Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 166 (всего у книги 344 страниц)

МОНОДИЯ. ГЕКАТА

– Скажи мне, о каком пути ты хочешь узнать, о Прополос [1] ?

Прополос – указывающая пути. И значит – лучше других эти пути знающая.

Бесстрашно, бесстрастно ходящая по тайным тропам, безошибочно выбирая нужную.

Чтобы указать.

Но путей десятки, сотни, тысячи, они ветвятся, переплетаются и бегут, и свиваются в бесконечное полотно, над которым рассеянно щелкают ножницы Атропос – и даже самые мудрые не всегда знают, по какой тропе шагнуть.

Тропы темны.

Какой путь ты хотела бы озарить своим факелом, о Дадофора [2] ?

В колдовском огне проступают разные знаки. Сколько ни вглядывайся – увидишь новое. Отшвырнешь три тысячи разных толкований, и потом все равно гляди – ошибёшься, потому что Ананка прихотлива.

Любит играть с огнём.

Ананка не даёт ответов – что делать. Уничтожить или спасти, Сотейра [3] ?!

– Какую истину хочешь увидеть, о Прополос? – шепчут ярко-алые губы под вуалями там, в зеркалах.

Зелья многообразны, как пути, как знаки в огне, как змеи по весне и лунные травы, поднимающие голову ночью. Одурманят врагов, приворожат возлюбленного. Покажут неясное, зыбкое, трепетливое будущее...

Беснующиеся рати, царь на золотом троне – черные волосы, черные глаза, холодный взгляд, и черные перья на серых камнях, и переломленный факел в водах Стикса.

Светлый зал, и льстивые улыбки, и царь на золотом троне – черные волосы, черные глаза, усталый взгляд, и юнец с луком, и тень пророчества за спиной.

Алые губы под вуалью кривятся печально. Не хотят произносить ответ.

«Нет, не что будет. То, что могло бы быть. Что должно было быть…»

Что вернее?

И почему это видится мне в дымах предсказаний – не предсказанное никем. Отчего приходит в знаках огня – никем не прорицаемое?

Словно полустертое, забытое сновидение, отсеченная нить, ускользающая между пальцами – размытое лицо, черный пёс, встающий за чьими-то плечами и упорный, лезущий на губы, немыслимый шепот.

– Повелевай, Владыка.

Мир извивался, трясся, рычал, скалил клыки в безумном бешенстве. Казалось – захлебнется в истошном яростном визге, начнет раздирать собственную плоть – дикий пёс, которого вот-вот сдавит безжалостная рука, напялит ошейник, потащит… Куда потащит – мир не знал, но хрипел и рвался назад, на свободу, в пене, в ужасе – дрожь волнами пробегала по Стигийским болотам, сотрясала ивы Коцита, заставляла подпрыгивать валуны на Темных Областях.

Тени стенали и табунами носились по полям асфоделя – не желали утешения, желали им самим неизвестного, неясного… Тени обезумели три дня назад, когда к отцу доставили сосуд Мойр, а он пренебрег им – и с тех пор мир словно выпил из чаши неразбавленного Хаоса. Прошли три дня, и на мир пало ярмо правления – а тени всё не желали успокаиваться. Тревожились, желали судов.

Новоявленному царю было не до судов. После возвращения из дворца Эреба Перс почти всё время проводил в своем дворце. Осваивался с приобретенной властью – те, кто хотел свергнуть нового царя, отступили, как только он вышел из обители Звездоглазой Нюкты. Словно незримая сила дёрнула за поводок.

Бунтовщики ушли – остался воющий, не желающий смиряться мир. В бессильной ярости пытающийся хватануть руку, сжимающую его загривок.

И осталась – она, ждущая на перекрестке, неподалёку от зева Тартара, глядящая в мирно журчащие воды Амелета.

Кровавые губы чуть шевельнулись, и два призрачных тела склонили головы, когда она обернулась и сделала шаг навстречу.

– Ты звала, – сказал он тяжело и хрипло.

Звуки не хотели рваться наружу, лезли – сиплые, сдавленные. Искореженный, передавленный серебряный рог. Раньше Перс умел петь – и за это его полюбила титанида Астория, которая любила только звезды да полеты.

