Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 188 (всего у книги 344 страниц)

– Постойте, это же не то, не то…

Прожилки листьев горят не серебром – багрецом.

– Не то место, – бормочет и Арес. – То было к северу, вон там.

– Взгляну, – шепчет Афина и под прикрытием скал пробирается на север.

Воздух скрипит на зубах, давит грудь, сыплется внутрь прогорклым пеплом.

Смотреть не на что – на севере выпаленная земля. Остатки стеблей разлеглись между трещин на почве, из которой выпили все соки. Земля отдала что могла. Растения тоже.

Теперь вернуться туда, где Кора бродит по колено в «не-тех» цветах – если не те, почему из Земля вообще вырастила?

– Поздно, сжали урожай. Может, конечно, еще не выпили, сложили где-нибудь…

Осмотреть котлы? Подойти к кострам? Это значит – нужно близко, совсем близко… Арес качает головой, в запальчивости открывает рот: не позволю.

– Ты после раны, – шепчет в ответ она. – Будь здесь. Защищай её.

Кора-Персефона мимоходом сует ей в руки отцовский шлем. Без страха отдает невидимость, усмехается взрослой, безразличной усмешкой – кого другого защищайте… Потом отворачивается. Бормочет что-то траве – или спрашивает у нее? Афина Мудрая принимает шлем и становится – Афиной Невидимкой.

Сандалии почти не оставляют следов на легком, сыпучем пепле. Храп Гигантов валит с ног, еще сильнее валит с ног вонь: сладковатый запах падали, смрад немытых тел, запах чего-то горелого – нарастают с каждым шагом. В огромном костре валяются части целых деревьев, куски плоти – вот торчит копыто сатира, а вот нежное предплечье нимфы…

«Мать-Гея, – шевелятся губы. – Что ты сделала, что ты сделала?!»

Перевернут котел – душистый отвар со знакомым запахом утекает в землю, последние капли. Наваливается дремота: ну, конечно, там же Гипнос в воздухе – и на плечи будто падает остров Флегры. Вздор – я выдержу, выдер…

Плывут косматые тела, запрокинутые шеи искусно подставляются под меч – нет, нельзя, теперь уже правда, их не возьмет простой удар, теперь уже – только знания. Соберись, Мудрая. Смотри, Мудрая. Вглядывайся в лица, тела, оружие. Пытайся понять – чем бьют?

Перебирай, будто отточенные клинки в оружейной.

Они и есть отточенные клинки. Серпы, которым предстоит сжать бессмертных: неуязвимые, неотвратимые, порожденные плодоносностью Земли… и Тартаром.

Великая Бездна распахивает приветственный ощер за каждым из них – Хаос, как же просто, Мать-Гея, разозлившись на своих внуков и правнуков, собирается освободить своих детей. Те, которые – в Тартаре. Те, которые ждут.

Бездна смеется, лезет в глаза Мудрой: гам! Гам! Раскрывает рот там, за плечами спящих детей, будто голодающий птенец. И нужно встряхнуть головой, убрать из груди липкий ужас, нужно – понять.

Тартар нельзя открыть, пока за ним стоит воля его царя. Пусть себе царь шатается где-то между смертными: великая Бездна будет закрыта, пока такова его воля. Пусть себе на подземном троне разместился кривляка-Мом – все знают, кто одолел Посейдона. Все знают – чье это место.

Сейчас Тартар держит еще и Зевс – после ухода брата в Стикс Владыка Олимпа может распоряжаться и подземным миром как своей вотчиной. Но Зевс – легкая задачка. Вот лежит и спит решение – яростное, с трезубцем, с крыльями. Оружие против тирана-Громовержца.

Но Тартар… Тартар не откроется просто так даже если и Громовержца не станет. Значит, должен быть ключ. Должен быть…

Ноги врастают в землю.

Афина стоит и смотрит на молодого Гиганта – не огромного, просто высокого, мускулистого. Тот спит тихо, тревожно – укутавшись в пятнистые шкуры. Лицо скрыто черными волосами – только проступает неявно острая скула. А пальцы сжимают оружие. Древнее, потертое, знакомое оружие, от которого сразу же нужно отвести взгляд – будто это оружие тут же проткнет горло. И уходить, уходить быстрее, не задумываясь, обо всем можно подумать после, а теперь – бежать отсюда…

Поздно. Гигант подхватывается, будто кто-то шепнул ему на ухо: опасность! Прикрывает глаза, прислушиваясь к дыханию братьев – и Мудрая замирает, не смея ступить. Увидит, почувствует, а тогда уже…

Древний, тусклый металл приковывает взгляд.

