Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 159 (всего у книги 344 страниц)

Он не разгневался, только по-старому стиснул зубы («Я удержу!» – эхом ударило из взгляда). Подземный мир углубил раны: усугубил вечную сутулость, состарил его, дал судейскую непоколебимость, притаившуюся у губ…

Хотелось зареветь. По-детски, прямо ему в панцирь. И нажаловаться на остальных. Сказать, что они ей даже золотой трон поставили. Сказать, что она перепробовала тридцать видов дров. А очаги на Олимпе не хотят разгораться – пыхают как-то надменно и фальшиво. Может, даже спросить: «Конечно, у тебя там битва, но почему ты раньше не приходил?!»

Она смолчала, только радовалась своему пробуждению. Смотрела на хмурое лицо брата – как в старые времена. Слушала сплетни про Эпиметея, его жену Пандору и сосуд, в котором были болезни. Согревалась вином.

В огне были приятные, шафранные оттенки. В тот день, и еще потом, когда брат женился на Весне. Гестия хлопотала над приготовлениями свадьбы, носилась с распоряжениями, забывала надевать сандалии, помогала Афине шить наряд для юной Коры – а на свадьбе старалась пошептать невесте: «Ты не бойся, он на самом деле очень хороший… понимаешь? Он просто замерз. Но ты ведь дочка Деметры, ты ведь сможешь, ты справишься…»

Потом огонь начал тяжелеть. Как наливающийся колос, который гнется к земле и ждет серпа, но серпа нет. Гестия теряла дни и забывала себя, и просыпалась, только когда на Олимп наведывалась Кора, сперва грустная и неразговорчивая, потом – звенящая песнями.

Тогда огонь очага на Олимпе трепетал – и выравнивался, опять наливался медом – чтобы медленно ржаветь, когда Кора уходила с Олимпа к матери.

Годы оковывались золотом, как равнодушием. Дом таял, превращаясь во дворец.

У Владык не бывает домов.

– Пойдем к смертным? – предложила как-то раз братова жена. – Что?! Ты там разве не была? Можно превратиться в нищенок и просить подаяния. Или в бродячих певцов, это так забавно! Или можно просто танцевать на деревенском празднике.

Той ночью они сидели у очага старенькой вдовы. Гостеприимная вдова покормила, чем могла (Кора невозмутимо жевала черствую лепешку, а Гестии пересоленный козий сыр казался с чего-то слаще амброзии). Потом присела, охая, перед очагом. Начала греть скрюченные пальцы, подкармливая послушное пламя хворостом.

– Люблю в огонь-то смотреть, – сказала скрипуче и раздумчиво. – Тепло. Дом. Придешь – одно и радует. Детей нет, внуков нет, только – огонечек, вот. Великой богини Гестии это огонь. Вы-то, девоньки, любите?

Когда они вышли в росистое утро, хозяйка спала тяжелым сном. И Персефона зябко поежилась, обернувшись к кому-то, кого Гестия сперва не заметила в туманной дымке.

– Ты за ней?

– Мойры, царица – отозвался холодный, режущий голос. – Ее нить прервана.

– Делай свое дело, – процедила Кора с властительными интонациями, оттащила Гестию подальше от дома, и там уже стала собой и прошипела: «О, Хаос, как же я ненавижу этого падальщика! Его братца чуть терплю, но сам он… На кой-ему меч, когда он может убивать выражением лица?!»

Потом взглянула на Гестию – задыхающуюся от понимания, словно озаренную, и встревожилась:

– Ты тяжело дышишь. Это Танат? Я сама долго привыкала. И здесь ничего не сделаешь – он неумолим, да и Мойры…

Гестия покачала головой. Улыбнулась. Взглянула в лицо братовой жене, смаргивая мелкие, радостные слезки.

– Мне нужно к Эпиметею, – сказала тихо и весело.

Персефона приоткрыла рот.

– К брату…

– К брату Прометея. Того Прометея, который украл искру божественного огня.

Чтобы подарить ее смертным. Тем самым, у которых так ярко горят очаги.

Решение упало внезапно – зрелым яблочком в ладонь. Покаталось в ладони, спелое, краснобокое.

