Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 198 (всего у книги 344 страниц)

Запаздывает. Не успевает – потому что с гоготом уносящегося прочь Палланта уже не догнать стреле, не догнать ветру, крыльям птиц, потому что он несется быстрее всего, кроме, разве что…

Вместо стрелы Геры приходит иная – яркая, огненная, спущенная с тетивы неизвестно кем. Или, может, с неба свалившаяся – мгновенно упавшей зарницей.

Сносит Палланта с крыльев. Процветает ослепительной вспышкой в небесах. Миг – нет, неуловимая часть мига, и вот уже земля содрогается под ногами от звука тяжкого падения. Гарью начинает вонять сильнее, а откуда-то стонет голос Палланта: «Да чем меня…»

– Вот же Тартар, – хрипит какой-то недобитый Афиной Гигант. – Эта плесень еще и летает.

– Да мы сами… того… удивляемся, – отвечает на это Арес, перерезая Гиганту глотку.

Говорят, есть такая богиня победы – Ника. Летает по полю боя, распахивает над победителями белые крылья.

Только вот Стикс не взяла свою дочурку на бой на Флегры. Пришлось выкручиваться как получится.

Потому в небе над садом матушки Геи – не белые крылья. Огненные. Распахнулись во всю ширь – пылают, с нехорошим намеком для Гигантов.

Увидеть крылья Смерти – нехорошая примета.

Паллант, например, увидел: когда поднял голову из пепла, в который воткнулся при падении. Тут же получил стрелу в глаз и помер от копья Афины.

Такое увидеть – это же не шуточки.

– Как мне звать тебя теперь? – выпалил я, когда он опустился рядом, держа на руках Гестию. – Танат Огнекрылый?

Крылья медленно гасли за плечами бога смерти. Оставляя волосы чуть подпаленными, а физиономию – слегка удивленной.

За спиной Таната стихал глухой, болезненный вой умирающей Судьбы.

А Гестия даже не удивилась.

Сиганула с рук мужа и схватила меня за плечи.

– Аид, я за тобой! Тебе сейчас надо… к Япету надо, туда, в дом Эпиметея, там… там Кора, и эта, которая в сосуде, и…

Глаза сестренки распахнулись широко и доверчиво. Впустили – внутрь. В недавнее, истекающее соленой болью прошлое.

«Прости, – тихо и строго сказали оттуда другие глаза – зеленые глаза, глядящие с нежностью. – Я должна. Они идут останавливать тебя – там… я иду вместе с тобой – здесь. Теперь я поняла нашу клятву. Вместе… во всем. Ты ведь уже понимаешь, что иначе нельзя, да? Прости меня, мой муж… мой царь. Я ухожу».

По древней глине под ее пальцами издевательски медленно ползли трещины.

«Я знаю», – шепнул я ей – так, будто она могла слышать.

«И ничего не скажешь напоследок?»

«До скорого свидания».

– Она… она не придет, – сказала Гестия, отчаянно цепляясь за меня – иди же! Останови, верни, исправь…

– Нет, – тихо сказал я и осторожно передал сестру в руки ее мужа. – Она придет обязательно.

Кивнул Танату – не сворачивай крылья, Огнекрылый, они тебе понадобятся. Отвернулся, безразлично ступив вперед.

На прямую дорогу.

Предугаданный, единственный, верный путь.

В неистово бурлящие волны – как на ровную тропу. Мимо кипящей битвы – отметая ее, как неважное.

Проходя сквозь нее, как игла сквозь ткань. Как стрела сквозь спокойный воздух.

Нацеленная, оперенная стрела – глядящая в лицо Ананке.

Она поняла это, потому что испугалась. Потому что я снова услышал ее – далекий, раздирающий вой, издалека:

«Чем будешь бить, Кронид?!»

Ты ведь не можешь снять с пояса Серп (под пальцами разочарованно и нетерпеливо вздыхает щербатое лезвие). Тебе слишком дорога твоя армия. Так чем же ты вознамерился сражаться со мной? Неужели – своим двузубцем?