– Кто здесь? – спрашивает Гигант весело. – Эй, покажись, невидимка!

И поворачивает голову, и черные, пронзительные глаза нашаривают, ищут, ощупывают воздух.

Только бы Кора успела уйти, – взмолилась Афина мысленно. Только бы Арес…

Боевой клич ударил вовсе с неожиданной стороны: она оставляла мужа на севере острова, а клич раздался на юге. Весело прокатился между скал.

– Эй, сони! Привет из подземного мира! Давно гостинцев-оплеух не получали?

Черноволосый Гигант обернулся на клич, перетек в боевую позу. Ног у него не было – ниже пояса шло черное змеиное тулово.

Пальцы сжали страшное, старое, истертое оружие. Разжались неохотно.

Вокруг, потревоженные криком Ареса, уже вставали другие Гиганты. Расправляли крылья, разевали рты в зевках.

– Это что это еще? Из подземного мира? А?

Молодой Гигант дернул плечами. «Так, мелочишка», – пробормотал разочарованно.

– Эгей! Убогие! – радостно крикнул Арес, и Афина чуть было не застонала в голос. – Что-то вы там медленно – может, пинком под зад поторопить?

Саженцы матушки-Земли задвигались, загомонили.

– Да мы тебя… самого пинком… пле-е-е-есень!

Повскакивали на ноги, загрохотали горным обвалом навстречу одинокой фигуре, стоящей между скал.

«Чего ждешь? – издевательски спросил голос отца из-за плеч, и Афина чуть было не обернулась, чтобы посмотреть – не стоит ли Аид за спиной. – Овдоветь захотела?»

Обогнать лавину трудно. Афина бежала, превращаясь в вихрь, и чувствуя, зная, что проклятые Флегры вытягивают из нее силу, неслась – вперегонки с гибелью мужа, не слыша собственных шагов из-за топота позади.

Бежала, забыв о мудрости, слыша только – иступленный стук выскакивающего из груди сердца.

Успела – схватила за руку за мгновение до того, как Арес, размахнувшись, метнул копье.

И тут же, под разочарованный вой позади, дернула мужа за скалы, за камни: шлем скрыл обоих, и теперь нужно было уходить, как можно тише…

Уходить – пока за их спинами почему-то смыкается темнота.

– Ночь, что ли? – взревели за спиной негодующе. – Нечестно, плесень!

– А-а-а, подземные! Искать их надо!

– Хотел драться – дерись!

– Трус! Вернись! Пинков надаем!

Грохот столкновений, грохот искрошенных скал. Грохот – скрывает следы. Грохот – и каменистая почва под ногами, пальцы стиснуты ладонью Ареса, из-под отцовского шлема скользят капли пота, стекают по щекам, на лбу мешается проклятая прядь – вылезла, непокорная! Отрежу, в Тартар заброшу – хотя очень может быть, что они тут сейчас вместе с Аресом в Тартар…

Всей семьей.

Но погоня кричит и мечется позади – погоня отстает, только швыряет валунами вдогонку так, что долетает каменная крошка. С небес тоже слышны растерянные крики: потеряли из виду, теперь негодуют, да еще и спать хочется…

– Где Кора?

– С Гипносом. Уходим.

Шепот – в ответ шепоту. И тишина – только легкое шуршание сыпучего пепла под ногами невидимок.

Заговорили они позже. Через час, а может, два пути к окраине Флегрейских полей: до того шли молча, под невидимостью, не размыкая рук, следя только – чтобы мокрая ладонь не выскользнула из чужих пальцев.

– Дурак, – выбросила сквозь зубы Афина, поперхнулась едким пеплом и закашлялась.

– Сама не лучше, – огрызнулся муж. – М-мудрая, тоже. Я как увидел, что этот поднимается, вот-вот тебя учует…

– Я могла бы быть уже на полпути к вам.

– Ага. А головой он водил туда-сюда просто так, со сна зазевался.

Скрипит под ногами пепел. Скалы ощериваются. Каждая – черным маленьким Тартаром.