Только вот песни кончились. Отравлены, задавлены ядом, который проник сквозь кожу, хлынул в горло, глядит мраком из глаз. Отец, зачем ты поддался, – хочется спросить Гекате, но нельзя портить игру и выдавать себя.

И тот, который стоит напротив – ей не отец. Тело.

– Звала, – сказала она ровно. – Я долго искала – что может дать власть над миром. Над его волей. То, что сделает тебя Владыкой. Отец.

Он молчал и глядел настороженно – что хотел рассмотреть там, за туманной вуалью? Ее глаза были спокойны – все, и призрачные тоже.

Она смотрела на него – и слышала во взгляде отзвуки недодавленной, недодушенной боли Перса, сына Крии, и улыбалась – юная, таинственная, наполненная любовью к отцу.

Ядовитой, как кинжал в складках ее одеяния.

– Почему меня? – прохрипел он настороженно.

Она пожала плечами, и призрачные тела качнулись, всплеснули руками – кто знает?

– Потому что это сказал мне огонь. Потому что другие неспособны усмирить его. Потому что ты мой отец. Ты смог усмирить бунт…

Бунт вольного мира – отчаянный и краткий, потухший в тот же миг, когда вольный мир понял, кто в обличье Перса шагнул из дома Звездоглазой Нюкты.

Создатель.

– …кому как не тебе узнать потаенное? Подойди. Мир нужно примирить с тобой обрядом именно тут, на перекрёстке. Грань, где течет река Крона и бытие сталкивается с небытием.

Он поверил и шагнул вперед, когда увидел, как она возносит в руках сосуд с жертвенной кровью. Когда у ее ног по легкому мановению руки возник жертвенный треножник и клетка с трепыхающимися черными голубями.

И серебрящаяся чаша, наполненная живым, фиолетовым пламенем.

Шагнул ближе, встал на краю Амелета – швырнул вызов подземному миру, отчаянно пытающемуся сбросить чужака. Изломал губы в победоносной усмешке: ты проиграл, мир. Вот она – моя-не-моя дочь, поддавшаяся обману и знающая, как накинуть на тебя петлю. Встречай своего Владыку.

Геката улыбнулась навстречу – мгновенно и остро. Подумала: ты все же немного неуклюж, не-мой отец. Наверное, еще не освоился с захваченным телом.

Сейчас мы проверим это. И мое мастерство тоже.

Я не знала, куда можно применить этот яд – теперь знаю.

Кинжал порхнул в воздухе – нежнее былинки, легче бабочки, собирающей нектар с цветов на поверхности. Игриво клюнул титана Перса в шею – тот замер и с недоумением потрогал место укола.

Наверное, немного зудело – и всё.

– Яд? – спросил, почти по-доброму усмехаясь.

Черной, эребской улыбкой.

– Не совсем, о Первейший, – ответила она тихо и ровно. – Просто тебе теперь очень хочется пить.

Неодолимая, невыносимая, иссушающая жажда, сваренная в котле из песка пустыни, и корней ядовитых трав, и слюны богини голода, и яда стигийских чудовищ, которые приползают ко дворцу молодой богини просто так – поболтать.

– Ты… – он хватанул себя за горло, словно пытаясь удержать. Вцепился скрюченными пальцами в грудь, раздирая плоть. Но Амелет был сильнее – Кронова речка, подарок Повелителя Времени подземному миру, вкрадчиво напоминала о себе, невинное бульканье разрослось в настойчивую музыку: тебе почему-то очень хочется пить, пить, пить, пить… так приди и выпей!

То, что было внутри – черное, многолапое, хищное и древнее – противилось отчаянно – но тело с недодавленной, недодушенной волей победило – рванулось к ледяным водам, жадно припало губами.

Геката смотрела, как тело ее отца захлебывается ледяным ядом Амелета напополам с проклятиями. Как пытается отойти от воды – и невыносимая жажда тащит назад.

Дрожь появилась в руках тела, подламывались колени, в кудрявых черных волосах осторожной паутинкой замелькала седина. Тело тряслось и булькало, все утоляло неистовую жажду.

Между глотками почти не слышно было шепота.

– …на что рассчитывала? Титаны бессмертны. Воды Амелета… надолго не удержат…

Тогда она подошла. Юная богиня перекрестков, скрывающаяся за вуалями. Никто по сравнению с великим древним, который бился сейчас, пойманный в сети из тела ее отца.

