мам-м-м-м…» Сейчас жаловаться начнут: мол, мы тут… чтобы плесень, значит, того… а они на нас как налетели, бешеные. Плесень разве так делает?! Во, глянь, сколько побили, братьям уже не подняться, да и нам, кажись, наваляют сейчас.

И взгляд – в сторону Ареса почему-то. Тот уж очень многозначительно дротиком покачивает. Будто так и хочет сказать – ага, наваляю, еще и как.

Выжженное, страшное пепелище Флегр. Две армии напротив друг друга – какие там армии! Горстка… и горстка. То ли состязание, то ли скандал семейный.

В центре – бабушка и внук, друг друга глазами едят. Да еще бабулин сын рядом разлёгся – трепещет змеиными кольцами, бессмысленно пытается подняться, спрашивает сипло:

– Так… что теперь?

Хороший лучник этот Алкионей. Оперенной стрелой вопроса – с первого раза в цель.

– Да, – сказала Гея тихо. – Что теперь, пастушок?

Я пожал плечами. Жаль, козы вот нет – чтобы нервно бодала под колено.

– Может, яблочками меня угостишь?

Тут только она обвела взглядом черную пустошь – выжженную и искореженную, без конца и без края…

Сад мести, памятник безумию.

Заморгала смешно – будто опомнилась: точно же, сад… без яблок! Что такое?!

Распахнула объятия обожженной земле – и через нее рванулись сочные травы. Покрыли собой проплешины от кострищ и пятна крови, обвили тела погибших Гигантов – с материнской лаской завернули в дорогую, расшитую цветами ткань. Потом остервенелыми рядами копейщиков проклюнулись деревья – выскочили на поверхность, разбросали руки-ветви в ответном объятии, распушились листвой, отяжелели плодами: гранаты, сливы, груши – все одновременно.

Забарабанили яблоки, посыпались в траву – слишком зрелые, осень, время жать…

– Садись, пастушок, – выдохнула мать-Гея, устало приминая душистые травы. – Поговорим.

Выглядела она смущённой и неуверенной. Будто готовилась к другому – к ярости или к радости победы, к вымученным, выпестованным словами: «Ты думал когда-нибудь, как это больно? Видеть их в заточении? Ничем не помочь? А люди… вгрызаются плугами… рожают… они рожают, а я теряю своих детей».

– Ты должен мне, пастушок, – сказала вслух.

Я неспешно уселся в траву (вот же, гудят мышцы). Ноги вытянул, отыскал в траве сочное яблочко, откусил, кивнул – должен.

– Мой сын, Офиотавр…

– Его погубил Мом.

– Но ты все равно должен мне.

– Да.

Что толку спорить. Конечно, должен, мать-Рея. Я сверг твоего сына – своего отца. Заключил других твоих сыновей в Тартар.

– У тебя хорошие дети, Кронид, – она смотрела, прищурившись, туда, где плечу к плечом стояли Афина и Арес, а поодаль – Ификл.

Хорошее яблоко, сочное, кисло-сладкое, так соком и течет. Удобно взглядом над таким яблоком разные вещи договаривать. Например такую: да, у меня хорошие дети. И если кто-нибудь, когда-нибудь попробует их тронуть…

Гигантомахия тебе пирушкой покажется, мать-Гея.

– У тебя хорошие правнуки, – тихо поправил я, и ее взгляд потеплел еще. Встряхнулась, даже помолодела – перестала напоминать с виду траурную, иссохшую пустошь. Рукой замахала: точно же, правнуки, а она и не познакомилась… А идите сюда, детки, идите… это же там Афина? Сразу видно – кровь Метиды, строгая какая. Арес ну весь в дедушку, в Крона, ты же знаешь? А это кто, морской, что ли? Ах да, это ж от нереиды той, тополь еще… как-то не в породу совсем, ну, может, Герочка это поправит, да, Герочка?

И улыбается, и щебечет, как любимая бабушка – внучки вокруг собрались! Гера от недоумения аж лук подальше спрятала – ну его… тем более, что Мать-Земля вовсю болтает о том, что «ах, это же ты как смертная, а я думаю… ну, яблочки для молодости – это легко, это я вам подарок потом к свадьбе, или свадьба была уже?»

