Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 168 (всего у книги 344 страниц)

– Почти попала, – сказал я, щурясь в густые кусты шагов за десять от меня.

– Хотела бы – попала бы, – спокойно отозвалась девчонка и неторопливо себя мне явила.

Не совсем девчонка – девушка уже почти.

Черные волосы кудрявятся, одна прядь так вообще непокорная – лезет на нос, хоть что хочешь с ней сделай. Серые глаза острее копья – пристальный взгляд вот-вот на себя нанижет.

Светлый пеплос перехвачен голубым поясом, лежит аккуратно, складка к складке, будто это диво не из кустов вылезло, а только что оделось.

– Ты Литос? Старший из трех братьев, сын Крона и Реи?

– Да. Как зовут тебя?

– Афина, дочь Метиды.

– Только Метиды?

Девочка усмехнулась. Прищур стал совсем взрослым, а во взгляде вдруг проскользнула лукавинка.

– Разве ты не слушаешь песен аэдов, о Литос? Метида Разумная презирает мужчин. Она считает их недостаточно мудрыми для себя. Поэтому когда она решила, что нужно подарить миру Мудрость, – небрежно ткнула себя пальцем в грудь, – она родила ее сама. Не прибегая, так сказать.

– Да ты что? – усомнился я, почесывая подбородок. – Так уж и без всего?

– Так ведь это же Метида Разумная, – поведали мне, как несмышленному младенцу, – она на то и Разумная, чтобы придумать, как обойтись…

– И как же обошлась?

– Аэды поют, – непоколебимо начало мудрое дитя, обрывая яблоневый цвет, – что Метиду Разумную как-то преследовал какой-то божок. Или смертный, или лапиф – не столь важно… Он был яростным воином и возжелал ее. И тогда, поняв, что ей не скрыться от него, она притворилась, что согласна разделить с ним ложе. Убаюкала его ласковыми словами, потом превратилась в львицу и…

Что «и» – Афина показала дальше. Жестами. По всему выходило, что львица-Метида неплохо подкрепилась спящим воином, кем он там был.

– Вскоре почувствовала богиня Разума, как у нее сильно начала болеть голова, – нараспев продолжала маленькая Мудрость. – И вот, когда уже не в силах стала она терпеть – попросила она слугу расколоть ей голову. Вылетела у нее из головы грозная богиня Афина, с копьем и при доспехах. Потрясла она копьем и громко воскликнула…

– Что воскликнула-то?

Афина пожала плечами. Откинулась на скамейку, лениво помахивая яблочной веткой.

– Этого я пока не придумала. Думаешь – стоит?

И подняла на меня смеющиеся серые глаза.

Не помню даже – когда я так хохотал. За десяток последних лет. Даже моложе себя стал чувствовать. Чуть со скамейки не свалился, пока ржал – мне б Посейдон Жеребец позавидовал…

Дочь смотрела на меня, слегка приподняв брови – мол, а что? Я тут вообще-то мудрые вещи говорю.

– Неужели Мудрость нынче дружна с Атой-Обманом? – спросил я наконец.

Она повела худым, девичьим плечом.

– Эта подземная гостит у нас время от времени. Мать добра к ней. Говорит, что мудрость не должна чураться обмана, если есть достойная цель. Говорит, что лучше видеть у себя Ату-Обман, чем Ату-Глупость.

Да, подруга по играм многолика – кого просто обведет, а кого и дураком выставит.

– Что же ты собираешься делать, о Афина Мудрая?

– Идти туда, – улыбка в ее взгляде потухла. – К Кронидам. К титанам. Мудрость не отвергнет никто, ее ведь так мало. Говорят, есть какой-то Аид Странник – жуть какой мудрый, только он все держит при себе.

– Зачем тебе?

– А зачем тебе брать трон, Литос? Чтобы мир не погрузился в Хаос? Чтобы не началась кровопролитная война? Чтобы из Тартара не встали Гекатонхейры? Вот и не спрашивай.

Метида вернулась наконец. Осмотрела нас, болтающих на скамейке – меня и грозную богиню мудрости Афину. Удовлетворенно кивнула, подошла и протянула шлем.

Легкий, серебристый, словно скованный из адамантовых стрел, переплетенных с водными струями.

Словно волосы пропавшей Левки.

Нащечников не было – шлем оставлял лицо открытым.