– Ты мудр, о Первейший, – сказала тихо. – А я лишь слабая, глупая женщина. Это не удержит.

И увидела, как вздрогнули пальцы тела, когда так близко, в нескольких шагах распахнулась вечно голодная, зовущая пасть Тартара.

– Сколько нужно силы, чтобы пихнуть в спину?

Ей не пришлось толкать: Тартар тянул и звал сам, и ослабленное тело не смогло противиться голоду, потащилось по камням, цепляясь за них пальцами… медленно, потом быстрее.

И он проклинал ее на два голоса, когда проваливался. Когда его тянуло за собой жадное, всё вбирающее в себя небытие, когда чернота из глаз силилась – и не могла разорвать ставшую ловушкой оболочку-тело…

– У этого мира не было и не будет хозяев, Великий Эреб, – сказала Геката тихо и ласково на прощание.

Потом постояла над Тартарской пастью, глядя в темноту, откуда доносились стоны. Правое тело тянуло, хотело оглянуться туда, где искрился таинственный и звездный дворец Нюкты.

Будь спокойна, великая Нюкта. Твой муж нескоро вернется из Тартара, а когда вернется – тела у него не будет. И он снова заснёт – хотелось бы, чтобы надолго, а если нет…

Если нет, в вольном мире есть я.

Освобождённый мир ласково ворчал в уши. Казалось, дай только волю – оближет тысячью пламенных языков – в знак благодарности.

Безумие теней прекратилось, и заговорщики вернулись в свои дома – не нужно больше ждать страшной участи.

Мнемозина пришла не сразу.

Геката ждала – явится Стикс. Прямая, словно копье и холодная, как воды ее реки. Шагнет в комнату, скажет: «У всего мира с языка не сходит, как ты отравила отца». А потом случайно, небрежно обронит что-нибудь мудрое – если внимательно слушать Стикс, то обязательно можно услышать что-нибудь мудрое.

Но пришла Мнемозина. Всеведущая шмыгнула в комнату серой мышкой, с опаской покосилась на котлы и травы, отказалась от вина и фруктов (подземные уже считали, что брать что-нибудь в рот во дворце Гекаты – себе дороже). Комкала и разглаживала в пальцах кусочек воска – Мнемозина вечно носится с этими своими восковыми табличками…

Интересно, подумала Геката – что она туда записывает обо мне?

– Хорошо, – прошелестела Мнемозина. – Поверили все. Даже Нюкта.

Переспрашивать ее или подозревать во лжи не приходилось – Всеведущая не лгала.

Хотя ходили слухи, что она и не была так уж всеведуща.

– Перс, сын Крия, взошел на престол подземного мира, – тягуче сказало левое тело. – Геката, дочь Перса, отравила своего отца и свергла в Тартар. Зачем?

– Затем, что была среди заговорщиков, которые не хотели, чтобы он правил, – отозвалась Мнемозина торопливо. – Все знают. Все поверили. Нюкта даже не сердита на тебя. Когда я видела ее – она смеялась. Сказала: как невовремя подвернулась эта девочка, богиня перекрестков. Кто же знал, что она такая талантливая, нужно будет присмотреться…

Геката неспешно рвала лепестки золотого лотоса – разминала в пальцах, и приторный запах заставлял улыбаться шире, верить в успех…

– Да?

– Да. А потом она сказала, что ты оказала им услугу. Показала нужный путь. Она даже назвала тебя – Прополос, указывающая пути…

Геката молчала, склонив голову над сосудом с золотыми лепестками.

– Теперь они знают: нужно искать того, кто смог бы совладать с миром. А уже потом…

Потом – обращать в тело. Делать бездумной оболочкой для великого Эреба. Первомрака, утратившего собственную плоть.

Рвущегося править в мире, который создал.

Полагающего, что мир – это его собственность, как дворец, или как кровать, или как оружие. Не понимающего, что мир – капризное дитя, обретшее собственную волю, выросшее и не желающее повиноваться древнему отцу-самодуру.

Желающее быть вольным, как его жильцы.

– На кого же Эреб собирается обратить благословенное внимание? – голос Гекаты кольнул коварной, отравленной иглой. – У нас не такой богатый выбор. Я не подхожу, как остальные женщины – верная жена Нюкта такого может не понять… Не на своих ли детей? Их младший сын выглядит способным вместить такое.