Нет, – мотаю я головой и испаряю скипетр власти из своей ладони, и собачьи морды, истаивая, глядят укоризненно.

Так чем же, – задыхается Судьба. Возьмешь меч? Пустишь стрелу? Ударишь копьем?!

Не знаю, – пожимаю я плечами, бредя по колено в морских волнах.

Наверное, я могу тебя ударить всем. Или уже – ударяю.

«Ты! – заходится в крике Судьба. – Ты выковал из них оружие, ты!!»

Не только ты можешь ковать оружие, – киваю я. Ты сковала из меня копье над миром.

Кажется, я нечаянно наковал много больше тебя. И теперь у меня есть лук, и меч, и копье, и дротик, и факел, и даже трезубец. Разящие одновременно.

Ты видишь это? Понимаешь это. Проходишь через этот бой – но не так, как я.

Ты ведь бежишь.

Судьба, оголтелая, мечется по полю. Не знает, из-за чьих плеч кричать: все равно ведь поразит копьё… стрела… клинок. Судьба, кажется, встретилась с Неотвратимостью и умирает разом в несколько глоток: вот один Гигант в воздухе нанизывается на полыхающий клинок, взятый в случае надобности («Нет! Не так!»). Вот второго ударяет отравленная смертностью стрела под колено, а копьё заканчивает ударом в печень (Это неправильно!!). Вот бьётся третий в конвульсиях – дротик угодил в горло («Да не так же!!!»).

И надо всем этим – над предсмертными хрипами Гигантов, и свистом стрел Геры, и нежной музыкой волн… Над всем – страшный треск рвущейся ткани. Истирающихся, уходящих в небытие строк.

Судьба отворачивается и пускается вприскочку. Так, будто можно остановить неумолимо надвигающееся лезвие Неотвратимости. Так, будто есть щит от этого меча.

…бежит. Бежит.

Пока не оказывается за нужными плечами.

За плечами подоспевшего к полю битвы Алкионея.

* * *

Можно ли оказаться – наедине в битвенной свалке?

Наверное, можно.

Как-то раз мы остались один на один с Кроном. Хотя вокруг него была куча титанов, а перед ним – безутешная мать и плачущие дети. А со мной коза.

Теперь отец вряд ли когда останется в одиночестве. В Тартаре всё же довольно тесно.

Я как-то наедине с одной зеленоглазой на ее помолвке оказался. На шумном пиру, где был я, была – она, и танец, один на двоих, первый и последний…

Та зеленоглазая, с двумя именами, на утро нашей ночи (тоже первой и последней) обещала мне станцевать еще. Обещала – ждать. Обещала – быть.

Только вот я видел в глазах сестренки-Гестии: это не сбудется. Теперь зеленоглазую зовут иначе.

Видно, мне теперь – если и оставаться наедине с кем-то, так только со своей Погибелью.

Вон, вырастает передо мной, любимчик всех: мамочка подарила неуязвимость, бабушка расстаралась и припасла Лук Урана, Ананка снабдила полезными советами и погладила по плечу на прощание. Грозный, яростный призрак величия: высокий, черноволосый и черноглазый, о скулы порезаться можно. Скользкие извивы тулова и ясная улыбка – он умеет улыбаться гораздо лучше, чем я, этот Алкионей…

Потому что вот я стою перед ним, ничей не любимчик: мать подарила проклятое пророчество, бабушка отняла свой дар и отдала другому… а Ананка вообще померла: такой уж я невезучий, что даже за плечами у меня небезопасно становиться. В волосы опять прокралась зима – это она пока мы с Серпом знакомство сводили. Двузубец отброшен, Меч… на поясе ли вообще? И если на поясе – отчего же в моей улыбке – отблески пыльного, древнего адамантия?

Вдвоем – среди безбрежной свалки битвы, среди умирающих, скулящих Судеб… сколько их ещё осталось в этом саду матушки-Геи?