И на боках его змеились прихотливые, изменяющиеся узоры – облака, и луки, и стрелы, и чьи-то улыбки…

И истаивающая фигура лучника, словно шепчущая: «Хочешь – исчезну?»

– Это не оружие, – сказала Метида, пока я поворачивал шлем в пальцах. – Потому что оружие у тебя уже есть. Циклопы были щедры.

– Почему они не дали такое же моим братьям?

– Потому что те не просили. И не хотели. А тебе вот сделали. Сказали – для имени.

Хтоний невинно лежал под моими пальцами. Тогда еще безымянный, хтонием я его назвал где-то через год – бабушку вспомнил…

– Хорошо, – сказал я. – Это даст мне время.

Метида смотрела с улыбкой. Качала головой.

– Нет, о Литос… время даст тебе лишь Мудрость.

И Афина тихо засмеялась – хотя вообще-то она смеется редко, это все уже потом поняли.

Она тогда явилась прямо перед армиями, посреди полынного поля. В ослепительном белом пеплосе, с эгидой, на которую мы пристроили голову какого-то чудовища, по которому я между делом не промахнулся. В вихре, в громе, в блеске, грозная и прекрасная (только вот прядь на нос так и лезла все равно). Подняла копье, громогласно заявила:

– Остановитесь, глупцы! Зачем вам истреблять друг друга?!

И просвещенные Атой заранее сатиры, и чудовища, и лапифы, и божки с двух сторон зашептали: «Афина, дочь Метиды Разумной! Воплощенная Мудрость!»

– Если вы хотите выяснить, кто могущественнее и кто достойней – почему не устроить состязание? Зачем хотите проливать кровь, безумцы?!

Вот уж точно – устами младенца глаголет Ананка. Хотя… к такому младенцу сунешься – получишь копье между глаз.

Как они ухватились за эту мысль… Состязание! Все – против всех! Каждый может вызвать каждого! И зрелище, и убивать не надо, и честнее некуда. Хочешь – можно устроить драку на мечах, а хочешь – попробуй себя в борьбе. В соревнованиях на копьях, в стрельбе, в кулачном бою…

В чем угодно.

Все – против всех, и драться не нужно.

Афину превознесли до небес за ее мудрость. Прозвали Сохранившей Мир. Еще как-то прозвали – я не вдавался в подробности, мне не до того было.

Они выбирали судей, определяли площадку, где проводить игры (возле Олимпа, где ж еще), они согласовывали правила, соглашались и ссорились – и все под пиры…

Я был занят теми, кто тайно не согласился с Состязаниями. Кто знал, что не выиграет на открытой площадке и потому готов был силой захватывать власть.

Когда начались сами Состязания – я был занят еще и недовольными проигравшими. А то им тоже приходило время от времени в голову – почему бы и нет, тут нас Зевс с Посейдоном победили, а мы как соберем армию, ка-а-ак…

А вот как-то не получается.

Куда-то пропадают союзные басилевсы. Или драконы. Или чудовища из подземного мира, которые решили присоединиться к армии – выступить против Кронидов. Да и сами незадачливые титаны и божки непонятно куда деваются.

Словно сговорились все вместе и решили спросить у мироздания: «Хочешь – исчезну?!»

Играют в прятки.

Прячутся надежно, исчезают надолго, если не насовсем. И сколько не ищут – ну вот никак…

В Тартар-то никто пока не заглядывал, а если бы даже заглянули – где их там найдешь, в вечной тьме.

Тартар заставляет исчезнуть надежно, бесследно.

Делает всех – невидимками.

Наверное, только немного менее невидимками, чем – я.

* * *

Титий был последним. Титаны шепчутся – окаменел. Пошел к какой-то бабе, а она оказалась чудовищем, взяла, в скалу его превратила (все-таки очень удобно, когда Ата-Обман играет на твоей стороне!). Кто там знает, может, это была Трехтелая Геката, зачем-то навестившая поверхность.

А может – еще что случилось, кто знает (про Менетия вот ходят слухи, что он в Стиксе потонул. Стикс не опровергает и только жутко ухмыляется).

На самом деле было проще – с Титием, и с Менетием, и с другими.

Я не промахивался.

Свивал стрелу из холодной, спокойной, терпкой уверенности, из ожидания, из предназначения. Отпускал в лет – из пустоты, из невидимости.