Мнемозина поежилась, и Геката позволила себе широкую улыбку – призрачным, правым телом.

В подземном мире неохотно говорили о младшем сыне Великой Нюкты. Или о его предназначении.

– Или, может, они выберут Харона? Я не стала бы так рисковать – в конце концов, он просто глуп. Да и силы в нём…

Мнемозина возится в углу, пошмыгивает носом, перебирает таблички. Вся – сплошное притворство. Геката ценит притворство, и потому с Мнемозиной ей легко.

– В ее речи проскользнуло слово – «Крониды»…

– Ах, как интересно, – шелестит Геката. Неспешно отбирает десяток соколиных глаз – сыплет в огонь. Приправляет пригоршней остро пахнущих трав. – Великая Нюкта хочет ставить на новую силу! Не на подземных – на земных, не на титанов, на богов. На новое поколение. Решительное, свободное. И жаждущее править. У них ведь едва не случилась война из-за трона на Олимпе, ты знаешь?

Спрашивать у вездесущей Мнемозины – «ты знаешь?» – приятно. Правое тело видит, как вездесущая вздрагивает, на миг выпрямляется, скидывает образ серой мышки.

– Да, Прополос. Титаны и сыновья Крона готовились к войне. Всех со всеми – за трон. Они заключали союзы. Они вели интриги и собирали армии. Уже были первые стычки… И тогда некто мудрый… утверждают, что Афина, дочь Метиды из себя самой… предложил устроить Состязание. Тот, кто выиграет, получит Олимпийский престол. Второму достанется море.

– Третьему не достанется ничего, – шепчет Геката, разгоняя пламя душистой метелкой полыни. – Они так хотят править, новое поколение… Эти мальчики. Ну что же, посмотрим, посмотрим…

Мнемозина подходят из угла – и они смотрят в вещее пламя вместе.

Зевс – огонь сияет вдруг солнечным светом, вырисовывает гибкую фигуру. Нет, не мальчик – возмужал полстолетия, что прошло со свержения Крона. Легкий, стремительный, яростный и веселый, любимец женщин, Освободитель Циклопов, которые сковали ему трезубец. Уничтожитель драконов, которых пытался натравить на людские селения Менетий… Зевса почитают сатиры, нимфы и люди, любят – нереиды, и все шепчутся, что на состязании ему уж точно быть первым.

Посейдон – пламя плещет буйно, неистово, взрыкивает, плюется искрами. Средний брат, весельчак и любитель попировать, неудержимый в гневе и простоватый, постоянно соперничает с младшим, тоже поладил с Циклопами – они наградили его двузубцем, Посейдон хорошо ладит с бесхитростными титанами и даже с чудовищами, ученик Гелиоса, колесничий… и все шепчутся, что быть ему вторым в Состязании – после брата.

Только вот…

Пламя всплескивает ладонями, темнеет. Потом разводит руками-огоньками. Нет, мол, больше Кронидов. Показала двух сыновей, что вы еще-то хотите?

– Третий, – шепчет Геката задумчиво.

– Старший, – эхом вторит Мнемозина. – Климен Мудрый. Аид Стрелок.

Пламя не отзывается и не показывает – будто не слышит. Невинно делает вид, что оно – просто пламя.

– Он не показывается в огнях, – говорит Геката спокойно. – И не участвует в Состязании.

Аид-Невидимый – прозвали третьего брата. Отшельника и мудреца, отказавшегося от правления на Олимпе. Отдавшего другим власть. Удалившегося от всех, скрывшегося – не найдешь, не воюющего, не создающего союзов, изредка снисходящего со своей мудростью к тем, кто его найдет…

О нем почти не вспоминают, а если вспоминают – с недоумением и восхищением. Распускают слухи. Он, наверное, вовсе не знаком с Циклопами и не нуждается в подарках от них…

– Ата дружна с ним, – подала голос Мнемозина. – Только ничего про него не рассказывает. Еще с ним сдружился Гипнос. Говорил, что его друг и к нам наведывается. Наверное, хочет набраться мудрости… кто знает?

Геката кивнула. Вдруг встало под веками видение – давнее, двадцать лет, тридцать, сорок? Юноша в пастушьем хитоне замер на тропе возле Темных Областей… обернулся, махнул, улыбнулся, как старой знакомой.