Втроём. Потому что за спиной Гиганта-лучника съежилась испуганная Ананка, а её непременно нужно защитить, нужно сделать – правильно, нужно – исполнить…

Только вот защищать Алкионей умеет не очень-то. Он рожден Погибелью, а не щитом.

Потому он берёт лук. Оттягивает невидимую тетиву.

И первая стрела свивается, трепещет на ней. Язычком невиданной гадины трогает воздух. Ощупывает наугад: куда бы лучше… сердце? Так говорят, что его у этого Аида нет. Голова, может? Так мозгов у него тем более нет – раз ещё не нанёс свой удар…

Владыки ведь всегда бьют первыми.

Лук Урана – древняя, выплавленная Геей из себя игрушка – лежит в пальцах моей Погибели как единое целое. Алкионей улыбается светло и радостно, и даже, вроде бы, приглашающе: мол, не хочешь ли попробовать? Меч против стрелы?

«Не так! – помогает ему Ананка – будто дальнее эхо, которое едва можно различить. – Это неправильно! Неверно! Бей же, рази! Миром! Как бог! Собой! Он сейчас выстрелит – и ты не успеешь отразить удар!»

Да, киваю я, и расслабляю пальцы на двузубце. Наверное, не успею.

Глупый мальчишка, – шипит Судьба из-за спины моей Погибели. – Чем же ты будешь бить? Чем защитишься? Ведь у тебя нет даже щита…

Правда? – удивляюсь я. Разве?

Ещё как, – по-живому режет улыбка молодого Гиганта, – смотри: все твои приспешники завязли в бою с моими братьями, а я не промахнусь…

Ага, – киваю я – не-любимчик. – Уж наверное не промахнёшься.

Его пальцы отпускают тетиву.

Он не промахивается, и стрела пронзает меня насквозь – свитая из мощи, гордости и уверенности в своей победе.

Колет куда-то в сердце – и бьёт в тело молнией, ослепительной и всемогущей, прокатывается по костям мгновенным громом, порошит глаза безумной вспышкой… и гаснет.

Навстречу молнии в крови волной поднимается Крит. Детство.

Становится щитом от величия и мощи – изнутри меня. Зеленые холмы и сердитые нимфы, и все мои наставники, и драные хитоны, стертые сандалии.

На зелёном щите – вереница куретов. Пещера. Костерок с толстым распорядителем. Вина будрюк.

А в центре – драчливая коза. Забралась на щит, оскалила зубы, рога выставила: где тут гордость, где тут мощь? Никаких таких не знаем. И вообще, как вдарю сейчас!

Стрела ломается о внутренний щит. Тонет в волнах памяти о Крите, как раненая птица в бурном море.

«Чем же ты…», – срывается с губ Алкионея, едва не утративших улыбку.

Осекается, натягивает тетиву усмешки потуже. Сжимает крепче лук – и вытаскивает из прогорклого, пыльного воздуха, выплетает, свивает вторую стрелу.

Из неистовой ярости, и весёлого шального бешенства, и упоения боем, и истошного, с привизгом смеха Судьбы за плечами.

Алкионей – дивный лучник, и он не промахивается.

Стрела пронзает мне лоб – входит глубоко, цепкой занозой – и вливается в тело огнём, прокатывается по венам неистовым пламенем тысячи драконов, занимается мгновенным пожаром… и гаснет, сходит на нет.

Потому что там, внутри, навстречу огню горой вырастает Олимп. Правление.

И становится ледяным щитом против ярости, и бешенства, и смеха.

На холодном золоте щита – сложно расставленные фигуры, которыми нужно играть, править… удерживать. Жена-советница вот пришла – никак, опять всё о серьезном говорить! Угрюмо притулился с краю Посейдон – с собственной головой в руках.

В центре щита – фигура крылатого мечника, вот-вот заявит: «Бездарно дерешься…»

Точно ли бездарно?

Точно. Потому что я не дерусь.