После под невидимостью же добирался до Тартара… и Великая Пасть с благодарностью встречала очередного жильца.

Если тот, в кого я стрелял, был смертным – он пропадал из жизни. Становился тенью, которая никому не может пожаловаться на внезапную острую боль в горле, удушье…

Мои стрелы не оставляли ран, если я этого не хотел.

По моим подсчетам, за годы я успел отправить на асфоделевые поля или в Тартар всех, в ком могла таиться хоть какая-то настоящая опасность.

Для Состязания или для хлипкого, временного, шатающегося мира.

И скоро – день, когда Гелиос совершает свой самый длинный путь, и на этот день назначено Большое Состязание, и значит – скоро…

В тазу с водой для омовения – отражение лица. Сурового, остроскулого, с цепким взглядом черных глаз. Взгляд вопрошает: ну как? Ну что? Разве сделано не все? Разве еще не все исполнено? Твоя дочь изливает свою мудрость на титанов и Кронидов, удерживает их от схваток, настраивает на честное состязание. Выбраны судьи – они, кажется, уже сами догадались, что будет… Ты убрал всех, кто смог бы оспорить твое воцарение. Что же мне сделать еще, Аид Тихий? Хочешь – исчезну?

Качаю головой. А тот, в воде, не унимается. Глядит, как из сна, пытается прочитать взгляд.

Так что же тебе не хватает, Аид Странник? Дворца? Одежд? Союзников?

– Чудовища.

Отражение моргнуло изумленно. Я потянулся, сполоснул руки в тазу.

Вышел во двор, осмотрел окрестности пещеры. Костер попыхивает под котелком. Одно чудовище развалилось шерстистым пузом кверху. Второе ему бок чешет – когда Эвклей и Амалфея заключают мир, они неплохо уживаются вместе.

Богам бы так.

Жаль, чудовища эти – не те. Свои, домашние. Если их на Состязание выпустить – особенно никого не напугают. Ну, Амалфея-то кому-нибудь наподдаст рогами под зад, Эвклей сожрет что-нибудь… не то, аж жалко.

Да и вообще непонятно, где взять такое, чтобы его на месте не укокошили. Чтобы произвело достаточно страха, чтобы…

Последний год над этим маюсь, уже сроки подошли – а у меня все нет нужного. До края света доходил, смотрел на драконов, на великанов, на порождений подземелий… Гипноса слушал. Перебирал чудовищ, словно бусины, которые собираюсь пришить к подолу парадного плаща.

Не настолько жуткое, не настолько сильное, не настолько внушительное, не то, не то, не то…

– Чего тебе не хватает?

Я не повернул голову в ее сторону. Утки у нее больше нет, в конце концов, на что там смотреть?

– Думал, ты ушла.

Представил, как она хмыкает, упирает руки в бока… точно, хмыкнула. Но руки, вроде, никуда упирать не стала. Подошла, оперлась о молодое деревце. Сказала:

– Уже скоро. Так?

Пожал плечами. Какой смысл запираться, если она сама додумалась?

– И как ты собираешься это сделать? Появишься на площадке, победишь победителя? Нет, наверное. Тогда ведь останутся обиженные – проигравшие. А ты хочешь сделать так, чтобы даже братья никогда не подняли голос. Как?

Я поднял глаза, поймал ее взгляд – синюю стрелу вопроса, оперенную темными ресницами.

«Скажи мне, как, я хочу помочь тебе…»

«Для чего тебе…»

«Мужчины заключают союзы. Чем женщины хуже? Я пришла заключить союз с тобой – хватит твоей хваленой мудрости, чтобы осмыслить это? Ты готовишься к царствованию, как к войне, и тебе нужна будет сильная союзница в этом. Нужна будет… царица».

Погасил взгляд ресницами. Откинулся, прислонился к теплому входу пещеры, закрыл глаза.

– А ты почему-то решила ей стать. Что там – пророчество Мойр? Или мать…

– Не надо о матери.

Кивнул – не надо. Рея Звездоглазая… то, что от нее осталось – скитается по краю Света под присмотром подруг-океанид. Песни поет. Говорят, наведывается к Мойрам – непонятно только, зачем.

Небось, узнать о роковом пророчестве. О том, что было бы – если бы она все же скормила Крону первенца.

Или не только первенца.