Тускло блеснул старый лук на плече.

Мир молчал, не рычал на чужака. Кто ж облает простого любопытного отшельника?

Трехтелая улыбнулась – тремя улыбками.

– Теперь понятно. Нюкта предложит им в подарок третий мир – к Олимпу и к морю. Подземный. Они так желают править… третий из братьев возьмет его.

– Но ведь все считают, что на олимпийский трон претендуют только двое Кронидов, – прошелестела Мнемозина робко.

– Нюкта полагает, что трое, – отозвалась Трехтелая и загасила огонь.

– Что же полагаешь ты, о Прополос?

– Что по-настоящему на олимпийский трон претендует один.

[1] Прополос – служительница, указывающая пути. Один из титулов Гекаты.

[2] Дадофора – факелоносица. Один из эпитетов Гекаты.

[3] Сотейра – спасительница. Один из эпитетов Гекаты.

СКАЗАНИЕ 3. О СОСТЯЗАНИЯХ И ЗОЛОТЕ ТРОНОВ

Этною неизмеримой подавленный, зыбля темницу,

Снова с Зевесом ведет древнюю распрю Тифон…

Вячеслав Иванов

– Я ставлю на небо.

– Я ставлю на море.

– Я ставлю на…

Молчи, Мнемозина, этого не было.

Выглядит насмешкой, фантазией упившегося аэда: трехсотлетняя война, великие битвы, трое братьев – три стороны Силы. Сестры, ждущие братьев с войны, интриги, истребление целых племен, пожары… Война – стоглавая, ненасытная гидра, глотающая судьбы, калечащая жизни…

Кому, спрашивается, и на что понадобится такое выращивать?

Разве что каким-нибудь юнцам. Возомнившим по недомыслию, что они выше самой Ананки. Новоявленным пупам Земли.

К которым вовремя не явилась бабуля с игрушками.

Или, может быть, она там тоже к кому-то явилась? К этому, чужому, который смотрит из отражений неодобрительно – или к братикам его?

Что он там сказал ей – тот, к кому она пришла? «Мне не нужен древний лук, мне нужно что-то получше?» «Не хочу стрелять в отца, так царями не становятся?»

Иногда вижу его там, в водах. Белозубого, гибкого, ослепляющего блеском волос. Гордого – зачем такому старые игрушки, такой заведет себе новые…

И бабушка, пришедшая посмотреть на внука, в моем видении усмехается сухо и печально. Поднимается, складывает дрожащими пальцами яблоки в котомку. К яблокам кладет белую стрелку из адамантия. Старый, истертый лук. Потом вздыхает и медленно бредет по зеленому лугу, и трава ласкается к ее ногам, а она не замечает этого – грустна и растеряна, словно встретила не того.

А тот, кого она встретила, так и остается – без игрушек и с наивной уверенностью в том, что он знает, как становятся царями.

Наверное, садятся на золотой трон. На голову венец надевают. Выкармливают дикое, безразмерное страшилище – войну, когда могли бы – отсекать ей головы.

И стоят с тремя братьями над пропастью, выстраивают жертвенник, имя которому – клятва, считают потерянных и приобретенных союзников, строгают детей, вызывают восхищение, истребляют народы…

– Малыш, – говорю я этому, который в видениях. – Ты думаешь – так становятся царями?

Дожидаюсь его кивка там – гордого, ликующего. Да! Так становятся царями! В таких кузницах куются правители!

И тогда уже пожимаю плечами.

– Ну, тогда это отвратительные цари.

Эос не жалела росы на траву – сандалии стали мокрыми вмиг. Над головой раздалось заливистое ржание – приветствовала четверка солнечного Гелиоса, как раз выводящего колесницу в полет. Остроглазые красавцы – Ламп и Бройт, по голосам слышно. Ржут призывно, нетерпеливо: «Давай, давай! Заезжай к нам, наши соскучились!»

Всегда хотел себе колесницу – Гелиос, с которым я сошелся лет сорок назад, утверждал, что у меня талант. Коней предлагал даже – смоляных, с таким нравом, что Амалфея обзавидуется.

Только вот по колеснице тебя слишком легко найти. Отследить по летящей четверке скакунов.