– Уходи, олимпийка! – яростно выпалил Эпиметей. Титан обрюзг, полинял и повытерся, как неумело вытканный ковер. Красавица Пандора, капризно изогнув стан, нашептала что-то мужу: – Мне… нам уже хватило даров от вашего племени!

– Но я не предлагаю даров, – улыбнулась Гестия. – Я прошу дар у тебя. Мне нужна надежда.

– Надежда не для богов, – сухо отрезал титан, – не для победителей. Они наелись своей властью, что еще?! Теперь там, вовне, по земле ходят болезни – как доказательство их могущества…

Прекрасная Пандора нагло усмехнулась в лицо Гестии.

– Брат! Брат дал им искру, а из-за Олимпа… и из-за меня… всё, что он сделал для смертных, пойдет прахом!

– Нет, – просто сказала Гестия, – если в их очагах будет гореть надежда.

Надежда тихонько скреблась на дне глиняного сосуда, и Гестия несла ее очень осторожно. Укачивала – чтобы надежда отдыхала, им еще многое нужно будет сделать вместе…

Потом еще был визит к Дионису. Смешному и настойчивому, который почему-то очень хотел усесться на дохлое золото.

– Мальчик, ты хочешь трон? – удивилась Гестия – и успокоилась, услышав от синеглазого, кудрявого безумия:

– Я хочу места на Олимпе. А сидеть там все время… ик! Ну, не настолько же я безумец!

– …Радуйтесь, я ухожу!

Какие у них были глаза! Гестия смеялась. Погладила Ареса по головке, чтобы увидеть, как он дернется. Все время сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху: внутри пробудилось что-то по-детски шкодливое, и во время прощания она легкомысленно порхала от трона к трону, смотрела в лицо каждому, улыбалась – каждому…

Тяжесть пришла потом. Она подарила на прощание Персефоне свои бусы из кораллов, янтаря и осколков алых камней. Обняла рыдающую Геру еще раз – дополнительный. Потом пошла в ту комнату, где был приготовлен очаг (встречаться с Дионисом не хотелось). Погладила сосуд в углу (теперь уже скоро…)

Стала ждать.

Он не мог не прийти – всегда появлялся в такие минуты. Гермес должен был ему сообщить.

И она знала, что он не поймет ее радости, не разделит счастья – но нужно было попробовать, хотя бы прощальным даром.

Он изменился меньше других. Может, просто не мог измениться больше. Черной тенью стоял у очага – слушал, как она рассказывает, что никого здесь не может согреть, как кается в том, что испугалась и не помогла…

Не радовался. Молчал. Казалось: сейчас протянет руку, кинется останавливать – и Гестия шагнула в угол, поднимая на руки сосуд Пандоры.

– Я заберу ее с собой, Аид, – и она будет вместе со мной в пламени каждого очага. Чтобы тот, кто возвращается домой пусть даже после бедствий – чувствовал, как крепнет в нем надежда.

Труднее всего было заставить его поджечь очаг, в который она шагнула. Почему это должен быть он? Почему-то должен он – никто иной.

Чтобы пламя взметнулось убивающим багрянцем, плеснуло крыльями смерти – а потом взвилось, побежденное, разрослось домашними уютными искрами, окутывая ее фигуру теплым покрывалом. Чтобы она подарила прощальную улыбку – полную надежды. Тому, кто так умело убивал надежду в чужих очагах.

– Навещай мой дом… сестра.

– Я обязательно навещу его – когда у тебя будет дом…

Может ли быть дом у Владыки? Не дворец – дом? Все полагают, что нет. Но это ничего. Все полагали, что Крона нельзя победить. И что в подземном мире никогда не будет царя. На самом деле невозможного нет. Главное – только хранить тепло.

Тепло… тепло… тепло…

* * *

– Пой, – тихо просит воин, – тебе непременно нужно петь сегодня.

Жена с удовольствием мурлычет колыбельную, но поглядывает на мужа с удивлением: почему непременно? Чего ждет?

Почему настойчиво тянет ладони к огню?!