Гелиос сверху чуть ли из колесницы не вываливается: намеревался, понимаешь, всем рассказывать о великой битве, а тут семейные посиделки какие-то. Вон, Алкионей настороженно подполз поближе, остальные Гиганты потихоньку шеи вытягивать стали: чего творится-то? А старушка с молодо зазеленевшими глазами только рукой на них машет: цыц, необузданные!

И смотрит – остро и пристально, ничуть не легкомысленно, попутно ухитряясь расспрашивать Афину – как у них там с Аресом, наследники-то скоро (Афина идёт красными пятнами, Арес ухмыляется одобрительно)? И в глазах у старушки – все тот же вопрос: «А что теперь-то, Кронид?!»

«Теперь всё иначе, – гляжу я в ответ. – Не знаю, правильно ли у меня началось, но теперь – все просто иначе. Там, наверху – теперь Элпис-Надежда (получилось, не ошибся с именем). И больше нет неотвратимости. Каждый волен жить так, как желает. Торить свою дорогу. Вить свою нить. Волен… надеяться».

«Так на что надеяться мне? – пронизывает зеленый взгляд, и у меня холодеют пальцы, потому что у той… глаза тоже были зелеными. – Скажи мне, внук, – на что мне теперь надеяться?»

«На весну».

Надейся на нее, мать-Гея, я теперь знаю – она не подводит.

Мне больно от этого знания, но тебя оно сделает счастливым.

– А мои дети?

– Да я вот даже не знаю. Хотел всё бабушку попросить: поговори ты со своими детьми. Если ты найдешь им место – где жить… Если они не будут враждовать с нами…

– Ты освободишь их? Из Тартара?!

– Да.

Кроме тех, кто никогда не сможет оттуда выйти: Гекатонхейров, для которых Тартар – дом родной… и моего отца.

Теперь на нас глазели уже все: Гиганты, моя родня… Гестия вот вцепилась в мужа – и тоже смотрит. Пораженно – от услышанного.

Когда взгляды успели обрасти шелухой слов?

Неважно, пусть слушают.

– Но ты ведь не так прост, пастушок, – усмехается Гея. – Ты совсем непрост… чего ты хочешь взамен от меня и моих детей?

– Клятву водами Стикса. Никогда не посягать на любой из тронов. Никогда не замышлять вражды по отношению к земле, небу или подземному миру – и их обитателям.

Войны закончились, Мать-Земля. Хватит. Мы найдем нужную шелуху слов – так, чтобы случайные междоусобицы или ссоры не закончились купанием в Стиксе. Мы – найдем. Но мне нужна эта клятва. Стикс взыскивает надежно, уж мне ли не знать.

Вон, кивает, покачивая копьем – взыщу так взыщу!

– Кому же они принесут эту клятву? Тебе?

– Нет. Правителю Олимпа.

Бабушка даже ладошками всплеснула – ай, хорошо выдумал! А теперь самую малость: а ну-ка, кто у нас в правителях Олимпа?

Даже яблоко на ладонь взяла – налитое золотым соком. Можно хоть сейчас по кожуре, как по золоту, вырезать «Достойнейший» – и награждать нового царя.

Эй, никому не хочется на олимпийский трон, случайно?

Нет, – мотает головой Ифит. Спасибочки, мы там уже сидели. Вот море – это, конечно… И из-под пальцев – счастливая музыка волн. Бледная Гера прижимается к плечу мужа – то ли смертная, то ли уже нет… не понять. Качает головой – Ифит уже один раз отказался, ему не бывать на Олимпе. Но ты прав, там сядет царь.

Клименид, конечно, кому еще садиться.

Яблочко – золотистое, соком брызнет! – летит-летит в воздух. Мелькает игриво, сияет бочком. Валится в руки второму Климениду – Арес схватывает мгновенно, жестом бывалого воина, вертит в пальцах…

– Нет.

