Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 165 (всего у книги 344 страниц)

Нереиды плескались в укромной бухточке. Подбрасывали ракушки, сплетали венки из водорослей. Водили хороводы, пели протяжные песни, струя по ветру длинные волосы – черные, с зеленью, с золотом, с серебром…

Тянули руки из воды – манили потаенным. Окунались в сияние волн, в блики солнца. Махали Гелиосу, приветствовали невидимых соглядатаев, вроде меня: «К нам, к нам, к нам!»

– Радуйся, милый.

Левка все-таки заметила – откуда я обычно подкрадываюсь, посмотреть на красоты ее сестер. Оказывается, она тоже подкрадывается неплохо.

Она и смеется тоже неплохо. И танцует, и манит за собой, к уютной лагуне с прозрачной водой. Рассыпает мелкие, серебристые бусинки смеха, бросается расчёсывать мне волосы, шепчет – как рада меня видеть, и венок с белыми цветами расползается по ее плечам, когда я тяну ее к себе.

Только вот танец сегодня – слишком ломанный, ее пальцы в моих волосах – дрожат, из улыбки какая-то сволочь радость выпила.

За два года, что прошли с нашего знакомства – тогда она как раз танцевала на берегу, только в одиночестве – я не видел ее такой ни разу.

«Вот всё и началось», – вздыхает необозримое, золотящееся под солнцем море.

– Ты плакала?

– Да, милый, – улыбнулась, благодаря за заботу. – Гипнос, насылающий сны, бывает слишком жесток. Я видела сегодня во сне бурю. Гибнущую птицу между бешенством воды и бешенством неба. Птица металась… пыталась избежать своей судьбы… но судьба все равно настигла. Она, наверное, неотвратима, судьба.

Я пожал плечами. Хотелось бы надеяться, что Крон-то от своей не уйдет. От меня.

– И я подумала… подумала: на что некоторые готовы, чтобы избежать судьбы? Готовы жертвовать всем вокруг себя. Истреблять все вокруг себя… может быть, если бы они не пытались сбежать от нее – Ананка была бы к ним милосердна?

Пальцы ее перебирали мои волосы, мешая – жесткие черные пряди с текущими серебристыми…

Теперь они все боятся, что, если не помогут Крону – он ударит по их детям. Даже морские старцы. Даже мудрый Нерей, который ни разу не видел меня – но зато видел дочь, а титан-старец ведь читает по глазам.

«Попроси у него подарок, – сказал вещий старец, кусая губы – ему тоже не нравилось предавать. – Попроси у мальчика-лучника… того, который зовет себя невидимкой… попроси у него один выстрел. Один его выстрел».

– Хочешь – я подарю тебе что-нибудь, Левка? – спросил я тихо. – У бедного лучника ничего особенно нет. Но хочешь – я подарю тебе один свой выстрел?

Левка тихо заплакала, уткнувшись в свои волосы, занавесившись серебром, будто причудливое дерево, укутавшееся листвой.

Мы никогда не говорили с ней о том – кто я такой. Я не называл ей того, другого, отравленного предназначением имени.

Но дочь вещего старца тоже умеет читать по глазам.

«Он убьет нас, – шепнула она взглядом, и прибой зашептал за ней – так же испуганно и глухо. – Он явился к отцу и сказал, что будет убивать по одной моей сестре – в день, если мы не поможем ему. Если не найдем, если не… сделаем что-нибудь для того, чтобы он победил. Что будет швырять нас в пустыни, в Тартар, в вулканы… что отцу придется видеть это. Он говорил так всем».

– Хорошо, – сказал я, и Левка дрогнула, взглянув на меня – отчаянной бирюзой.

Хорошо. Отец доигрался с Лиссой-безумием. И заигрался со страхом. Скоро даже сами титаны не захотят воевать с тем, кто его свергнет.

– Хорошо?!

«Он уже забрал Главку и Кимо…»

В грот, где мы сидели, глядя на ласковую воду, долетали песни нереид – протяжные.

Жалобные, прощальные.

«И тогда твой отец рассказал ему о своих догадках, – отозвался я, тоже глазами. – О своих вещих догадках. Обо мне. О лучнике-невидимке».

Дзынькнула, оборвалась тетива внутри. Затопила волна облегчения – наконец-то.

Странно, что Крон еще не навалился на Крит со своими подручными.

– Это потому, что он боится пророчества… – шепнул за спиной тот самый, непонятно чей голос.

Ну да. Боится, что встретится со мной лицом к лицу в бою – а пророчество возьми да и сбудься. Так что надо бы соломки подстелить.