Тепло от огня тихонько перебегает по пальцам. Пламя впитывает слова тихой песни, пламя насыщается оттенками: медными украшениями, и песком, в котором играют дети, и яркими, сочными персиками, и морковкой, и охрой, и медово-лимонным, и янтарем, и киноварью. Пламя безумствует и хлещет через край очага, раскрывает невиданный бутон, розовеет, отгибая оранжевые лепестки – и из огня плавно шагает босая девушка в обгоревшем гиматии, с круглым веснушчатым лицом.

Девушка оглядывается с недоуменной улыбкой.

Ковры. Медноволосая женщина в зеленом у очага замерла, остановив песню. В углу, небрежно отставленный, спит двузубец. Над краем колыбельки – любопытная мордочка девочки, только-только научившейся стоять.

Воин, в волосах которого осторожно сквозит седина, молча смотрит на нее снизу вверх – с корточек.

– Радуйся, Мрачный брат, – с тихой улыбкой говорит девушка. – У тебя хороший дом. Я вижу.

Любовь не умеет проигрывать (Афродита)

– Капельку на запястье… капельку на шейку. А волосы лучше вот так приподнять, посмотри, как тебе идет с гребнем?

Подземное дитя Макария полагает, что ей больше идет с распущенными и при обруче. Не говорит – мягко, ускользающе улыбается. Но от Афины разве скроешься?

– Оставь её, Афродита. К чему…

Пеннорожденная в притворном ужасе закрывает ушки Макарии ладонями.

– Не слушай ее, дорогуша, ой, не слушай! Она готова надевать пеплос одного фасона целых три дня, можешь себе представить?!

Афина подмигивает, обрисовывает губами: «Да, у меня еще и шлем вместо прически!» – и улыбка Макарии становится более живой и открытой.

Афродита порхает у ларца с драгоценностями, перебирая нитки бус. Прикидывает: что больше пойдет к черным глазам царевны?

Геба украдкой косится на мать. С сожалением: эх, не насплетничаешься, не нахихикаешься вдоволь! Гера замерла у стола с рукоделием, с остервенением втыкает иглу с золотой нитью в платок с вышивкой. Не вышивает – разит иглой ткань.

– Да, да, дорогуша, вот так. Только с черным жемчугом. Ах, не вертись, – Афродита изящно всплескивает руками. – Глаз не отвести! Попомни мои слова: все мужчины сегодня на пиру…

Макария улыбается ускользающе, мягко и таинственно, но не пытается стянуть с шеи нитку черного жемчуга.

– Нерей мне не нужен. Он уже старый.

Афина щурится на племянницу оценивающе: поклясться могла бы, что той не нужен не только Нерей – вообще все олимпийские мужчины. Может, есть кто-то… Но за улыбкой Макарии – подземной, неуловимой – не понять, не рассмотреть, даже проницательным глазам Промахос.

– Старый – не старый! – взмахивает руками Афродита. – Дело не в этом! Дело в искусстве! Заставить их смотреть! Не дышать! Слюни пускать! Заставить воинов и правителей почувствовать себя мягче глины! Владеть оружием красоты и любви в совершенстве – чтобы никто не устоял…

Макария смущенно колупает резной нарцисс на браслете.

– Красотой – этому придется учиться долго. Мне проще мечом… – и смеется, когда Афродита округляет глаза от ужаса.

– Ну-у, куда нам, бе-е-едным, – шутливо блеет Геба, – до тебя, Пеннорожденная! В этом искусстве с тобой ни одной женщине не равняться! Вот уж точно – никто не устоял и не устоит.

– Был один, – едко произносит вдруг Гера. – Хочешь рассказать об этом, Киприда? Но кому охота болтать о поражениях, правда?

И идет к двери, и Афродита прекрасно знает, что сейчас Афина закатила глаза. Промахос всегда так делает, когда мачеха в дурном настроении.

А Гера сегодня явно в дурном настроении: Зевс опять спутался с какой-то смертной…

– Афродита?

Макария просто смотрит с любопытством. Геба замерла – раскрыла рот, как голодный кукушонок из гнезда. Сплетню ловить.