– Спасибо, Гипнос понял, что пора уходить: слетел, подхватил Кору… отнесет ее к нам.

– А если эти увидят?

– Увидеть – не догнать. У сна быстрые крылья. И все равно отвар его действовать перестал – так хоть какой прок…

Паузы – длинные, тягучие, будто загустевшее оливковое масло. Воздух не хочет идти в грудь – лежит камнем. Будто в колесницу впряглась.

И впрямь, колесницу бы, а то шаги Ареса звучат неровно: опять хромать начал.

– Откуда тьма? Которая нас укрыла?

– Думаю, от малышки Коры. Я не мастер в темные облака перекидываться. Хотя отец… учил. Значит, они с Гипносом ушли не сразу: девочка следила. Хорошо подыграла, а? Услышала про подземный мир…

– Зачем ты крикнул про подземный мир?

Пожатие плечами она определила на слух.

– А чего б нет. От нас подозрения отвести. Пусть Гея погадает – какие подземные гости и зачем к ней шастают. Повезет – еще с Гекатой или Нюктой передерутся.

Одна кровь, – вспомнила Аида сумрачно. Бьющего в спину. Пусть себе – разные матери, только…

– Это было мудро.

– Ну, надо ж мне было хоть чего-то нахвататься. Не только – на мечах…

Путь кажется бесконечным. Минуты застыли – не хотят бежать, воздух колышется вязким, колдовским варевом. Ничего, Арес же шел. Еще и раненый, еще и Кору нес. Ничего.

Путь вдвоем – легче.

– Что там с той травой?

– Разобрались. То есть, Кора разбиралась, я все больше смотрел – где там ты. Заставила увянуть, а после вырастила похожее – но не то. Думаю, не разберутся. Только вот они ведь выпили отвар, да? Из той травы, которая дает неуязвимость от бессмертных?

– Выпили.

– А эта травка была иной. Давала неуязвимость от смертных. Понимаешь? Так что смертный, может, и смог бы их одолеть, только где ты возьмешь такого смертного?

Невидимый голос, который Афина так часто слышала, засмеялся за плечами. Предложил: а давай кого-нибудь из сыновей Зевса в герои возьмем. Вон у него, много сыновей, можно даже всех собрать – вдруг на что-то сгодятся?

– У них отец – Тартар, – прошептала Афина в ответ. То ли Аресу, то ли отцу, голос которого слышала. – Гея хочет с их помощью освободить сыновей.

– Скверно, – сказал Клименид и чихнул.

– Там есть двенадцать… оружие против каждого из нас. Тебя. Меня. Зевса. И есть один. Который может открыть Тартар. Который…

Арес сжал ладонь, прося помолчать. Понял, мол. Догадался – против кого оружие этот, который один. Который не будет участвовать в битве и шагнет прямо с Флегр – открывая врата Тартара.

Который неуязвим – ибо не может быть уязвим тот, чьи пальцы сжимают гладкий, вытертый металл лука Урана.

Муж молчал долго – час, два, три. Только поглаживал ее ладонь пальцами, будто рукоять меча ласкал.

Заговорил, уже когда они достигли окраины Флегр – и сделали шаг по-божественному, изламывая мир вокруг себя. И упали в вечерние тени, в душистые травы у своего дома.

– Значит, – сказал муж, тяжело дыша, – значит, здесь нужен тот, кто мог бы принести им смерть. А потом уже – наше дело. Смертный… герой.

Афина глядела в поблескивающее звездами небо. Звезды мигали, суетились – видно, строили созвездие героя. Самой фигуры не было видно – проступала только сложенная из звезд тетива.

– Нет, – заговорила Мудрая со странной уверенностью. – Не смертный герой.

Смертный лучник.

МОНОДИЯ. ПЕРСЕФОНА

Жизнь подземного страшится:

Недоступен ад и тих;

И с тех пор, как он стремится,

Стикс не видывал живых;

Тьма дорог туда низводит;

Ни одной оттуда нет;

И отшедший не приходит

Никогда опять на свет.

Ф. Шиллер

Однажды Аполлон показывал ей оракул. Свой храм в Дельфах. Расселину, из которой поднимался ядовитый пар – свивался в диковинные пары и плыл, плыл… Она ёжилась, слушая бормотание пифии, а Аполлон улыбался покровительственно: «Не бойся, на бессмертных этот туман не действует». И потом еще не мог понять: почему она дрожит? Почему прижимается к нему?