– Я предлагаю тебе это, потому что это выгодно. Для меня и для тебя. Зевс не забыл моей стрелы. Сейчас он занят Состязанием, но потом… рано или поздно – возьмет свое. Не знаю, хотел ли он раньше сделать меня женой, но теперь… теперь хочет только – взять. Показать, что может. Я могла бы принести обет девственности, но я… не хочу, брат. Я выбрала свой путь – я хочу беречь семьи. Быть богиней домашнего очага нельзя, если сама не нянчила детей.

Голос сестры, ровный и надтреснутый, тихо плыл в воздухе – комарье заслушалось, дудеть перестало. Амалфея изогнулась, скосила желтый глаз – что там, мол, такое?

– Собираешься закрыться мной от Зевса? – спросил я с пониманием.

Гера передернула плечами.

– Понимай как хочешь. Ты ведь тоже не останешься внакладе. Аид, я наблюдала за тобой… Я знаю, зачем ты возьмешь трон. И знаю, как ты будешь править.

– И как же?

– Наверное, мудро, – сказала Гера неохотно. Будто одолжение сделала. – Ты будешь справедливым правителем. Не как отец. Но власть – это не только правление. Еще толпа сплетников. Пиры. Танцы. Подарки сыновьям и дочерям братьев и дальних родичей. Плачущие жены, которые просят приструнить их мужей… Одежды, церемонии, славословия… В этом бою тебе нужен кто-нибудь, кто прикрыл бы тебе спину.

– И ты думаешь, я выберу тебя.

Здорово она все же хмыкает. С разными интонациями, я иногда говорю менее выразительно. В этом вот звуке так и слышно: «Ну давай, давай, назови мне других».

– Могу выбрать кого-нибудь из титанов, – сказал я. – Стикс занята, но вот Фемида Правосудная, к примеру…

Жаль, Метида не согласится: не любит она дворцовой суеты.

– И будет укорять тебя за каждый поступок, который ты совершил неправедно, –мягко добавила Гера. – За ложь. За уклончивый ответ. За то, что ты дружен с богом снов…

Согласен, с этой титанидой я промахнулся.

– У меня есть еще сестры. Гестия, к примеру…

Главное – чтобы не Деметра. Во-первых, на Деметре, кажется, собирается жениться Зевс, во-вторых, у меня пока мозги на месте – такое в свой дом приводить.

– Да, – согласилась Гера. – Она будет хорошей женой. Будет пытаться согреть тебя. Будет жалеть тебя и взывать к твоей жалости, а если ты будешь жесток – она будет дрожать губами, молчать и разжигать очаги.

Жаль. Хорошая сестренка – Гестия… только вот правда – сестренка. С Посейдоном она дружнее, чем со мной – неужели меня не нужно согревать?

Или нельзя согреть?

– Кто тебе сказал, что я вообще собираюсь жениться.

– Здравый смысл, – отчеканила Гера и пригвоздила меня к пещере очередным хмыком. – Владыка без детей – тоже, нашел сказку. Не говоря уж о том, что тогда ты станешь завидным женихом, и каждая – слышишь, каждая дура в Элладе…

Я приподнял руки – сдаюсь. От такого роя стрел не укрыться.

Я вообще-то думал, мне чудовище нужно. А вот оказывается – еще и жена.

Я бы все-таки предпочел чудовище, наверное.

– Там ведь вообще-то еще Афродита где-то бегает…

Засмеялись вдвоем – и она, и я. Владыка женат на ветреной богине любви. Ну да, как же.

– Я думал, женятся по любви, – сказал я потом. Неправильно, наверное, вышло. Не грустно, не по-философски.

Насмешливо, колко.

– О нереиде своей думаешь? – вдруг спросила сестра. – Об этой… Левке?

И пожала плечами в ответ на мой взгляд – болтают, мол… кто только не болтает!

Левку мне не удалось найти. После той истории, с отцом. Может, стоило тогда к ней и отправиться, но я пошел к Ате…

А потом все не было времени.

Не знаю, может, я думал – она дождется.

Не дождалась. А сестры так и не смогли сказать – что с ней. Говорят – давно не слышали ее песен.

Больше ничего не говорят почему-то.

Не знаю, может, мне стоило пристальнее искать.

– Ты же ее не любил, – тяжело вздохнула Гера. Показалось – это море где-то в отдалении – тоже вздыхает, укоризненно. «Не любил, не полюбиш-шь…». – Аид, кого ты обманываешь, какая любовь… ты на себя-то посмотри. У тебя на уме, кроме трона, хоть что-нибудь есть? Кроме этого – как избежать войны? Как договориться с титанами? Кроме мыслей, как будешь править?