– Да?! Что? Кто один? Устоял?! Перед тобой?! Да кто бы мог…

У Афины на лице – новая мина. «Сейчас я представлю себя в шумной битве. Или нет, за ткацким станком. Станок жужжит-жужжит, заглушает ваши бабские сплетни…»

Афродита смотрит на эту мину. На дверь, закрывшуюся за Герой. На любопытную мордашку Гебы и таинственную – наследственную улыбку Макарии…

Потом начинает хохотать. Заливисто, разбрызгивая золотистые потоки волос. Красиво – она все всегда делает красиво, изящно прикрывая рукой ротик…

– Да, был! О-о, девочки, был! Афина, не надо такого лица: эта история интереснее любой битвы. Впрочем, это и есть сражение.

Может даже – война, – думает Афродита, мимолетом любуясь своим отражением в серебристых гладях. – Несколько битв. Перемирия. Победа одной из сторон. В конце концов, почему эти воинственные девственницы вечно думают, что в любви недостаточно войн? Это они-то, даже мельком не знавшие такого чувства?

Дудки вам, Афина и Артемида. В войне нет ничего, чего бы не было в любви. Осада и взятие крепостей, кровь и предательства, отчаянные атаки и соль поражений на губах… И вечное желание добычи и власти: больше, больше!

Летящие стрелы, переломанные копья… я пережила войн едва ли не больше, чем вы. С золотистыми, не испятнанными кровью волосами. Не надевая шлема, не грязня ручек. И не нам с вами считаться трофеями и победами.

Но вот вспомнить ту войну…

Даже не просто смех. Мурашки по коже – не поймешь, от чего.

Брррр….

* * *

– Бррр! – капризно сказала она. – Какой холодный дворец! Там, где я родилась, было теплее!

На самом деле, на Крите сейчас вовсю резвился Борей. Но просто приятно было наблюдать, как вокруг нее суетятся два этих… Кронида, да? В общем, сыновья какого-то там местного царя. Царь что-то там отрубил Урану – а что – совсем не важно! А потом взбилась пена, а из пены и океанских волн поднялась она.

Руки в каменном зале немножко покрылись мурашками и начали терять нежно-перламутровый оттенок. Зевс подошел – с горящими глазами. Набросил на нее плащ, многообещающе коснувшись щеки.

«Победа», – тихонько пропело внутри…

За первым братом, чуть ли не отталкивая его, спешил второй: накинул на нее леопардовую шкуру. Выпятил грудь (сопровождавшие на Олимп Киприду нимфы восхищенно ахнули), заговорил, что вот, ничего, отогреем! И пир устроим в честь прекрасной, и танцы…

«Победа», – гудело внутри, пока она улыбалась второму – Посейдону. Светлый взгляд обежал пускающих на нее слюни кентавров, каких-то мелких божков… Победа-победа-победа…

Третий брат. Взгляд налетел на него с размаху, кубарем полетел дальше, словно путник, запнувшийся о порог.

«Наверное, я совсем синяя, – подумалось в ужасе. – Нет, волосы растрепались. Нет, еще хуже: у меня что-то к губам пристало!!!»

С чего иначе третьему Крониду смотреть на нее, как на ядовитую змею?!

– Бррр, – повторила она жалобно. Вдруг проникнется – прикажет подбросить огня в очаг, плащ свой пожертвует (хотя чего там зариться на обтрепанный хламис!).

Третий зевнул из угла, куда шагнул сразу же, как оказался в зале.

– Ты ее пугаешь, Аид! – прошил неловкую тишину возмущенный голос младшего – Зевса.

Афродита с уважением пронаблюдала, как поднимается черная бровь.

– И?

Грубиян, – подумалось обиженно. Пусть подавится своим хламисом – от него, похоже, и тряпки не допросишься. Все равно – победительница. Зевс повержен – чуть дышит. Посейдон пленен – взгляда не отводит…

Остальные готовы ей сандалии целовать.

А этот еще сокрушаться будет. Может, даже начнет обожать исподтишка. Грубить, не замечать, бросать огненные взгляды…

Ну уж, этот хламис она ему еще припомнит. Уж он-то будет ее просить на коленях и никак иначе. В противном случае ему придется ее похитить.

А пока нечего смотреть на эту ходячую оскомину.