Будто не яблоко – горящую головню перекидываем. Не олимпийский золотой трон делим – хлам ненужный: бери кто хочет! Гиганты уже все затылки исчесали, Танат усмехается (одобрительно, что ли?), Алкионей отодвинулся подальше – ну их, этих бешеных, еще заразят. А Арес поднимает глаза – черные, лукавые. Повторяет спокойно:

– Нет. Если уж там, над Олимпом, нынче Надежда – на Олимпе не может править Война. Править должна Мудрость.

…и яблочко бережно перекатывается в руки Афины. Которая смотрит на него с недоумением… воспоминанием, будто такое же недавно в руках держала. Изумленно вскидывает серые глаза на Ареса – мол, ты что тут такое удумал?!

– Бери, – говорит взбалмошный мальчишка, но улыбка у него – зрелая и умудренная. Улыбка странника и философа. Знакомая. – Бери и правь мудро… царица моя.

Ласковым мотыльком вспархивает смех матери-Геи.

– Вот сразу видно – весь в отца! Такое придумать!

– Женщина на троне, – цедит сквозь зубы остроскулый Алкионей. – Тоже… выдумал. Думаете, ваша плес… – тут он ловит мой прищур и выдавливает: – Эти… боги ваши… сатиры… кентавры… с таким согласятся?

Арес слегка подкидывает дротик – и ясные блики пляшут на адамантиевом наконечнике. Ухмыляется с предвкушением.

– Кто не согласится? Кто-то не согласится? Ну, хотел бы я таких увидеть, да…

И брови вскидывает с невиннейшим видом – ну, что? Разве я не хорошо придумал? На троне – Клименид. Правда, об этом никто особенно не знает, так разве что дурак не догадается. Афина еще и дочь Метиды Разумной.

А если вдруг кто сунется – возле трона, перед троном, за троном… словом, там, где нужно – тоже будет стоять Клименид. Советник (хотя какие там советы, Мудрой-то), со-правитель… полководец. И щит, потому что именно в щитах так нуждаются правители –правда, царица моя?!

Афине на такое и сказать нечего. Мудрость в кои-то веки онемела. Катает яблоко по ладони, вопрошает взглядом – эй, кто не согласен? Давайте… скажите что-нибудь.

Мудрое.

Вот ты, например, бывшая царица Олимпа, Гера… нет? Киваешь головой, хотя это твой сын уступает мне трон? Тогда твой муж, морской правитель… опять нет? И он одобряет, хотя трон по праву – его?

Ну тогда вот подземные. Гестия… что, и тут ободряющая улыбка? А хотя это же Гестия, и правда. Может, хоть ее супруг что-нибудь хмыкнет – мол, бездарно деретесь, олимпийцы…

Нет?!

Танат Железносердный жмет плечами, за которыми гаснут пламенеющие крылья. Делает короткий жест – ничего, мол. Деретесь как раз неплохо. Хоть кто-то на Олимпе нормальный будет.

Тогда дочь глядит на меня – взглядом двенадцатилетней девочки, которую встретил однажды у дворца Метиды. Серьезные серые глаза. Непокорная прядь на лбу расплясалась. «Что ты скажешь мне, Литос?»

– Не промахивайся, Мудрая.

Махнул рукой, поднялся с осенней травы. Глубоко вдохнул посвежевший воздух, подумал даже – улыбнуться, что ли, дочери, раз уж ей править, раз уж так все хорошо закончилось…

Не смог.

И не закончилось.

В глазах остальных – даже у Таната и Геры – так и мелькают отзвуки вопросов. Мать-Гея задумчиво катает наливное яблочко в пальцах, решая: сказать? Не сказать?

Нужно ли швырять мне в лицо то, что уже швырнули Мойры?

– Ты убил Ананку, Кронид.

Молчание. Только Афина поправила тихо: «Мы убили».

– И не сел на ее место. Возвел на трон ее сестру Элпис, как хотел мой муж…

– Да, – сказал я.

Мать-Земля бросила взгляд исподлобья, будто проверяла: можно ли мальчика огорчить? Не заплачет?