И потому что вторая стрела канула в небытие, не оставив ни следа на коже. Гулко стукнула о внутренний щит – и стыдливо погасла.

А моя Погибель глядит всё тревожнее, и пальцы у нее что-то торопливы.

И губы вышёптывают, пополам с проклятиями: «Чем же ты закрываешься, чем же ты…»

И улыбка становится оскалом, полным ненависти, и он поспешно свивает свою третью, чёрную стрелу. Из ненависти, из самых чёрных пророчеств, из вечной истины: один над другим, один убивает другого…

И толкает ее в полет с силой – будто мать птенца из гнезда…

Конечно, не промахивается.

Стрела ударяет в спину (как она туда залетела?!). Подкрадывается – чтобы уж наверняка, в незащищённое место. И растекается внутри – волной полынной горечи, тяжким осознанием своего выбора, желанием во что бы то ни стало, любой ценой победить…

Растворяется, оставляя после себя почему-то яблочный привкус.

А те, кто сражается за моей спиной, – приходят и становятся щитом внутри меня.

Лучшим из щитов, самым нерущимым. Укрывают от ненависти и пророчеств.

На бирюзовом щите – разливы волн, бьющихся о скалы. Бредет вот кто-то на Олимп… или с Олимпа?! Не поймёшь – отдал трон, забрал трон…

В центре щита летит колесница с похищенной девушкой. Весело развеваются освобожденные волосы. И воинственный клич дочери там, за плечами, и радостный отклик Ареса – они тоже тут, на щите.

Что тут какие-то стрелы…

Раскалывается, как пустая скорлупка. Распадается на ниточки. И губы моей Погибели начинают трястись. Так, что не сразу можно различить: «Чем же ты так… чем?!»

В шёпоте у него – отчаяние, а потому следующую стрелу он вьёт из него.

В серебристый, разящий лёд сплетаются безысходность и боль, и страшное осознание проигрыша, и невозможность бежать…

Он почти промахивается.

Но я делаю шаг вперед – чтобы не промахнулся.

Стрела пробивает мне левую ладонь – и входит в пальцы, в кровь, в кости, ледяным холодом Стикса. Прорастает неистовой стужей, отдаёт кашлем и ломотой костей…

Но навстречу стуже изнутри поднимается весна. Обнимает теплыми руками – мягкий щит, обволакивающий, с цветочным ароматом…

На медном щите – ее первый танец и робкие взгляды при первой встрече. По краям щита кудрявятся цветы – дельфиниум, фиалки, нарциссы…

А в центре – разбросал зёрна гранат. Разлёгся символом вечной клятвы: ты – мой, я – твоя, за зимой всегда приходит весна, помни это…

Помню, – шевелю я губами, и кажется даже – это привкус граната на них, только разве гранаты бывают такими солеными? Я… помню. Я… понимаю.

Ты, которая – мой щит, мой смысл, моё всё. Которая уже не Кора и почти не Персефона. Которая – та… то… третье имя, для которого еще не место здесь.

Я понимаю и всё равно буду ждать.

Стрела стыдливо становится лучом. Плавится от слишком теплого щита, вплетается в весенние разливы солнца там, внутри, в моей памяти.

Они слишком яркие, потому Алкионей что-то размыт перед глазами. Или это он там так трясется?

Надо же – и впрямь трясется. Выкрикивает, оскалившись:

– Чем? Ты?! Закрываешься?! – и когда я делаю еще шаг навстречу, он успевает выпустить в меня еще одну стрелу.

Серую, железную. Свитую из страха. Из ужаса перед небытием, и ощущения конца, и стылого чувства неизбежности.

На этот раз он целился хорошо – и он не промахивается.

Стрела пропарывает мне горло.

Проливается внутрь соленым вкусом смертности – самого страшного, что может испытать бог. Осознанием: Ананка – над тобой, тебе ее не победить, нет пути… Любые выходы – хуже. У тебя правильно всё закончилось, но вот теперь – просто не может не закончиться неправильно.