В клубах тумана стояла тень. Худая, будто изглоданная кем-то, высохшая, с безумными гноящимися глазами. Тень тянула костлявую руку, разевала рот в безумном крике – и на запястьях у нее были следы от цепей.

– У меня нет детей, – шептала тень и всё пыталась дотянуться дрожащими пальцами. – У меня нет детей, а я так хотела. Но она изгнала меня и родила сама. Ты представляешь это – никогда не иметь детей?!

Нет, – хотела она сказать. Не представляю. У меня непременно будут дети. Но мне тебя жаль. Кто обидел тебя?

– Моя сестра, – шепчет тень искусанными губами. – Сестра, с которой мы родились в один день. Она решила, что мне не место в мире. Растерзала меня и обрекла то, что от меня осталось, на вечное заточение. На вечное заточение среди чудовищ и бед. Ты представляешь, что это – вечное заточение?!

– Нет, – покачала она головой. Рядом со мной мой возлюбленный, и я могу радоваться солнцу, и так будет всегда. Но мне очень, очень тебя жаль. Могу ли я помочь тебе?

– Сможешь, – шепчет тень со впалыми щеками, с язвами на ногах. – О, ты сможешь, Персефона, ибо лишь та, кто уничтожает разрушение и приносит весну может победить ее. Потому что весна всегда приходит с моим именем!

Я не Персефона, – хотела она сказать. Я просто Кора, и я не понимаю, о ком ты говоришь. Я не хочу никого побеждать. Никого не хочу убивать. Кто ты, несчастная?

Но тень отходит, растворяется. Бормочет что-то жалкое, захлебывающееся о том, что лишь отголоски ее пребывают в мире, и всё повторяет о заточении среди самых страшных бед и чудовищ, и о каком-то сосуде. И о своей сестре, которая настигла ее обманом и лишила ее всего, потому что знала…

Что знала – этого не слышно, только горькая жалоба о том, что безжалостная сестра родила. Трех девочек. Трех дочерей, которые любят прясть. И о том, что ей всего мало, этой сестре, и она все выбирает себе приемышей-любимчиков, так почему бы и ей самой не выбрать?

И Коре страшно даже сквозь годы: все кажется, что потухшие, отчаянные глаза смотрят сквозь ядовитый дым на нее с последней искрой надежды.

Чёрный пёс ей снился часто. Всегда – одинаковый: огромный, остроухий, с мощной грудью и крепкими лапами. Казалось почему-то – не охотничий, сторожевой. Такие хорошо сидят у порога дома, облаивают ночью воров, нежданных гостей к хозяину на крыльцо не пускают.

Только вот ни крыльца, ни порога, ни дома у пса не было. Очень может быть – хозяина не было тоже. Наверное, не было и вообще больше ничего, вот он и заладил являться в снах: исполинской тенью восседал где-то поблизости. Следил огненными точками глаз.

Когда она во снах искала своего мужа – следил. И когда танцевала во сне по зеленым лужайкам – сидел. Смотрел пристально, иногда головой крутил – внюхивался, будто желая уловить знакомый запах. Иногда подходил – всматривался пристальнее. Щерил предупредительно клыки – не подходи, мол.

Наверное, прежняя Кора испугалась бы ночного спутника. Персефона не боялась. Пса ей было, пожалуй, жаль – он был какой-то бесприютный, заброшенный. Может, выбросили, забыли, вот – сидит, дичает. Наверное, выть хочется, только вот не воется – где подземному чудищу луну отыскать, чтобы обвыть как следует?

– Ты тоже ищешь, – как-то сказала ему Персефона во сне. Пёс поднял голову с лап, недовольно рыкнул. Нестрашно. – Я понимаю. Я тоже потеряла. Своего царя. Полюбила его и пошла за ним, а потом сразу же его потеряла. Найти вот не могу. Наверное, мне не хватает чутья.

Пес слушал молча, глядел внимательно – алыми точками.

– Еще я не могу плакать, – сказала она тогда. – Мне очень хочется… но я не могу. Царицы не плачут – может быть, поэтому. Мне даже некому сказать. Мать не слышит меня, она теперь все чаще с Гебой, и они не верят мне, не верят, что я пошла за ним… только Гестия, она славная. Но ее жених…

Пёс вывалил ярко-огненный язык, как бы соглашаясь – ну и жених, однако. Подумал, устало лег на бок. А она вздохнула и заговорила ещё, и говорила во сне всю ночь, и под утро камень в груди стал полегче, и она смогла дышать и опять искать.