– Кронид, ты убил свой век. Всё ваше поколение… всё, что есть… не только боги – и титаны, нимфы, кентавры… Ананка родила из себя самой то, что продолжало её: Путь, Жребий и Неотвратимость. Трех мойр, которые воплощали дорогу, которую проходит каждый. Элпис-Надежда родит иное. Иную веру. Иной миропорядок. Может быть – истребив при этом старый. И теперь даже мой сын Крон не сказал бы – сколько у вас впереди есть времени…

– Да, – сказал я.

– Разве тебе не страшно?

– Я был смертным. У каждого из них гораздо меньше времени, чем есть у нас даже и теперь. И от этого их жизнь только обретает большую цену.

– Наскучила вечность?

Она спрашивала – насмешливым, треснутым голосом, но в глазах жила тревога – и та, что уже поселилась в небесах вместо Ананки-Судьбы.

– Крон был бессмертен. И Ананка тоже. Вечности нет ни для чего и ни для кого, потому что рано или поздно вслед за тобой придет следующий. Иное поколение. Иное царство. Иная вера. В этом Ананка была права – умирая, мы порождаем новое. Кто знает, может, смысл в том, чтобы это новое было лучше нас?

Лучше? – спросила она глазами. Лучше, – кивнул я, указывая на ее младших сыновей – заляпанных собственной кровью, оскаливших клыки, шипящих драконьими головами. Я был смертным, Гея. Я видел, насколько жесток мир, которому теперь придется умереть.

Я соврал бы, если бы я сказал – не жалею, что убил его.

Но то, что родится и возмужает там, в небе, обязано быть лучше.

Потому что его породит Надежда.

– И куда направишься? – спросила мать-Земля. – На Олимп? Или в изгнание?

– Туда, где ее нет.

У мертвых совсем нет надежды – даже если они попадают в Элизиум. Так уж устроила дела в этом мире Ананка.

– Пока что, – пробормотала Гея, – пока что нет, Кронид. Надежда проникает повсюду. Придет час – спустится и к тебе. Чтобы обрушить своды царства, которые никогда ее не видели.

– Значит, подожду.

Начну прямо сейчас – Стикс вон уже растворилась, направилась в подземный мир. И мне пора.

– Пастушок, – окликнула Хтония. Долго всматривалась в лицо, потом спросила тихо: – Неужели ты правда надеешься, что то, другое… что придет вслед за нами… что оно будет лучше? Добрее? Милосерднее?!

– Не надеюсь, – сказал я, отворачиваясь. – Верю.

Вера, как известно, штука упрямая – попробуй еще, убей…

Больше меня не окликали, но взгляды я чувствовал спиной.

Наверное, так глядят на безумцев. Или на спасителей.

И на убийц.

* * *

Боги всегда рады принести что-нибудь в жертву. Смертных. Титанов. Новое племя. Других богов.

Приносил ли кто-нибудь в жертву – собственную эпоху?!

И если приносил – что чувствовал после этого?

Я вот ничего. Совсем ничего. Возвращаюсь туда, откуда никогда не уходил – но мне все равно придется туда вернуться…

Спокойным, медленным, размеренным шагом. И с каждым шагом в глухую даль отходит Олимп, получивший самую справедливую из правительниц. И Морской Мир, получивший горячий семейный очаг. Отходят даже – пламя и смерть, которые скоро воцарятся в цветущем Элизиуме.

Остаюсь я. Да еще эпоха – будто гадина с переломанным, перемолотым хребтом.

Смотрит на меня – глазами Гелиоса с неба, морских и речных божеств, глазами ветров…

– Ты убил меня, – шепчет, издыхая. – Я держалась на оси Ананки, и вот ты убил меня. Мальчик… что ты натворил…

Призраки эпохи бродят вокруг меня. Тянут руки. Сестры. Братья. Подземные чудовища. Титаны. Все – без разбора. Обращенные в тени.

Ты была жестока, – хочется мне сказать, но это отдает полынной горечью оправданий. А меня прозвали Милосердным. Ты была несправедлива. А меня прозвали Справедливым.