А если уж ты – Аид Стрелок…

Лук трепетно соскользнул с плеча, лег на стол неуютного жилища – горной пещеры, кое-как уставленной грубой мебелью, какую сумел добыть мой распорядитель. Вчера в пещере был только стол да ещё лавка у стены. Сегодня прибавилось ложе, устланное шкурами, кресло взялось откуда-то, светильники – страшные, но все-таки горят. Вода в тазу для омовения. Уют для невидимки.

Шлем лёг рядом с луком – кажется, они там перескрипнулись на столе, подарок и подарок, близкие родичи через тех, кто их создавал. Чем-то даже и похожие – шлем получился лёгким, холодным и серебристым, будто застывшие воды текущей воды переплелись с морозным воздухом. Хтоний – по имени того мира, куда я время от времени наведываюсь втихомолку.

Наверное, лучникам невидимость больше всего к лицу. Можно бы с этим поспорить – кому она вообще к лицу бывает? Только вот что-то титану Титию, который ныне отправился жить в Тартар, спорить не хочется.

Он-то армию собирал. С драконами ездил, договаривался. Уже провозгласил – что сделает с нахальными щенками-Кронидами, когда взойдет на Олимп.

Теперь вот драконов нет, Тития нет, а армия… что армия? Разбредется, нового хозяина себе искать будет. Хозяева – они ведь не переводятся

Одно плохо: титаны эти … пока допрёшь, пока в Тартар скинешь. Ещё с отца заметил: хорошо бы на такое колесницу. Везти быстрее, опять же. И устаешь меньше: если шагать по-божественному, изламывать мир вокруг себя, морщить покрывалом, рваться к Великой Пасти в обход всего и вся… спать потом хочется – аж жуть.

Хорошо бы еще – без снов, так дружок-Гипнос неумолим: такое подсовывает… То мать, воющую над телом Крона, то послов этих – от Прометея до людей Золотого века, в первые годы, когда они дружно все убеждали, что мне суждено владычество…

Издевается, наверное, белокрылый.

Из сна меня вырвал запах еды. Настойчиво растолкал, защекотал нос, зашептал: «Эй, у меня тут утка с приправами в меду, что ж ты такое пропускаешь?!»

– Что, – сказал я, продирая глаза. – Утка в меду?

– Ага, – отозвался девичий голос, – ты ж не жрешь нектара с амброзией. Но от Деметры фиников я тоже притащила.

В голову мне прилетел мой хитон – нечего, мол, смущать.

От удивления я облекся в одежду мгновенно, а глаза продрал еще быстрее.

– Ты как меня вообще нашла?!

– Пф, – сказала Гера, которая расставляла по столу еду, подвинув лук и шлем в сторону. – Твой распорядитель орёт на всю Коркиру. Твоя коза очень громко бодает твоего распорядителя. Мой тебе совет – хочешь скрыться, избавься от этих двоих.

Прислушался – ну да, всё как обычно, Эвклей и Амалфея на два голоса выясняют – кто из них «м-м-м-мерзавец», а кто «отродье Ехидны». Пожал плечами, ополаскивая руки в тазу.

– Этак придется совсем отшельником заделаться. И в мудрецы окончательно прописаться. Как Хирон.

– Тебя и так считают отшельником. И мудрецом, – Гера пораздумала секунду, высыпала оливки на тарелку и добавила решительно: – Идиоты.

И взвизгнула, прикрываясь от летящих в нее водных брызг.

––Так ведь к Хирону же еще засылают на обучение сыновей – особая честь, царского сына учит мудрый кентавр Кронид… ко мне, по крайней мере, не зашлют.

Слухи, которые обо мне ходят – там от «нелюдимый» до «сумасшедший» и «познавший тайны бытия» – отбивают желание искать моих советов пока еще недостаточно охотно. А вот бешеная коза и не менее бешеный распорядитель…

– И вообще, у добровольного изгнанника и отшельника должно быть что-то такое… чтобы видно было – отшельник. В войны не суюсь, в Состязании не участвую, трона не хочу, уйдите все, у меня коза! И Эвклей еще.

Гера прыснула, прикрываясь углом хламиса. На встречу со мной сестра выбралась в мужской одежде – ни дать ни взять, охотник, если не считать кое-каких форм да пышных, убранных под капюшон золотистых волос.