Чёрный пес в снах неизменно следил и ждал, и теперь разговаривала она с нимчасто. А без снов не приходил. Иногда она искала глазами – вдруг появится, сторожевой. Нет, не являлся.

Только показалось один раз, недавно… когда под ногами во второй раз оказалась выжженная пустошь Флегрейских полей, когда Арес прошептал: «Уходите с Гипносом, я их отвлеку» – когда рванулся спасать жену, встал во весь рост, радостный вопль Гигантов врезался в небеса отравленной стрелой… Тогда она крикнула – без слов, и вдруг показалось: рядом с Аресом мелькнули знакомые черные уши.

Но нет, это клубился мрак, пришедший непонятно откуда. Посреди тусклого дня – эребская ночь. Гипнос потом, когда нёс ее на крыльях с Флегр, шептал что-то пораженное над ухом. Потом, когда уже на землю поставил, таращился. Наконец выдавил:

– Я не знал… царица.

Персефона не стала расспрашивать его: была в тревоге за Ареса и Афину, которым предстоит добраться до края Флегр пешком. Прождала несколько часов – не осилила труд, не смогла ждать еще и этих. Закрыла глаза, провалилась и падала, падала, сперва в серое, потом в темное, куда не достают корни растений… Потом увидела белую дорогу. У дороги сидел, щерился приветственно пес.

– Радуйся, – сказала она ему. Пес порадовался: неловко подергал хвостом. Потом подошел, заглядывая алыми точками в лицо, будто спрашивая: я сделал правильно? был хорошим?

– Хорошим, – повторила Персефона. Несмело протянула руку, потрепала по холке. Показалось вдруг – коснулась вязких, ледяных вод, потом забвения, потом чего-то обжигающего… Пес фыркнул. Вцепился зубами в ее подол, потащил за собой. Она попыталась высвободиться, но он только рыкнул – молчи, смотри… вот, покажу. И тащил, тащил, и подземный мир изламывался и прорастал искрами по краям, шел складками, пока они в три шага достигали дворца Владыки.

В котором никогда не бывало Владык. Всегда восседали – цари: временные марионетки, чужаки, которых приятно было за ляжки покусывать. Посейдон, например. Это он захотел, чтобы зал отделали черным мрамором и аквамарином – будто окунаешься в опасный омут, только колонны временами взблескивают серебром. Да трон стоит из чистого золота – ждет, пока его согреет седалище очередного царька.

А царек тут как тут – расселся, пытается сохранять на физиономии выражение торжественного величия. Только ведь физиономия Мома-насмешника к этому делу не приспособлена сроду, а потому выходит дурная помесь натужности и напыщенности.

Не царь – кривляка паскудный. Вон и свита понимает: хранит больше насмешку, чем почтение. Кроме приближенных подпевал: Керы, божок Эврином, Оркус, мрачные боги снов… Эти тоже хихикают, только вот не над царьком, который подобрал себе трон не по размеру.

Над теми, кто стоит перед троном.

Девушка с огненно-рыжими волосами устало кутается в плащ – холодно, очаги не горят… Русоволосый воин застыл рядом: кажется – вот-вот прогремят за спиной железные крылья.

Нет, не гремят почему-то.

А царек на троне цедит одно слово за другим:

– Великий Зевс прислал мне весть. Ты поднял руку на Громовержца, оскорбил его сына и похитил сестру. Громовержец гневается.

– И ты выдашь ему одного из подземных?

Голос смерти спокоен и сух. Царек – золотой обруч ярко сияет в рыжине волос – кривится: к нему не обратились с должным почтением. Потом хмыкает, озирает свиту: подлизы затаили дыхание.

– Нет, пожалуй, нет. И если бы Громовержец хотел захватить тебя, Чернокрылый, он сделал бы это. Все знают, что тебя легко позвать. Потому он хочет, чтобы я покарал тебя сам.

В гордом голосе – трусливые нотки прежнего Мома: этого покараешь, как же… Но ведь и с Громовержцем же не хочется ссориться, так что нужно. Пальцы сперва несмело, а потом все тверже сжимают двузубец – чудесное оружие, наследство Посейдона. Алый язык скользит по губам в предвкушении.