«Ты чудовище, Аид, – ударило синевой из глаз. – Спроси у самого себя – кого ты любил, хоть когда-то?»

Мать. Наверное. Когда-то.

– Судьба прихотлива, – проговорил я, не обращая внимания на тихое хихиканье из-за плеч. – Кто знает. Что будет, если вдруг ты полюбишь? Если я полюблю?

Она опять хмыкнула. На этот раз – ухитрилась запихнуть в этот звук пропасть сомнения. Мол, с Атой в обман играй, а со мной…

– Останусь тебе верна. Долг превыше всего. Очаг превыше всего. Для меня… от тебя я такого ждать не стану. Если вдруг ты… воспылаешь – я уйду с Олимпа. Расторгну наш союз, если вдруг ты решишь последовать за стихией Афродиты и жениться на той, в кого влюбишься. Объявлю, что ты свободен. Об одном прошу – если вдруг соберешься бегать по любовницам – не бери их на Олимп, не дари бессмертия. Позора я не потерплю.

– Не собираюсь, – сказал я. – Царю не к лицу.

Потом мы еще молчали, глядя как Амалфея и Эвклей решают возобновить прерванное выяснение – кто тут у пещеры хозяин. Выясняли бурно, с переворачиванием котелка, прыжками через котел, воплями. Эвклея коза все-таки отогнала, подошла победительницей. Ткнулась лбом в колени Гере – признала хранительницу очага.

Предательница.

Ох, и пара из нас будет – вообразить страшно.

– Так что тебе нужно? – нарушила молчание Гера. Уверенно. Громко. На правах союзницы.

Я почесал нос. Покосился на овец Нефелы – облака лениво гуляли по небесному пастбищу.

– У тебя, случайно, нет чудовища?

– Какого?

– Лишнего. Которого не жалко. И желательно, чтобы еще – могучее и жуткое. А?

– А тебе оно нужно?

Качнул головой. О-о, как оно мне нужно. Нужно до того – хоть к бабушке иди, проси, чтобы она родила что-нибудь. Только ведь потом бабушка обидится – когда увидит, что с чудовищем случилось.

Нужно до того, что я на тебе прямо сейчас жениться готов, сестренка. Если вдруг у тебя есть какое-нибудь чудовище.

– Состязание, – тихо сказала Гера. – Зрители на трибунах. Бойцы. И вдруг…

«Вдруг появляется беда. Многоглавая – хотелось бы – могучая беда, которая идет править. Идет… побеждать. Беда, с которой не справиться никому из победителей. Которую не одолеть – даже если вдруг состязающиеся заключат союз. И тогда…»

– Тогда появится царь. Который одолеет общую беду. Спасёт всех. Который станет победителем, не участвуя в соревновании и…

«…и против которого никто не осмелится поднять голос. Которого полюбят глупцы. Против которого промолчат те, кто умнее. Царь для всех».

Только вот оказывается – чудовище не так-то просто откуда-то взять.

– Не взять, – отозвалась она тихо. – Но можно ведь вырастить… Ты знаешь гору Арим? Драконы устраивают свои гнезда на ее склонах. Закапывают в камень, хоронят в почву – и гора рожает их из камня, из почвы… говорят – если на склон Арима посадить трость – она прорастет.

– Драконье яйцо? – переспросил я. – Понадобится что-нибудь покрепче. Кровь подземных чудовищ или…

– Кровь того, кто один раз был уже побежден и внушает страх всем, – кивнула сестра.– Только вот у кого могла сохраниться кровь Крона, повелителя Времени? Даже и не знаю.

И задумчиво кивнула, снимая с шеи искусно выделанный маленький сосуд.

– Что ты так смотришь, брат? Богине домашних очагов приходится быть запасливой.

Странное это чувство – когда скрепляешь собственный союз не своей кровью, а кровью отца, сброшенного тобой в Тартар.

И еще вопрос, какой из союзов будет нерушимее.

* * *

– Не повезло, брат! – улыбается Эпиметей. – А я-то думал, ты и участвовать не будешь.

Прометей в ответ хмурится, смотрит строго голубыми, полными жалости ко всему глазами. Прижимает тряпицу к боку, в который угодило копье.