А в ответ – щитом…

Что-то иное. Могущественное и рождающее внутри уверенность, нет, веру.

Что всё закончится правильно.

Что-то, принесенное и подаренное в мир весной, возродившееся в этом мире…

То, что способно пережить богов и умереть последним.

Сильнее стрелы – которая ржавеет и опадает в прах. Острее меча.

Меча…

– Чем ты… будешь бить? – спросил он, когда я шагнул в его сторону. Вскинул лук Урана, предупреждая: как совью сейчас, как не промахнусь…

Лучше бы не надо, – ответил я взглядом. Ты мало стрелял из Лука Неба, мальчик. Иначе знал бы секрет этой игрушки.

Он убивает тем, из чего свит. Изнутри. Если тому, в кого попала такая стрела нечем ответить или не хватает сил ответить.

Крону, например, нечем было отвечать своему сбывшемуся пророчеству.

Ты же видишь. У меня слишком много щитов там, внутри. О них расколются любые стрелы.

И вообще, хватит уже, моя Погибель. Надо бы и мне ударить – хоть для приличия.

– Чем… ты бьёшь?! – слились воедино два вопля: Алкионея и какой-то так… из-за плеч будто…

– Ничем, – ответил я.

Все равно мы бьемся собой, чем бы ни бились.

А я сейчас – ничто. Не смертный. Не бог. Не Владыка. Не любимчик.

Небытие во плоти.

Ойтис-никто, я же не зря себе выбрал это имя.

Аид-невидимка – меня тоже не просто назвали так…

Эй, Погибель, ты меня видишь?

Мотает головой – где там это небытие подевалось? Был – и будто нет, или у него там шлем невидимости…

Нет. Это у него там очень быстрый рывок вперед. И очень быстрый удар своей Погибели в зубы.

Устраивали вы своей Ананке звездопад из глаз? Вот вам совет от того, кого когда-то считали мудрым: устраивайте почаще.

Зубопад изо рта тоже подойдет.

Погибель валится на спину – в мутную кашу из горелой плоти Флегр и морских волн. В пепел, полынь и соль, перемешанные между собой. Свивает кольца, напрягает мускулы, отплевывая зубы, готовится встать…

Поздно: коварный противник стал коленом на грудь. Придавил к земле и готовится бить.

В кои-то веки – не из невидимости и не в спину. А в упор и в лицо.

В кои-то веки – не стрелами: лучники все же иногда промахиваются.

Небытие промахивается реже.

А потому оно покидает мой пояс – и нависает над лицом противника: диковинным клювом, а может, жалом. Древний адамантий жадно тянется к капелькам крови на разбитых губах Погибели. Подмигивает каждой щербинкой: что, не хочешь ли узнать – кто там чья теперь Погибель? Кажется, у нас самую малость все перепуталось.

Кажется – время исполнять предназначение. Хочешь узнать – что посоветовали нам Мойры, а, Алкионей?

Хочешь вообще сказать хоть что-нибудь? Перед тем, как все закончится правильно?

– Бей!

Глаза у него были горячими. Чёрными. До отказа налитыми запредельной ненавистью: пригубишь такую чашу – поперхнёшься. Давай же, – кричала ненависть из глаз. Бей! Рази! Что ещё может меч?! Давай же, исполняй своё предназначение!

Бей, – шептала древняя, истертая, родная рукоять под пальцами. Перережь ему глотку. Так поступают смертные («Ты же помнишь, – откликалась ледяные капли Стикса в крови»). Искалечь его, чтобы сбросить в Тартар, или чтобы навалить на него гору, или чтобы пленить. Так поступают боги. Главное – не думай. Уничтожь.

Победи.

– Бей же!

Бей! – звучало там за плечами, вылеплялось из грозного гула битвы. Из ровного, непоколебимого пения стрел Геры. Из звуков кифары, вторящих стрелам, и из свиста клинка смерти – который не клинок смерти. Из стройного хорала копий Афины и Ареса – и криков умирающих Гигантов.