Годы на Олимпе оказывались легкими и бестревожными. Война шла – где-то и чья-то там. Мужчины воевали прилежно, но это было неинтересно. У Любви была своя война.

Даже жаль, что не было соперниц. Гестия не очень-то и красива, а Деметра… ну, эта вообще корова со своими цветочками и вздохами по Зевсу. Фемида-правдолюбка, потом вот Ата…

Разить было легко. Удар – покоренный взгляд. Мимолетная улыбка – затрепетавшее сердце в ответ. Танец – ворохи цветов от новых почитателей. Симпатичные смертные, смазливые божки, бесконечный шепот сердца, сладкая мука: тебя должны любить все. Все-все-все…

– Нет, ну какой же он бесчувственный, – вздохнула Ата-Обман. Всплеснула руками, щуря хитрые изумрудные глаза. – Подумать… все вокруг! Глаз не сводят! Душенька-красавица!

А этот по подземному миру шастает. Один в один – мой братик. Я рассказывала тебе о своем братике, милочка?

– Только не надо рассказывать о нем на ночь, дорогуша, – легкая улыбка скрывает капризное подергивание губ. – О твоем братике наслушаешься… И говорят, что Аид не ценитель… женской красоты.

В конюшне грохнуло. По воздуху промчалось что-то белое, заливающееся дурным смехом. Голос, полный холодной ярости, прогремел вслед: «Если ты, легкокрылая тварь, еще раз…»

Дальше последовал оборот, от которого заикали даже кони.

Явившийся из конюшни Аид удостоил Ату мимолетным взглядом. Афродите попало еще меньше: тень взгляда, легкий отзвук, эхо…

– Ходят слухи, – мечтательно протянула Ата, вглядываясь в спину уходящего, – говорят, он ездит в одну бухточку. К одной нереиде. Влюблен – аж глубже ушей!

– Она влюблена, – сквозь зубы поправила Афродита.

Любовь знает все, и иногда от этого знания устаешь.

– Пояс, – промурлыкала Ата. – Ставлю свой пояс ковки Циклопов. Как раз подойдет тебе: им можно одурманить и приворожить любого. Ставлю свой пояс на то, что ты не заставишь его полюбить себя.

Наконец-то, подумалось весело. Пояс – это хорошо. Вызов – это еще лучше. Любовь любит вызовы. Даже такие простые.

Он – воин. Что нужно воину? Тихий очаг, вкусная еда, покой… что еще он мог найти в той нереидке?

И вообще, Любовь знает, что путь к сердцу мужчины…

Когда он в следующий раз появился на Олимпе – через три года и после битвы – она торжественно преподнесла ему похлебку своего приготовления.

После первой ложки он наконец посмотрел на нее. Долго смотрел. Не меняясь в лице – лицо у него вообще было невыразительным – зато вот во взгляде мелькало что-то такое…

«Побе…?» – робко шепнуло сердце.

– Так, – выговорил он и отставил миску. – Тартар не так уж страшен.

И прополоскал рот амброзией. Скотина.

Нет, Зевс и Посейдон, конечно, тоже гневались на невоспитанного брата…

Плевались, но гневались.

Афродита улыбалась.

Первое поражение предвещает победу в самом конце.

В новый бой она бросилась нескоро: противнику нужно дать возможность расслабиться. Погулять на свободе, понастроить крепостей, обзавестись знакомствами в подземном мире…

Не подозревая, что на обратном пути из этого самого мира его ждет ловушка.

Бешено несущаяся по воздуху упряжка. Кони храпят, бьют копытами, золотоволосая богиня беспомощно размахивает руками в колеснице… Да, обязательно порван хитон. На плечике. И – сбившееся дыхание, чуть растрепавшиеся волосы, бездонная синь глаз: «Аид, ах, ты спас меня! Какой награды ты хочешь?» Или нет, даже лучше: «Ох, мне так страшно! Может быть, ты меня лучше подвезешь? На своей колеснице?» – а уже потом: «Я совсем не могу идти… ах, как я разбита!»

Или нет, лучше наверняка – всё сразу.