Танат Жестокосердный стоит спокойно, глядя на острия, которые медленно направляются в его лицо. Гестия слабо вскрикивает – крик душит дружное оханье придворных…

Пес рыкнул вопросительно – чужой? Чужой, – кивнула Персефона. Не свой. Ты же, наверное, что-то можешь, раз привел меня сюда. Сделай, пожалуйста, что-нибудь. Он – бог смерти, и я ему помочь не могу ничем, меня же учили только выращивать цветы, но ты же можешь что-то – прошу…

Острия двузубца немо молчали. Чуть подвигались назад, будто кто-то вцепился зубами в нижнюю часть оружия – и тянет на себя. Мом побагровел от натуги, попытался взмахнуть, едва не потерял равновесие, удивленно воззрился на оружие – так, будто оно его подвело впервые.

Подскочил чуть-чуть, будто кто-то хватанул за пятку.

Впрочем, быстро сделал вид, что просто крутит оружие ковки Циклопов в пальцах. Засмеялся милостивым, царским смехом – и свита угодливо подхватила.

– Только олимпийцы подумали, что я буду карать своего брата! Я помню о нашем родстве, несмотря на то что взошел на трон. Нет, не покараю. Сделаю подарок к свадьбе. Твоей молодой жене нужен будет другой дом, Танат. Светлый и солнечный, не чета твоему дворцу. Так живи с ней среди благоухания и цветов, в Элизиуме! Я отдаю его тебе в дар – пусть отныне будет твоей вотчиной. Мастеров для постройки дворца я дам. И отказа не приму – не противоречь моей щедрости! Я хочу видеть твое жилище только в прекрасном Элизиуме, слышишь?

– …слышу, – донеслось чуть погодя, выцеженное сквозь зубы.

В мертвую тишину зала. Молчали даже насмешницы Керы, онемел рой вечно шумливых снов. Молчали так, будто подарок был несоразмерно тяжкой ссылкой. Пыткой, страшнее любых казней.

– Так помни – теперь твоя вотчина Элизиум и только! – Мом утвердительно качнул царским жезлом. Успел поправить съехавший венец. – Я желаю, чтобы вы поселились там с сегодняшнего дня… чтобы в полной мере насладиться. И не тревожьтесь – вас проведут, доставят вещи… о, вы ни в чем не будете нуждаться. Даже если Громовержец разгневается…

– Спасибо, – прозвенел робкий голосок Гестии. Она стояла рядом с Танатом поблекшая и уставшая, и новоявленного царька передернуло, когда он взглянул в ее лицо. Прочистил горло, сказал, покривившись:

– Будь благодарен за мою милость, брат. Вам теперь безопасно лишь в Элизиуме и…

Где еще – не договорил, будто поймал себя на ненужной откровенности.

– Так спасибо, – процедил Танат в ответ, – что не выбрал Тартар.

Взял Гестию за руку и зашагал к выходу из зала. Мом за его спиной задумчиво вперился в двузубец: попробовал поднять… мельком взглянул туда, где стояла Кора, и показалось: вздрогнул. Может, узнал пса?

Она невольно опустила ладонь на холку – погрузила в ядовитые туманы и во влажные лепестки асфоделей. Потом оказалось, что дворца вокруг нет, а есть только поляна где-то на окраине – заросшая бледно-золотистыми цветами и корявыми деревцами граната. Плоды падали, раскалывались, брызгая соком памяти – слишком алые…

Пес сидел совсем близко, глядел тоскливыми, ждущими глазами.

– Ты просто чудо, – сказала ему Персефона, вспомнив Гестию. Та вечно и всем говорила, что они просто чудо, и заливисто рассказывала, что «вот, у брата была такая коза, тоже чудо, только странное какое-то, она меня очень хотела забодать, но потом я достала медовых лепешек…». – Наверное, тебе бы понравились медовые лепешки. Жаль, у меня нет.

Пес глубоко вздохнул. Ткнулся носом в ладонь и начал выть – низко, раздирающе и жутко, будто высказывая накопившееся.