Голос Провидящего тих, но ясен.

– Скажи мне, кто не участвует. Скажи, кто не участвует… в этом.

И кивком указывает на арену, где Зевс как раз одолевает нового противника – великана с Запада.

Арена велика – можно удаль и на колесницах показать, и в беге развернуться. Только вот никто не хочет похвалиться прытью. Вызывают противников соревноваться на копьях, драться на мечах, на кулаках, бороться, метать диски…

Заменяют войну – все против всех.

Титаны против богов. Боги против великанов. Великаны против лапифов. Лапифы против людей Золотого века. Люди Золотого века против титанов…

Все – против.

Все – за одно.

За трон Олимпа, будь он неладен.

Состязание бурлит не один год, побежденных глотает забвение, победителей славят в песнях, и круг сужается – к сегодняшнему бою остались закаленные, удачливые бойцы, хорошо знающие друг друга.

Сторукий Эгион и Эпаф – герой Золотого Века – сплелись в борьбе, схватились не на шутку, тела блестят от пота и масла – за Олимп!

Кронид Посейдон и титан Бий схватываются на копьях – яростно, так, что дрожит арена.

Царь Лапифов Гиперант и вождь людей Золотого века Атлет – пробуют друг друга на мечах.

Кронид Зевс и титан Иксион – бросают вызов друг другу в кулачном поединке.

Осталось не так много, и все сильнее дрожь предвкушения – кто?!

Эпиметей бросает вызов Посейдону – гонки на колесницах – и побежден, но не огорчен, потому что показал себя как следует. Машет Плеядам, рассевшимся на трибунам, машет брату – Атланту. Шепчет Прометею: «Как думаешь, она заметила?»

Прометей щурится на удобную трибуну, где возлегла с кистью винограда красавица Афродита – окруженная юными нимфочками и юными же почитателями. Пожимает плечами – честный до конца. Прометея волнует не Афродита, не бои, не Состязание.

Предчувствие пропитало воздух – только слепец бы не увидел, глухой не услышал бы.

Предчувствие вкралось на арену, где все чаще повторяются одни и те же имена.

Влезло на трибуны, где сидят жены, сестры, дочери тех, кто решил попытать себя в битве за трон. Мечется среди слуг и рабов, которые торопливо готовят освежающие напитки, разносят чаши, двигают опахала, предлагают фрукты, подготавливают пиры – пиры обязательно будут вечером, после дня состязаний, чтобы соперники могли примириться друг с другом за чашами медового вина.

У певцов, которые восхваляют славные поединки, – хриплые голоса и дребезжащие струны кифар – на струны налипло предчувствие, оно же залезло в глотку.

Предчувствие допрыгнуло даже до судейской трибуны – Нерей слишком нервно завивает седую бороду, вещий Япет мрачен, Хирон не смотрит на поединки, Стикс задумчива и даже не поглядывает на сына – Кратоса, хотя он тоже участвует… Фемида Правосудная печальна и разговаривает лишь с Афиной – дочерью Метиды, которой позволили сидеть с судьями в качестве чести: все же придумала состязание…

Состязание, которое никому не нужно – ни судьям, ни зрителям, ни самим состязающимся.

Все устали – когда все против всех.

Истрепались, измотались за годы в поединках. Наелись по горло благородством противников и честностью судей. Некоторые шепчут – лучше бы уж война…

Прометей усмехается горько и думает, что война не лучше.

И что предчувствие не зря разлито в воздухе.

Все кончится в эти дни.

Быть битве между Кронидами!

Кто обронил это с утра – непонятно. Говорили – какая-то безумная тварь из подземного мира. Кривляющаяся, мерзкая девчонка. А все поверили, подхватили, шумят, ждут – исступлённо…

Вечером на пиру чаши бросают, не допив. Песни до конца Песни до конца не дослушивают. Скорее, скорее, скорее – быть бою!

Между Кронидом Зевсом и Кронидом Посейдоном.

Ни один, ни другой не знали поражений. Оба повергают оставшихся противников с легкостью: Кратос побежден Зевсом в кулачном бою, Эгион – в бою на копьях. Посейдон одолел Дрианта, Астрея, кого-то подземного – тот отказался называть имя…

Братья идут друг другу навстречу, побеждая по пути – словно обниматься собираются.

Вот только они собираются не обниматься.