…кони ярились и ржали, и не собирались останавливаться, и у Афродиты начало понемногу замирать сердце. Когда конец этой бешеной скачке?! Возница черной бронзовой колесницы молчал, только выравнивал ход, потом, выпрямившись, шагнул с одной колесницы на другую, перехватил вожжи – и кипенно-белые кони повалились на колени, хрипя от испуга.

Черные разразились издевательским ржанием – они остановились сами.

– Да, дальше не пойдут, – лениво бросил он. – Запрягали идиоты. Со мной?

Покривился, потом пожал плечами. Мол, да, еду мимо Крита. Хочешь – лезь в колесницу. Только не ори над ухом.

– А-а-а-а-а-а-а!!!

Она перестала слышать собственный вопль на полдороги. Колесничий?! Безумец! А эти его чудовища – где таких добыл в упряжку? В мире подземном?!

Казалось, она сейчас взобьется в пену, из которой вышла.

На Крите она через силу сумела прошептать о награде. Проклятый Кронид посмотрел на ее прозрачно-зеленоватое лицо, хмыкнул: «Да что с тебя взять?» – и укатил воевать дальше.

Битвы, битвы… маленькие сражения. Средние. Крупные. Затишья-перемирия, когда неизбежной казалась победа Крона.

Усмехающаяся Ата: «Я слышала, ты пыталась сыграть на жалости? Разрыдалась у него на глазах. Скажи, какой у него был взгляд? Ну, скажи? Там было про бабские сопли? Хорошо, я не буду требовать невозможного. Он никого не любит. Сделай его своим любовником – и пояс твой».

Пленить тело всегда проще, чем дух. Тело слабое, глупое. Не слушает доводов разума, голоса сердца тоже слушает не всегда. Любовь знает: страсть – проще всего. Одна вспышка, потом развить в привычку, потом… кто знает, что там потом!

Ах, как она ждала его в следующий раз! И ведь как назло – появлялся редко, носился со своим черным лавагетством, но потом все-таки явился.

Ворвался во дворец ночным вихрем – не хуже своей колесницы – пронесся по опустевшим коридорам. Грохнул далекой дверью своих покоев.

Когда Афродита, выбравшая убор (нежно-голубой, легкий, многое приоткрывающий и многое сулящий), скользнула в комнату – ей в горло с порога уперлось острие меча.

– Чего надо?

Меча она не испугалась. Знала: Амфитрита ходит в синяках, потому что Посейдон частенько несется по ночам в битву. Зевс просыпался от каждого шороха, тянулся к любимой лабриссе, лабрисса всегда располагалась возле ложа, без нее он не приходил даже к Киприде…

Отвела лезвие, чарующе улыбнулась в мокрое после омовения лицо Черного Лавагета. Пропела слаще кифары любого аэда:

– Тебя давно не было на Олимпе, Ужасный. Ты путешествовал… бился…

– Убивал, – поправил он сухо, недружелюбно глядя на нее. В лицо, хотя должен был – ниже. Мать-Гея, подумалось с огорчением. Он что, каменный?! Афродита подпустила в голос мягкости, и слова полились теплыми струями летнего дождя:

– Убийства – тоже труд. Быть Страхом – тоже битва. После битв воину нужен отдых. Омовение… – она с легкостью покрыла разделявшее их расстояние, положила руки на плечи, встала на цыпочки, чтобы ее губы оказались возле его уха, – пища… горячий огонь в очаге… ложе…

– Угу, – услышала она еле слышно и неопределенно. «Хороший знак?» – усомнилось сердце.

– …женщина на нём, – она теснила противника к победному рубежу. Недовольно отметила, что ложе недостаточно пышное (какой это плацдарм победы?!), устлано какими-то шкурами, ну, ладно, ради выигрыша в этой войне можно потерпеть. – Ты не юнец, Аид. Ты понимаешь, зачем я пришла. Пришла, чтобы остаться…

Ах, как это прозвучало! Пламя в очаге – и то поднялось, зашлось ярко-алым огнем страсти, языки вытянули шеи из очага в праздном любопытстве: вот оно! Противник безмолвствует! Сражен! Отступает!