Казалось – это шепчет даже голос за спиной. Давно не раздававшийся, забытый, ненужный голос – или, может, он это шепчет не мне?

Всё предрешено и всё написано, маленький Тартарид. Это вечный закон и вечная война. Одно поколение побеждает другое и занимает его место. Я поставила на вас, но они оказались удачливее – и теперь тебе остается только принять последний удар, чтобы строки в свитке оказались правдой…

– Бей!! – кричал он без звука, искусанными губами – глядя на клинок, нависший над его лицом, и из глаз выплескивалась, выливалась раскаленная, как лава ненависть: я думал оказаться твоей погибелью, я не знал, что ты – моя Ананка, проклятая тварь, теперь я вижу твое лицо, так как смеешь ты медлить с последним ударом – поступи так, как ты всегда поступаешь со своими любимчиками, уничтожь же!

– Как скажешь, – шепнул я. И ударил.

Опустил нетерпеливо рвущийся из пальцев Серп – и тот, взвизгивая от счастья, ринулся вниз, нашёл свою цель… Поразил.

– Ты… промахнулся, – изумлённо прохрипел Алкионей. Рот открыл – кадуцей запихнуть можно, глазами хлопает. Может, конечно, он видел, чтобы со стрелами промахивались – но чтобы вот так, с мечом и в упор!

– Нет, – сказал я.

Просто так уж сложилось, что ты – может, и рождён моей Погибелью.

Но я не твоя Ананка.

Жадное, истертое лезвие торчало в земле. За левым плечом Алкионея. Медленно истлевало на глазах – будто древний адамантий точила неведомая ржавчина.

И древняя, хитрая улыбка щерилась на прощание будто бы в наслаждении, и раскалялась рукоять, обжигая пальцы: Серп плавился от счастья, от осознания выполненного сполна предназначения…

От того, что иногда можно убить, не нанося удара.

Серп истаивал и уходил – туда, в небеса, где трещала и ломалась ось мира, и глубокие раны – будто от ударов искривленным лезвием – появлялись на древнем, сплошь исписанном свитке, и выл на одной ноте неузнаваемый от ужаса голос: «Что ты сделал, Кронид, что ты сделал?!»

Серп вел меня за собой – невольно, стремясь доделать то, что мы с ним начали, и я видел – как узловатые, морщинистые пальцы вцепляются в края свитка – а свиток прорастает под прикосновениями плесенью, зеленой, пушистой. Плесень разрастается от сквозного разреза – на месте строк, которые теперь и не разобрать.

Я знаю эти строки.

В них – Флегры и последняя схватка. Сцепились двое – черноглазые, остроскулые… любимчики. Кто там из них щит? Кто – копье над миром? А кто – меч? Перемешалось, не разберешь. Да и бой теперь уже не видится, строки теряются, расплываются: вот выпрямляется юный Гигант, хохочет – и нетерпеливым гадючьим жалом трепещут лезвия двузубца, наводясь ему в лицо, и летит в пыль незадачливый Владыка, а юнец с глазами аэда протягивает руку – берет то, что его по праву, величественно выпрямляется – прежде, чем нанести последний удар… Или там не так? Вот Владыка мановением руки отшвыривает мир – и поднимает из черного пепла свой меч, и несется к смертности, будто заигравшийся мальчуган – домой. Гигант хрипит «Преклоняюсь» – и клинок проводит по его горлу, будто стилосом, последнюю черту. Или там еще что-то? Вариантов сотни, тысячи, бесконечность отражений становится причудливой мозаикой… и во всех вариантах – Ананка.

И в каждом кто-то гибнет. Алкионей ли? Аид ли Невидимка? Владыка мира подземного? Неважно – кто-то гибнет, потому что в каждой битве покоренный ложится под ноги победителю, потому что иначе не могло быть написано, это такие правильные строки…

Были правильные строки.