Наверное, все тираны и безумцы, желающие сломать свой век, рассуждают так. Считают его – самым несправедливым, самым темным, самым-самым…

И если ломают – швыряют в темную бездну неизвестности.

– Я подарила тебе трон, – стонет раненая эпоха. – Подарила правление. Подарила детей… жену… брата… любовь. Я подарила тебе так бесконечно много, а ты…

– У скольких ты отняла? Детей. Жену. Брата. Любовь. У скольких забрала бесконечно много и не дала взамен даже надежды?

Эпоха хныкает под ногами. Опасливо выглядывает из-за деревьев – ликами дриад, и поглядывает через овец Нефелы. В ручьях булькает. Везде – одно:

– Я не хочу умирать…

– Иногда приходится, – говорю я. – Особенно когда приносишь себя в жертву ради других.

– Ради… другой? – и в голосе умирающей эпохи богов и титанов я слышу – женскую ревность. – А кто тебе сказал, невидимка, что в этой новой эпохе будет время для вас?

Они идут рядом со мной – караваны призраков прошлого. Истаивающие храмы. Разбитые алтари и обомшелые статуи, которые видели славные жертвоприношения. Мимо пускаются в путь корабли – покидая родину. Отплывают… может, в Айгюптос, может, куда-то еще.

И мои подарки от эпохи. Мои дети. Сестры. Братья… они идут рядом со мною. Истаивая на ходу, взглядывая на прощание с укоризной.

Призраки будущего.

– В песнях, – говорю им я, но это их не утешает – вас воскресят в песнях.

Призраки будущего качают головами. Не желают слушать – они слишком хорошо знают, как лживы земные аэды и как мало они поют об истинно важном.

– Ты хотел пожертвовать собой, Аид, – шепчет эпоха, пока еще лежащая под ногами, но уже такая хрупкая. – Но на самом деле ты пожертвовал всем. Всем вокруг… ради какого будущего?

Мы увидим это, – хочется мне сказать. Мы увидим. Рано или поздно…

Рано или поздно.

– Но теперь, – что осталось тебе самому, Кронид? – не унимается насмешница-эпоха. – Сидеть в подземном мире? Ждать?!

– Надеяться.

Только это теперь и осталось – когда иду к серому ущелью Тэнара, где блеклые, томные лучи опасливо припадают к серым камням. Только это мне останется, когда сойду по узкой тропинке, предназначенной для теней. Мимо черного озера Амксант, возникшего в незапамятные времена – и вниз, через извивы Стикса, к огненным потокам Флегетона, к теперь уже моему дворцу…

Саднит обожженные Серпом Судьбы пальцы – странно, когда сжимал рукоять – не чувствовал. Левая ладонь стала алой – то ли ожог, то ли рука навсегда в крови… хотя разве у Ананки она была – того же цвета, что и у смертных?!

Потер ладонь на ходу о хитон – не оттирается. Алое, багряное… Метка. Знак Убийцы Судьбы, клеймо – на добрую память. Подумалось – может, дойти до Амксанта, черного озера, омыть руку в ледяных водах, потом сесть, смотреть в воду до бесконечности, чертить мысленно по песку линию своих воспоминаний…

Глупость, конечно. От такого убийства нельзя омыться ни в каких водах. От такого не очищает ничто. Незачем останавливаться у озера.

Значит, только вниз.

Сесть наконец на трон признавшего меня мира. Кивнуть Гипносу, новую свиту набрать. Объявить титанам в Тартаре это, насчет нерушимой клятвы. Поговорить с Гекатой – может, чем поможет Гере с этой ее внезапной смертностью. Может, потом навестить Таната и Гестию в их цветущем Элизиуме, где все будет напоминать о ней…

Не подниматься на поверхность – убийцам эпох не положено. Таким чудовищам дано – только вечное заточение.

Да еще вечная зима. Нет, весна, конечно, когда-нибудь спустится – только это будет нескоро.

Мелькнула водная гладь – Амсанкт. Черта приграничья, чернь и холод – перед входом.