Он опустился на ложе, не пытаясь снять ее руки с плеч. Пробормотал:

– Ну, оставайся… – и она легко вспорхнула с ложа рядом с ним, изящно повернувшись, сбросила с плеч легкое одеяние, чтобы он мог оценить…

Когда она обернулась, он спал. Мертвенным, тяжелым сном, сжимая в пальцах меч (когда успел уложить его по левую сторону?!), второй рукой вцепившись в одеяло, будто боялся соскользнуть на землю во сне.

– Аид? – окликнула она, переступая с ноги на ногу.

Подлец Кронид отозвался тихим всхрапом.

«Не победа…», – устало вздохнуло сердце. Афродита протянула руку – потормошить спящего – посмотрела на меч, отдернула руку. Подумала мстительно: ничего, голубчик. Утром проснешься – всё равно будешь моим. Только устроиться на этом проклятом жестком ложе… да, в соблазнительной позе. Жаль, нельзя пристроить ему голову на плечо. Ну, ничего, главное – проснуться раньше него или вообще не засыпать…

Перед тем, как смежить веки, Афродита явственно услышала хихиканье и шелест крыльев, почему-то показалось – белоснежных.

Разбудило ее встряхивание за плечо. Синяки останутся, – в полусне подумала Киприда, прежде чем открыть глаза и обнаружить над собой лицо Старшего Кронида.

Брррр…

– Посейдон на Олимпе? – вопрос продрал холодом по коже еще больше. Непонятностью. Неуместностью. Какой Посейдон, она же должна ему сейчас сказать, что нужно продолжить ночь…

– Н-нет…

– Сволочь, – выбросил сквозь зубы Кронид. Развернулся, в три шага пересек комнату и исчез за дверью. Только сейчас Афродита поняла, что он стоял в хитоне, при доспехах и опоясанный мечом.

А синяки на плече всё-таки остались – долго сгоняла примочками, по-лавагетски ругаясь сквозь зубы. Думала: ну его, этот пояс. Ну ее, эту Ату. А Кронида – его вообще… в этот, в подземный мир! Правда, толку-то, он же и так туда шастает…

И как это он еще не посватался к воинственной Афине, – истекала ядом Пеннорожденная. Влюбленный в войну чурбан. Солдафон! Его – любовником?! Да один раз с таким… ни за что, да!

– Не получилось, да? – сочувственно кивнула Ата в день победы над титанами. Афродита засверкала зубами, блеснула золотом волос: что?! о чем?! А, об этом, мрачном… который заздравную чашу, как заупокойную поднимает?! Ой, нашла о чем, в праздник-то!

– Дорогуша, мне и Ареса хватает! И… – завела глазки, но не стала перечислять, а то вот, Геба недалеко, а у нее слух ого-го какой, все имена тут же ревнивому Эниалию и выложит. – А с этим… ставка больно высока.

– Правда, – задумчиво согласилась Ата, начиняя оливками пухлый рот, – меняю ставку. Один раз. Одна ночь – и пояс твой. Согласишься, Любовь?

Афродита повела плечами неопределенно, встала с остальными, закружилась в танце, в вихре восхищенных, масленых взглядов.

Любовь обожает вызовы. Преграды. Сложности. Какая радость очаровывать тех, с кем это легко?

А здесь просто не нужно спешить. С таким противником нужны союзники. Поле битвы – получше.

Таланты терпения, гекатомбы хитрости…

Кто сказал, что любовь не умеет ждать? Умеет – когда ей брошен такой вызов.

Союзники прибавлялись один за другим. Нереида Левка – молодец, вовремя ушла с дороги. Зевс – решил, что брата непременно нужно женить. Безутешная Деметра – настоявшая на том, чтобы дочь вернули ей на восемь месяцев…

Персефона, брезгливо поджимающая губы при упоминании о муже.

Арес на ложе пространно повествовал о кровавых подробностях битв. Афродита щебетала восхищенно: «Ах, какой ты храбрый, какой искусный! Ах, эта Афина ничто рядом с моим Эниалием!» А сама выжидала, готовила удар: подождала, пока Персефона уничтожит Минту, выждала почти восемь месяцев, чтобы голод тела стал невыносим…

И обрушилась со всем мастерством: ароматом волос, тонкой улыбкой, дразнящими прикосновениями, чувственным шепотом: «Ты разве не соскучился по женской ласке?», многообещающим румянцем на щеках, легким движением обнаженных плеч: «Какой смысл дожидаться ту, которая не любит?»