– Деметра тебя за это безумцем считает, – сказала весело из-за хламиса. – Сидит, мол, полвека в изгнании с козой да с толстым распорядителем, а мог бы…

Мне это многие говорили – не только Деметра. Сразу же после того, как я отправил отца в Тартар. И после того, как вторично заявил, что брать правление не буду. Тогда, помнится, ко мне года три всё советчики ходили – бесконечные, некоторые так и по несколько раз, всех и не упомнишь. Сперва Япет, потом тот же Гелиос, Атлант еще, Прометей, Нерей (этот еще и с извинениями), Фемида, Фетида… Всё убеждали, что я нарушенный порядок ломаю. Что из меня вышел бы отменный царь. Советы предлагали – мол, давай, ты на трон, а мы тебе с головой надаем, тебе и делать-то ничего не надо.

Когда я посоветовал им посадить на трон золотую болванку работы тельхинов и давать советы ей (и не забудьте попросить тельхинов, чтобы болванка головой кивала) –они, кажется, все скопом обиделись. Иначе не могу объяснить, почему они объявили меня негласным судией в своих спорах.

Наверное, высмотрели в моем нежелании править какую-то неведомую мудрость.

Очень возможно, что мне подгадил Прометей, с которым мы как-то не сошлись во взглядах. Провидящий сперва все доказывал мне, что я своим решением начал войну, что сейчас – каждый против каждого, что все хотят занять проклятый трон на Олимпе, что я должен немедленно отказаться от своих слов и взять правление…

Когда я поинтересовался – правда ли он хочет, чтобы на трон сел юнец-пастух, Прометей посмотрел недобро. Посмотрел как-то очень провидяще полными жалости голубыми глазами.

А потом всплыло: старший Кронид, оказывается, мудр настолько, что на плечах не унесешь. Он, мол, трон презрел ради своей невозможной мудрости. Давайте у него советы спрашивать!

Это тогда я начал бегать. От тех, кто считал, что я должен править. От братьев, которые решили, что я должен помочь им занять престол (каждому по отдельности). От жаждущих мудрости.

Сбежал и обрел дополнительный ореол труднодоступности: мол, старшего Кронида нелегко отыскать, зато уж если отыщешь – тогда о-о-о-о!

К сестрам вот первое время наведывался – рыжая худышка Гестия рассказывала, как там мать (никак, всё поет и встречает штормы лицом). Потом как-то стал всё реже.

А Гера нашла меня сама.

Мы с ней тогда двух слов друг другу не сказали – она как поприветствовала меня «Хм!» – так особенно ничего и не добавила. Потом нашла – я тогда скитался по Лесбосу, смотрел, как живут тамошние лапифы.

– Мудрости надо? – скучно спросил я, посмотрев на ее решительное лицо.

Она поднялась с камня, на котором сидела при дороге, одернула мужской хитон и отрезала:

– Без мудрости твоей я как-нибудь обойдусь. Научи меня.

– Чему?

– Стрелять. Научи меня стрелять.

Тут только я заметил, как она смотрит на мой лук – не отрываясь, жадно. Вскинул брови, крутанул в пальцах стрелку из белого адамантия.

– Зачем тебе, сестра? Хочешь богиней охоты заделаться?

Вскинула подбородок, вспыхнула яростно, глянула мне в глаза…

– Где ты вырос, на Крите? Меня мать отдала Фетиде, своей подруге. Сразу же после рождения. Остальные были в других местах. Нимфы и морские титаниды умеют петь песни. Расчесывать волосы, водить хороводы… только защищаться не умеют совсем.

Она шагнула вперед, стиснув маленькие кулаки – тогда она еще чуть доходила мне до груди. Метнула взгляд, полный пронзительной синевы.

– И когда мать наведывалась… она только плакала. От бессилия. От страха и неумения защитить себя и нас. И нимфы подвывали хором – о том, что вот, придет ее сын, защитник и предназначение… А потом, когда Крон со своими выродками наведался к Фетиде и стал убивать их за то, что они помогали меня прятать… ни одна не попыталась даже кусаться.

Она так и сказала – Крон, будто не была ему дочерью. Так, какая-то малознакомая сволочь, теперь вот в Тартаре.