Нет, не так.

Чернь, холод и что-то алое, что падает в него – неторопливо, один лепесток за другим.

Лепестки летят, украшают черную воду – будто ткут ей свадебный убор. Взвиваются в небо, которому всегда не хватает солнца на этой тропе.

Оседают, будто весенний снег в медных волосах, на зеленом хитоне той, которая в задумчивости сидит на берегу, глядясь в черные воды и пальцем выводя какую-то линию.

Нет.

Коварная Надежда ударила – наотмашь в сердце, отняла дыхание. И я молчал – перебарывая желание заговорить. Смотрел – борясь с желанием подойти и коснуться.

Не мог ни верить, не надеяться.

Потому что знал – кто пришел в ее теле.

И не хотел ее видеть.

«Уходи», – почти сложились губы.

Она обернулась – и танец у горы Парнас, и гранатовый поцелуй, и ее улыбка в доме смертного – обрушились на меня тяжелее неба.

– Радуйся, Ананка моя, – сказала, улыбаясь.

Распрямилась, отбрасывая медные локоны, тихо подошла, чтобы коснуться щеки.

Это было больнее – чем Серпом Крона.

– Это не ты…

Что мне сказать? Радуйся, Элпис-Надежда, не хочешь ли у меня теперь за плечами обосноваться?!

– Радуйся… – замерзли губы, не в силах выговорить чужое имя. В зелени глаз таилась – пещера, где мы впервые встретились, и ее истошный плач над смертным мужем, и годы ожиданий, но это ничего, это совсем ничего, за зимой всегда приходит весна…

– Ты хочешь мальчика или девочку? – прошептала она, когда я начал стискивать ее в объятиях. – Как думаешь – у нас еще есть время, чтобы воспитать детей, теперь, когда…

Из-за плеч у нее… нет, просто отовсюду – звенел смех.

Ласковый, теплый.

«Вы думали – я как сестра, – звенел он. – Думали – я всегда отбираю что-то, если что-то дарю… Нет, любимчик… любимица… Неужели вы считали – я буду сидеть в этом холодном чертоге и вращать какую-то ось. Радуйтесь, я ухожу. Чтобы быть всегда и со всеми. В огнях. В песнях. Со всеми вами. До самого конца.

Ибо бывает так, что мир можно преобразить, лишь отдав себя ему до конца. Ты рассказал мне это. И я теперь всегда буду рядом…».

Персефона шептала что-то мне в плечо – о матери, о царстве, о том, что она бы мне дочку родила, а то сыновей пока больше… Но я молчал.

Смутно понимая, что слышу эту – которая теперь везде – в последний раз так.

«Но ты придешь?» – спросил я ее.

«Вместе с иной верой, – откликнулось эхо издалека. – Когда бог вновь станет смертным. А смертный – богом. Я приду с новой эпохой…»

«И она будет лучше? Милосерднее?!»

«Я надеюсь на это…»

– Пойдем… домой? – шепнула весна в моих объятиях.

Я кивнул: пойдем. И поторопимся, а то кто там знает – сколько у нас теперь времени.

Мельком взглянул на свое отражение в озере – кажется, поймал, уходя, завистливый взгляд.

«У тебя всё не так начиналось, – сказал я ответным взглядом. – Надеюсь, у тебя хотя бы кончилось всё как следует».

У меня вот началось правильно. И правильно кончилось.

Вот все и кончилось.

Ветер воцарившейся повсюду Элпис-Надежды, беременной новой верой, треплет волосы, срывает цвет с граната и покрывает черную воду озера алыми лепестками, отчего вода кажется чуточку легкомысленной.

Черные спутанные пряди мешаются с медными: базальт и лава, Эреб и Флегетон. Впереди крепнет приветственный, захлёбывающийся лай черного пса – мира, в который вернулся хозяин. Я, Аид-невидимка, не спеша ступаю рядом с женой, мой мир несётся навстречу – радостным щенком, который так долго ждал хозяйской руки. Иногда взвизгивает – неумело, но радостно.

И если так – разве могло быть иначе?!