– А спать с той, которую не хочешь? – спросил он холодно.

«Поражение», – всхлипнуло сердце. Армия бежала, полуголодные воины попрятались по оврагам, стрелы заржавели в поле. Стены этой крепости не прошибешь: кованы из черствости напополам с упрямством…

Он всё ходил по комнате, ерошил волосы. Она сидела на его ложе – подобрав ноги и глядя с удивлением.

– Какого Тифона? – дождалась вопроса. – На кой-тебе? Тот спор с Атой?

Как будто Обман могла утаить что-то от дотошного ученичка.

Афродита легким движением смахивает ресничку со щеки. Убирает из памяти постыдное: свой задыхающийся голос.

– Ты… ты… лавагет – и не понимаешь?! Ты – знаешь, каково терпеть поражения? И не понимаешь?

И его насмешливый взгляд, проникающий в самую глубину. Ровный голос:

– Воины обычно умеют отличать поражения от побед. Мне нужно готовиться к встрече жены. Возвращайся к себе, богиня… любви. И передай Ате, что спор закончен, и пояс останется у победительницы.

Наверно, не буду об этом, думает Афродита, оглядывая собеседниц. О моменте, когда они посмотрели друг другу в глаза – это не надо, лишнее. Тем более – бррр, вспоминать не хочется. И о том разговоре с Персефоной, много позже, после ссоры двух цариц… («Хочешь нектара, дорогуша? И не слушай Геру, она бесится, потому что ее муж не любит», – «А меня, можно подумать…» – «А твой от тебя без ума. И не спорь с любовью, дорогуша, она этого не терпит!»).

– Поражение, – весело признала Афродита, разводя руками.

Потянулась за гребнем, провела по волосам, заставив их заискриться.

Геба прыснула, закивала, прикрыв рот рукой. Пробормотала что-то невнятное: то ли о встрече с Иридой, то ли о свидании с Гермесом. Бочком-бочком – и за дверь. Побежит разносить, – вздохнула Афродита, рассеянно поглядывая на себя в зеркало (ах, какие ямочки на щеках). К вечеру весь дворец знать будет… Ну, и хорошо. Персефона еще дуется на ту историю с Адонисом. Услышит о верности подземного муженька – дуться перестанет.

На проигравших не обижаются.

Афина ушла следом (какие-то дела, то ли с философами, то ли с войнами). Напоследок усмехнулась многозначительно.

– Надеюсь, до Ареса эта история не дойдет. У него, в конце концов, гораздо больше поражений в битвах.

Макария осталась. Нашла в ларце ожерелье из черного и белого жемчуга, теперь весело щелкала жемчужинками – восемь-четыре-восемь…

Похожа, – думала Афродита, молча глядя на нее. Очень похожа. Не умеет проигрывать, как и он. Кто бы ни был избранником юной Макарии – лучше бы ему не трепыхаться.

– У тебя красивый пояс, о Киприда, – лукаво сказала наконец подземная царевна. – Можно посмотреть?

Улыбнулась, обвела пальчиком тонкую вязь цветов, кованых из золота.

– Однажды Деметра Плодоносная сказала, что моему мужу очень хорошо удались эти лилии, – призналась Афродита заговорщицким шепотом. Взбила волосы и легкомысленно добавила: – А Гера говорила, что тюльпаны тут чудо как хороши.

– Потому что ни одна из них не помнит, как выглядят асфодели, – кивнула Макария. – Это работа подземных кузнецов.

– Чудесный пояс, – подтвердила богиня любви. – Красивый, удобный…

– …очаровывает того, на ком окажется, – в тон подхватила царевна подземного царства. – Ата отдала его…

– Ата отдала его победительнице, – Афродита надела пояс и с очень довольной улыбкой покрутилась перед зеркалом. – Все в подземном мире знали: твой отец обожает свою жену. То есть, покорен моей стихии. Запомни, милочка: любовь проигрывать не умеет.