– Потом Олимп, в тот день. Мать плакала, Деметра голосила, а Гестия пыталась всех согреть. Братья – ну, какие это вояки, у них еще пока молоко на губах… скажи, тебе когда-нибудь приходилось ждать? Что кто-то придет, защитит, закроет… потому что ты бессилен сам? Совершенно?!

Я не ответил, но она по глазам увидела – не приходилось. Мне – не приходилось. Кивнула и закончила сухо:

– Если вдруг у меня будут дети – я хочу уметь их защитить. Чтобы... не ждать.

Я кивнул. Не сказал, да и она тогда не сказала – что они ждали меня. И что я мог не прийти, мог не выстрелить, мог выбрать не то оружие…

Почему она пришла ко мне – я ее тоже не спросил. Потому что не выдам. У них там, кажется, было какое-то четкое представление о роли Геры – у Фетиды и выживших нимф. И у сестер тоже. Что-то о роли будущей царицы, которая ей якобы предназначена.

Не знаю, что там с царственной ролью – стрелять сестра научилась быстро. Не из бабушкиного лука и не адамантовыми стрелами – зачем! Но вот из изделия тельхинов она яблоки с камней сшибала – залюбуешься. Зевс вот недавно проверил…

– Забыл спросить. За что ты Зевса-то?

Гера хмыкнула – у нее это получается на редкость хорошо. Сунула мне под нос утку в меду, сама уселась напротив.

– Так он чуть ли не к самой пещере Фетиды заявился. Кукушкой, понимаешь ли – Гестия говорила, он как-то научился превращаться и пользуется этим… ну, в общем, сколько у него там уже детей от смертных? Словом, не знаю я, какие у него были намерения… гуляю себе, а тут эта птаха. Клюв золотой, летит прямо на меня и кукует жалобно-жалобно… Наверное, думал, я эту птичку к груди прижму.

– Угу. А ты ее – стрелой, – сказал я лениво.

– По касательной, и даже не ушибла, – буркнула Гера и тут же надулась. – Разлетались тут всякие, в другой раз не полезет.

Зевс мне это сам рассказывал – в один из редких мой к нему визитов. Младший хлопал по коленке и заливался смехом: «Я к ней! А она лук наводит с таким прищуром – и тихо: «Ну, здравствуй, братик». Сам не помню, как оттуда летел!»

– Вот Тартар, это ж я ее научил, – ляпнул я. Зевс замер, чуть не подавившись медовой брагой. Потом осмотрительно проглотил и только после этого зашелся в хохоте.

Сказал, правда, что так ему еще больше нравится. Когда «добыча труднодоступна».

– Ну, как хочешь, – ответил я ему на это. – А то она задумывалась над тем, чтобы у тельхинов серп попросить. Ну, чтобы с виду как у Геи. Тот, которым Урана… Да и натаскивал я ее не на глаза, сам понимаешь.

Вроде бы, после этого пыл у Зевса немного остыл. А может, он просто перенаправил его на другое – на Состязание…

Состязание! Всех – со всеми! Победитель в котором займет престол Олимпа. И воевать не нужно – так, свою удаль показать. Поиграть мышцами перед судьями.

Судей выбирали лет пять. Или десять – не помню. Склок из-за этого кипело – не сосчитать. Зато и выбрали пятерых – на заглядение. Нерей, Япет, Хирон, Стикс, Фемида Правосудная. Столько честности в одном месте с рождения Геи из Хаоса не собиралось. Потом еще выбирали площадку, обговаривали правила поединков, – и неудержимо славили того, кто подал такую замечательную мысль. Потому что – зрелища, возможность показать себя, старые счеты свести. И никакой войны.

Меня вот тоже в судьи приглашали. Как мудрого отшельника. Только я не пошёл.

Мне, в общем-то, и в пещере неплохо. Коза есть (Эвклей стонет – «Когда ж эта тварь сдохнет», а Амалфея ничего – мекает и секрет долголетия не выдает), распорядитель есть. Сестра вот утку в меду принесла – чем не жизнь бедному, мудрому отшельнику?

Гера вдруг тихо хихикнула, глядя на то, как я сгребаю выращенные Деметрой финики.

– Сестра говорит – ну, что за брат. Нектар не любит, в Состязании не участвует, бегает ото всех. Дворца даже не построил за полвека. Зевс и Посейдон себе – первым делом… а у этого и дворца нет, представляешь?! А я сказала…

– Ну? Что сказала?