Теперь вот рассечены глубоким порезом: рука, видно, у какого-то мечника дрогнула, промахнулся невзначай! Порез по краям истекает черной кровью, будто свиток живой – и из крови поднимается зловещая, зеленая пушистая поросль, ползёт все дальше, жадно выглядывает из других строк – куски свитка перекидываются во влажную, проплесневевшую ткань, ткань истлевает и рвется, а морщинистые дрожащие пальцы все пытаются что-то сдержать, скрепить, собрать…

– Нет… нет… что ты сделал, Кронид, что сделал?!

Придушенный вопль – и влажная, душащая, расползающаяся повсюду плесень – на свитке, на сияющей оси мира, на морщинистых, дрожащих руках.

Ничего, – говорю я той, которая сейчас страшно кричит, извиваясь, на плитах своего небесного дома. Кричит так, что заглушает звуки битвы… да и сама битва стихла – устрашилась, и Алкионей сжался – грудь под моим коленом не движется, в ужасе всматривается в меня, вслушивается в жуткий, неистовый треск оси Судьбы там, на небе.

Но я стою рядом с ней – невидимка. Не уходя с Флегр. Пришел случайным гостем за своим клинком – вот и получилось, что вижу ее – безобразную, дряхлую, перепуганную старуху, скинувшую все маски. Слышу хриплые вопли «Что ты сделал, что сделал?!»

– Я не сделал ничего. Не выполнил предназначения – потому что у меня нет предназначения. Не ударил как смертный: я перестал быть смертным. Как бог тоже не ударил. Однажды я нарушил клятву и перестал быть богом.

– Кто ты тогда?! – завывает она, и скалится, и отползает, и дико шарит глазами по всем углам – только вот увидеть меня не может…

Хоть я и смотрю ей прямо в лицо.

– Фатум. Твой рок. Твоя Ананка.

Сухой, задушенный вопль. Ты думала, ее у тебя нет, не так ли? Думала – что никто не станет за твоим плечом, не прошепчет оттуда, не занесет ни строчки в твой собственный список?

Радуйся, судьба моя. Ты ошиблась.

Радуйся, отец мой Крон. Теперь я знаю, чего ты пытался достичь.

Может быть, ты догадался об этом. Что Ананкой Ананки станет тот, кто выведет в своем свитке то, что никогда не было написано в свитке Судьбы. Что он получит возможность… выбирать, понимаю я теперь. Ударить – и ввергнуть мир в чистый Хаос (рукоять меча ласково трется об ладонь – подначивает: давай, и все закончится правильно!). Ударить – и стать победителем, подтолкнуть веретено самому, написать новый свиток, стать не Ананкой, но Роком – этого ли ты хотел, отец?

– Бей же, – шипела, извиваясь, проклятая тварь на плитах. Глядя с куда большей ненавистью, чем до того – Алкионей. В глазах у твари жила бурая, равнодушная плесень, имя которой – неизбежность, корка за коркой, веками наросла.

Из-под корки проглядывал страх, а над ней горела ненависть и насмешка – давай же, ударь!

Ударь – и обрати мир в чистый Хаос, и все закончится, правильно закончится – чтобы тут же начаться опять, потому что мир не терпит хаоса и пустоты. Только вот это будет другой мир, Кронид. С другой, рожденной из Хаоса Ананкой. А что же твои драгоценные детки? А сестрица с ее муженьком? А другие сестры и племянники? Смертные? Подземный мир?! Этих всех – ты тоже в Хаос своим ударом?! Давай, рази, – ухмыляется страшная тварь с переломанным, перерезанным хребтом. Ты убил меня, но я хоть посмотрю перед смертью.

Или ударь – и стань на мое место. Это еще лучше. Любимчик… ты уже назвал себя моей Ананкой – так стань теперь мною – для всех. Победитель приходит на место проигравшего – это закон… мой закон, которому я подчиняюсь с радостью. Напиши свой собственный свиток. Придумай свои законы. Толкай ось как пожелаешь – думаешь, это получится у тебя лучше?! Ну вот давай – бей, и посмотрим, что ты сделаешь, когда над тобой и над миром повиснет новое копье, когда тебе придется встать за чужими плечами и прошептать: «Это… очень страшные строки…»

Бей же!