«Увы-ы-ы, увы-ы-ы-ы-ы», – жаловался пёс от всей собачьей души, и всё было понятно: с самого рождения никакого покоя, только и хотят нацепить шипастый ошейник, и все норовят сломать и выдрессировать, взгромоздиться на плечи…

Он очень ждал дома, пес. Ждал хозяина, которого выбрал. Который придет – и сделает дом. Только вот хозяин все не шел и не шел, а на его место сел другой, который, кажется, совсем даже и не хозяин. А еще есть эта, от нее хозяином пахнет, и наверное – она тоже его, только что ж теперь делать-то?!

– Ждать вместе, – сказала она ему. – Будем ждать вместе. Пока он придет. Хочешь?

И огромный дикий пес взвизгнул от радости и подпрыгнул, как почуявший добрую ладонь щенок.

И она проснулась.

* * *

Мечи звенели нестрашно и задорно. Железо вызвякивало упрямо: поживем еще – и упорно вырывало из сна. Прогоняло страшные воспоминания: она сначала падала, потом стояла на черном, выжженном поле, и из каменистой почвы проклевывались острия копий – всходы. Посеяли месть, обильно полили горечью и болью – проросла.

Персефона открыла глаза, устало повела по лицу ладонью. В комнате пахло молоком и яблоками и немножко – медом. Рядом, у изголовья, серебрился шлем невидимости – тек серебряными струями.

Напоминал.

Там был Зевс, – вспомнилось, но смутно. – Или нет, сначала был Аполлон. Танат вступился за нее, назвал царицей. Крикнул, чтобы она бежала – и она повернулась, шагнула, успела подумать только – не к матери, лучше к бабушке Гее, больше не к кому…

И ее рвануло, закружило и понесло, она не шла, дорога сама бежала к ней, тащила неведомо куда, и мир вокруг прорастал уродливыми изломами. Потом были Флегры – колыбель матери-Земли. Гиганты, их пляски у костров, и вопли жертв, и запах горелого мяса… И тусклые звезды пялились с неба равнодушно – будто глаза сотен потерявших разум старух. Не хотели сочувствовать ее блужданиям между острых камней. Не указывали путь, когда она пыталась сбежать. Не помогали звать на помощь.

Запах еще был. Донесся смутно, поманил за собой – и она увидела, как стелются по бывшим камням и разворачивают листья в ночном сумраке растения,коснулась их пальцами, спросила – а вы что тут делаете? Да вот, неуязвимость дарим, – ответили листья. Слышишь, такой же запах идет от костров? Мы там, в котлах. А скоро потечем по их жилам – по стеблям саженцев матушки-Геи.

Наверное, она тогда и закричала, когда осознала это. Вот только почему откликнулся Арес? Он же теперь ей не жених…

Потому что он его сын, – вкрадчиво шепнул голос мудрости. Он старший в семье, куда ты вошла – и он обязан тебя защищать.

Защитник, легок на помине, носился с женой по внутреннему двору, размахивая мечом. Персефона невольно вздрогнула: слишком похож. Голос вот только не тот: молодой, задорный:

– Что так медлишь нынче, жёнушка? Мудрых мыслей невпроворот?

– Так ведь приходится помедленнее – как иначе с тобой драться?

Второй голос… и не скажешь, что Афина. Звенит серебряным, полным колокольчиком – в такт звона мечей.

– Эй, что застыл? Все плачешь, что не попал к Афродите на свадьбу?

– А тебе, случайно, не Гефестова женитьба покоя не дает?

– Вот я и гляжу – не нарочно ли ты хромаешь? Решил Гефестом заделаться?

– А ты мечом тычешь, будто пальцем на новые благовония указываешь – не Афродиты ли образ примерить решила, Мудрая?

Дзынь-дзынь – это клинки. Дзынь-дзынь – колкие, нестрашные фразы. И волосы летят, развеваются на ветру, упрямые, черные, похожие чем-то, будто у брата и сестры…

Опыт дерется с опытом. Мудрость – с хитростью.

Только вот ранить не хочет никто.

Медные волосы тоже рвутся ветром – полететь бы туда, с ними потанцевать… Лежите, дурные. Натанцевались уже. Ночью, на Флеграх.

Арес наконец ее заметил, кивнул Афине. Подошел, еще запыхавшийся после поединка, чуть припадающий на правую ногу.

– Ну, дорогая мачеха, – сказал, усмехаясь. – Такого натворила! Как увижу отца – первое что скажу, так это что с выбором не прогадал. Мало того, что с его шлемом – так еще и в его манере: получите в зубы то, чего не ждали.