– Ну что, подеремся?!

Зевс смеется, показывая белоснежные зубы. Машет зардевшейся Деметре. Машет Гере – та в ответ только хмыкает. А Гестия тоже начинает махать.

Посейдон не смеется – стоит, набычившись, досадливо сопит – шуточки, тоже…

Остальные побеждены. Зрители пресытились зрелищем. Зрители ждут главного – кто?!

Божественное оружие – трезубец против двузубца. Блестящие черные локоны – против косматой гривы. Гибкость – против грубой силы…

Брат против брата.

Все – против всех.

Зевс встряхивает волосами, игриво улыбается – словно нимфочку решил соблазнить. Прокручивает в пальцах трезубец – легче перышка. Посейдон топчется, морщит лоб, лохматит иссиня-черную гриву, делает двузубцем короткие, нервные, острые выпады.

На трибунах затаили дыхание. Замерли чаши. Бараньи ляжки у титанских ртов тоже замерли.

Вот он – бой дня! Бой года. Нет, полусотни лет. Полсотни лет пустого трона с того времени, как Аид Мудрый сказал, что не хочет править. И из эха его голоса родился неизбывный вопрос: «КТО?!»

Уран – и тот онемел в вышине: старик вытянул шею – посмотреть на внуков. Обронил с себя покрывало – и оно упало на арену тишиной. Растеклось, заглушая звуки – и шорох песчинок показался оглушительным.

И колесница Гелиоса поехала медленнее в вышине.

Стикс взмахивает платком, затканным сценами битв и состязаний: можно…

Предчувствие падает на арену вслед за тишиной.

Брат – на брата. Брат – против брата.

Кронид – против Кронида в бою за Олимп.

Кто?!

– А-а-а-а-а!! Чудовище!

Небо содрогнулось от чудовищного кощунства. А может, от вопля. Вопль прокромсал тишину – хриплый, но пронзительный – долетел до старика-Урана, щелкнул по носу, вернулся к богине обмана и заметался вокруг нее:

– Чудовище! А-а-а-а! Спасите! Помогите!

Ата ворвалась на арену, пошатнулась раз, пошатнулась два, уселась на песок на подломившихся ногах. Пролепетала слабо:

– Я… предупредить… чуть успела…

Но ее все равно услышали. Все слышали только ее. Все видели только ее – с растрепавшимися волосами, с правдиво перекошенным испугом лицом… Одежда порвана, закопчена, на лице – следы слез.

– Там… родился. Тифон… говорят, что сын Тартара. Или сын Крона, от крови, которую кто-то… какие-то злодеи сохранили. Чу… чудовище! Вместо ног – змеи. Сто голов, сто тел, сто рук… изрыгает пламя и так… мо-могуч!

Фемида Правосудная покачала головой. Наклонилась, шепнула Афине:

– Лжет, конечно. Не может удержаться, чтобы не сорвать главный бой Состязания. Подземная…

– Может быть, – склонила голову воинственная дочь Метиды, – только скажи мне, о Правосудная – как удалось этой дочери Нюкты заставить дрожать землю?!

Земля сотрясалась мелко, часто – не в такт могучим шагам, ибо тот, у кого вместо ног змеи, скользит бесшумно… Земля тряслась от страха перед тем, кто шествовал вслед за Обманом – и ветер уже доносил клубы дыма…

За дымом явился рев, потом – вой.

Потом – крики ужаса, когда Тифон – выше самого высокого титана – явил себя перед теми, кто собрался у Олимпа.

Величественный, как Олимп. Ужасный, как война. Убийственный, как пламя.

Нагой, поросший косматой шерстью, он не стеснялся ни богов, ни титанов. Черные щупальца свисали от плеч – придатки к могучим рукам, в одной из которых – копье. Глаза горели пламенем, пламенем облекалась широкая ладонь с семью пальцами, и пламенем пыхали драконьи головы – мелкие, злобные, воющие, – вырастающие из затылка.

Пламя пылало в глазах – густое, жадное, голодное.

Жаждущее править.

Беда оглядела противников – титанов, богов, судей. Беда гулко расхохоталась в небеса – и Уран поежился там, наверху.

Потом Тифон заговорил – выталкивал слова медленно, отрывисто, словно из раны тащил.

– Бой… – рокотнуло грозно по арене. – Со мной. Состязание. За Олимп. Править!