Промахнуться второй раз ты не можешь. Ты уже нанес удар – а пустоты этот мир не терпит, и если ты промедлишь – мир может просто погрузиться в небытие, великое ничто… в великий Тартар, где не будет даже Хаоса. Не ожидал такого, невидимка?! Это ловушка всех войн. Цена победы. Ответственность победителя. Приходится или выжигать дотла, или строить новое.

Я шёл по заплесневевшему чертогу – зеленая слизь струилась по стенам, скользила по плитам. Хрустким льдом зарастала бывшая ось мира: ударь – расколется на острые, мелкие льдинки.

Передо мной, шипя и извиваясь, отползала она.

Костистая худая старуха с узловатыми пальцами. Глядящая с насмешливой ненавистью. Вцепляющаяся в ослизлые плиты, хихикающая хуже Лиссы, кривящая рот:

Меня не заменить, слышишь, – шептали искусанные губы. Ничем… не заменить… теперь уже… всё кончилось, невидимка. Ты пожал скверный урожай, а теперь вот пришла зима.

И любые саженцы погибнут. Они все погибнут, слышишь? Рано или позд…

– Никогда, – ответил я.

Разжал пальцы.

И меч разочарованно застонал, зарываясь в плесень и истаивая до конца.

Не будет ни первого. Ни второго.

Ни третьего.

И дрожащая старуха вцепилась в меня взглядом – с изумлением.

– Ты… уверен в этом?!

Уверенность – удел мудрецов. Владык. Царей. Мне же – вору, воину и дураку – как-то не с руки…

– Нет. Я на это надеюсь.

Потому что слышу иные звуки – там, за шорохом распадающегося на части свитка, и внезапной тишиной Флегр, и стонов иссохшей твари на полу. Непрошенные, незваные звуки: легкий треск расколотой амфоры, тихий вздох – как будто вздохнул наконец полной грудью за много веков…

И шаги за дверью в чертог. Не побоялся кто-то всё же явиться – хотя в чертоге веет стужей, на полу распластались, умирая, Ананка и Серп Крона, и обратился в комок омерзительной влаги свиток…

Умирание. Олицетворение зимы.

Но за зимой – всегда приходит весна, и ей не бывает страшно.

Ананка хрипло, безумно расхохоталась, когда дверь открылась. Навстречу фигуре в зеленом хитоне, с горящими медью волосами. Навстречу взгляду весны, полному зелени.

– Не этой ли собрался меня заменить, невидимка?!

Я не смеялся.

Смотрел. Молчал.

И цена за победу казалась – непомерной.

Я знал, зачем она пришла. Знал – кто пришел в ее теле, и это знание тяжестью отдавалось на плечах. Медным вкусом – в горле.

И не выдержал все-таки – глянул в зеленые глаза, отыскал там, глубоко-глубоко ее-прежнюю. Спросил взглядом: неужели нельзя было иначе?!

И улыбка у нее на секунду стала знакомой: уж кто бы говорил… Прости, царь мой. Иначе было нельзя.

У ее ног из плесени тихо поднимались, покачиваясь, цветы. Подснежники. Ландыши. Дельфиниум. Нежные, светлые – раскрывали лепестки, душистым ковром покрывали слизкие плиты. Весна смотрела снизу вверх на поверженную судьбу – и несла во взгляде то, что несет каждому смертному, каждый год.

Только теперь этого было больше. Теперь это она была – вся она.

– Радуйся, сестра, – тихо обронила Элпис-Надежда.

В ушах отдался хриплый, иссушающий вой Ананки – и меч на полу истаял окончательно.

Вместе с ним истаял я, возвращаясь на Флегры.

За спиной раздался тихий, радостный смешок – и новая ось мира процвела ромашками.