Персефона, глядя на его лицо, тихо шевельнула губами: чему радоваться? И даже больше того: тут Лисса-безумие не проходила? Война на пороге, богов Гигантам не одолеть, а эти двое нашли, когда – на мечах…

– Мы вчера вечером как раз вернулись – ты уже спала. Ну как, отдохнула? – глядит только с тревогой, будто на младшую сестренку. – Тебе бы подкрепиться сейчас – нектар…

И это тоже – нашли когда. Персефона поморщилась, хотела было спросить: может, это все-таки был дурной сон, ее просто выбросило здесь, остальное приснилось… Но вслед за мужем подошла Афина и ответила сразу на взгляд:

– Не сон. И не бездельничаем. Просто ждем кое-кого – а забивать голову сейчас было бы неразумно. Успеем, когда гости прибудут.

Арес пробормотал что-то под нос о том, что некоторые гости кому угодно что угодно в голову забьют. Гвоздь, например. Персефона взглянула недоуменно и настороженно.

– Они тебя не выдадут, – успокоила Афина. – Ни Зевсу, ни Аполлону, ни матери. Будут только наши союзники.

Союзники бывают в войне.

Оказывается, они к ней готовились. Ждали и копили силы. Олимп пировал, – думала Персефона с горечью. Олимп пировал, и у нас вовсе нет войск. А здесь, на краю света, втихомолку и издалека заключались военные союзы, ковалось оружие под руководством Прометея, создавались отряды, палестры…

Что может группка изгнанников-заговорщиков?

Судьбы мира решать, оказывается.

На совет первым явился Прометей. Прошел в густую тень обширной беседки, уселся. Извинился за брата: у того какие-то разговоры с отцом. То ли по поводу сосудов, то ли по поводу Пандоры, то ли по поводу вещих прозрений, кто там знает многомудрого и осторожного титана Япета.

Прилетел Гипнос – какой-то встрепанный и угрюмо трущий глаза: «Уснешь с вашей братией! То копьем. То на Флегры. На себя самого отвара не хватает!»

Следом возникла Гера, кивнула деловито: «Так и знала, что ты где-то тут, успокою сестру. Нет, не скажу, конечно, где ты. Садись ближе, племянница, долго не виделись». Персефона кивала скованно: не знала, как говорить с первой женой Климена Странника. Хотя она ведь сейчас замужем за другим – вон ее кифаред, тихо гладит струны, а глаз с жены не спускает – вдруг да потеряется.

Последними в воздух внутреннего двора шагнули Танат и Гестия. Богиня очага улыбалась тускло, измученно, и Гера тут же подскочила с возмущением:

– Ты с ней что в ваших болотах сотворил, подземный?!

И поперхнулась, когда взглянула на Убийцу. Раньше у того разил только взгляд – а теперь все лицо заострилось будто лезвие. Подольше посмотришь – с дырой в глотке упадешь.

– Думаю, не в болотах дело, – сказал Арес вполголоса, пока Гера усаживала Гестию поближе к очагу. – Тетушка, а правда, что Громовержец после беседы с тобой летел кверху тормашками?

Гестия, грея руки у огня, призадумалась.

– Тормашек не было. Но немножко, кажется, все-таки летел. Ну, он же хотел ударить Таната!

Рассмеяться в голос помешала только толосная физиономия бога смерти.

– Элизиум, – тихо сказала Персефона. Дождалась непонимающих взглядов. – Зевс разгневался на непокорных. Помешавших ему. Бросивших ему вызов. Он обратился к Мому – тому, кто занимает трон в подземном мире. Мом-Насмешник не хочет выдавать подземного. И ссориться с Зевсом тоже. Он сделал Элизиум вотчиной младшего сына Нюкты. И отправил его туда… в ссылку.

Тихо охнула Гера. Прометей исторг сочувственный вздох. Афина подперла кулаком подбородок, смотрит пристально: откуда знаешь?

– А что б ей не знать, если она тьму нашего мира призывает, – бурчит Гипнос. – И мир гранатами зарос по самое не могу. Ее признали царицей. Дали право – я бы так сказал, побольше, чем у братишки-Мома, хоть у него и трон под седалищем. Только вот – почему?

– По праву мужа, – передергивает плечами Гера. – Может, на Олимпе брак и не признали, а вот мир признал. Тем более что они клялись в верности на его берегах.