…молчат боги, молчат титаны. Окаменели, онемели Крониды. Бой?! Состязание? С таким противником?!

Чудовище поворачивает голову, на затылке которой копошатся другие – драконьи, мелкие, как кудряшки, но злобные, пыхающие огнем. Оглядывает площадку, трибуны, судей…

– Кто?! Со мной?!

…молчание. Молчание, как в толосе, как в водах Стикса. Сама Стикс кусает губы, сжимает в азарте копье… расслабляет пальцы, еле заметно качает головой Силе и Зависти – не нужно, не сейчас, посмотрим…

Посмотрим.

Титаны окаменели, с места не сдвинуть. Атлант зачем-то руки приподнял – вот-вот свод на плечи примет, Прометей готов рвануться вперед: а вдруг кто-нибудь погибнет! Его держит Эпиметей: думающий после[1] внезапно начал думать до. За брата. Потому что…

– На-а-а куски!

Чудовище рычит, неспешно поворачивается вокруг себя, вращает в пальцах копье – с парочку Прометеев, не меньше. К такому сунешься – а оно и правда тебя на куски. У него ж Кронова кровь в венах, так что оно наверняка еще и характером в Крона, да и вообще…

Да и вообще, рассуждают младшие титаны, потупя взгляд. При Кроне как-то жилось, при Тифоне тоже проживем. Точно проживем дольше, чем если вдруг на него кинемся.

Всем ведь известно, что побеждает сильнейший. Кто тут сильнейший? Даже вопроса не возникает.

– Посейдон! За мной!

У титанов не возникает, а у Кронидов возник. Зевс соскакивает с трибуны, всплескивает сияющими волосами, гибкий, стремительный – залюбуешься.Младший Кронид бросается в битву сходу, разит трезубцем наотмашь, прыгает в воздух, легче птицы. Средний мчится за ним, ревет в неистовстве, двузубец занесен – сейчас… удар…

Удар.

Удар-удар-удар чудесным оружием. Двумя оружиями. Собой, божественной силой…

Бьют… бьются… выбиваются.

И Тифон, сын без отца, ухмыляется внезапно знакомой кривой усмешкой на загрубелом лице.

– Мелкота…

И отодвигает мелкоту в сторону. Длинным языком пламени, огромной ручищей…

Двое сыновей Крона падают друг на друга – в жару, в чаду, чудесное оружие ковки Циклопов падает рядом с ними. Тифон вздымает руку – добить мелкоту.

Гремит воинственный клич, и в руку ударяет копье – Афина, дочь Метиды от себя самой, вмешалась в битву.

Копье хрустит, перемалывается в щепки, Тифон выдергивает его – царапина – ударяет Афину своим копьем.

Разлетается щит. Отважная почти уходит из-под удара, но отдача велика, богиня вскрикивает от боли, откатывается к трибунам.

Тифон утробно смеется, и его смех напоминает хохот гиены.

– Буду… править, – слова тяжкие, густые, громовые, раскатываются над ареной. – Победитель. Вы все... слушайтесь.

– Ну, что же вы! – слышится отчаянный девичий голос. – Мужчины! Так и будете стоять?! Трусы!

Гера, дочь Крона, распрямилась на своем месте, прикрыла телом худышку Гестию и пышную Деметру. Выпятила грудь, задрала подбородок. Лук достала – обороняться, раз уж мужчины не умеют. Костерит титанов, костерит богов… кто тут еще из бессмертных собрался? Ну, и этих костерит.

– У последнего барана в стаде воинственности больше! – прорывается сквозь смех-клекот Тифона. – Хлебоеды! Давайте же, все вместе, или поднимать оружие должны женщины?!

Но титаны безмолвствуют, мнутся, прячут глаза. Титаны плохо умеют воевать без предводителей, а предводителей – нет. И вообще – как это, все на одного? Тут же арена, состязания, он – победитель… все честно.

И да, вон уже молодые Крониды попробовали. Пусть они еще раз пробуют. Если поднимутся, конечно.

Тифон ухмыляется, неспешно делает шаг – скользкий, неуловимый – и вот уже стоит перед трибуной с застывшей Герой. Протягивает широкую ладонь со множеством пальцев-отростков.

В пальцах хрустит лук.

– Смешная. Будешь… моей… женой.

Гера визжит, когда одно из длинных, ухватистых щупалец ложится вокруг ее талии.