«Здесь соглядатаи, – она прижималась ко мне и запрокидывала подбородок, чтобы разговор был – взглядами. В глазах – плескалось бирюзой отчаяние. – В округе его соглядатаи. И он позовет тебя к Олимпу. А я должна…»

Я знал, что она должна. И знал, чего она не может. Предательство для чистой нереиды – яд.

А я, наверное, должен сейчас от судьбы бегать…

– Наши встречи были хороши, – сказал я, целуя ее. – И я дарю тебе свой выстрел. Один свой выстрел. Делай с ним что хочешь.

Вложил в ее пальцы легкую стрелку из адамантия. Слегка сжал – она сопротивлялась, так что мне пришлось приложить усилие. Улыбнулся тревоге – бескрайней и глубокой, плещущейся в ее глазах.

«Безумец…» – шептали глаза.

– Безумец… – простонал голос из-за плеч. – Ты идёшь в ловушку!

– Да, – согласился я весело и встал. – Иду.

Ушел, не прощаясь – кивнув Левке напоследок. Не обещая вернуться – потому что кто там знает, куда ухожу. Мойры, которые на Олимпе плетут свои нити – они, наверное, знают.

А может, и нет.

В ловушку меня пригласили, когда я задумчиво рассматривал два своих оружия на морском берегу. Крутил их в пальцах, сравнивал. Шептал под нос фразы из памятного разговора: «Стрелы тебе не нужны…», «У тебя – стрела…»

И одна из фраз начинала казаться тусклой, лживой.

А божка этого я даже сразу не заметил. Тем более что он наткнулся на мой отряд копейщиков. Только когда божок с ругательным воплем в третий раз пробежал мимо меня, преследуемый злорадно мекающей козой, – поднял взгляд.

И сказал «Радуйся».

– Рогом тебе в зад за такое «хайре»! – прозвучало мимо меня, когда божок пробежал по песку в четвертый раз.

Круглый такой, мордатый. Когда я отозвал козу, он только носом фыркнул, и плюхнулся на берег. Смерил полным ненависти взглядом Амалфею. Вытер пот с лысины.

– Радуйся, как же. Коли не подавишься вестями.

Вытащил из-за пазухи что-то жареное, впился зубами. Кажется, даже – в козью ногу. Амалфея уставилась на пузатого мрачным взором, который обещал визитеру скорую гибель.

Вот как только хозяин отвернется, да.

– Вестями?

– Вестями, ага. Тебя тут Крон зовет. Присоединиться к мамаше и братикам и сестрами, значит.

Стукнуло там, внутри. Раз, другой, потом разошлось, неуемное…

– Он их нашел.

Хмурый лысый божок, пожиравший жаркое на песке, пожал плечами.

– А что ж не найти. Кого люди выдали… кого нимфы. Страшно, понимаешь, если твою семью грозятся в Тартар запихать. Так это… он тебе тут передавал кое-что.

Голос Крона был нестрашным. Не грозным. Заглушался чавканьем.

Может быть, отец на такое и рассчитывал.

– Говорит – если явишься, то сестер отпустит. А не явишься – ну, тогда пережрет всех до единого. Там уже, к слову, костер зажгли, овощи приготовили…

И на лук мой косится. Мол, ага, ага, давай, стреляй.

Наверняка ведь его сюда в наказание какое-нибудь прислали.

– Что бы сделал ты?

– Чего?!

Оторвался от жаркого, уставился на меня прищуренными глазками. Даже жир с губ вытер.

– Что бы сделал ты? На моем месте?

Божок хмыкнул. Пожал плечами.

– А не пошел бы. Тут, конечно, к вечеру весь остров сплющат – и великаны, и титаны, и чудовища. Но сбежать-то, наверное, можно.

– Хорошо, – сказал я. – Передай ему это.

– Что передать?

В ответ я посмотрел на Амалфею: мне прискучил разговор.

Очень скоро божок покинул берег бегом, невнятно ругая «проклятое отродье» –непонятно, то ли козу, то ли меня.

Я встал. Отряхнул песок с бедер, со шкуры черного леопарда, по которому однажды не промахнулся…

Интересно – что чувствует стрела, которая так долго летела к цели, а теперь – вот-вот и поразит ее?

Наверное, одно. Стремление попасть.

– Ты все-таки идешь? – шепнул голос из-за плеч. – Напрямик, в ловушку? Зная, что может быть… там?

– Да, – ответил я впервые. – Я иду. Иду на Олимп.

– Но почему?! Почему – так?

– Потому что Крон не знает, для кого это ловушка. Потому что я понял. Потому что я долго учился не промахиваться…

Песок запел свою сухую, тихую песнь под ногами.

– Потому что это ты, Ананка моя.

* * *

На площадке перед Олимпом было глухо. Горели костры – на них готовились блюда, которых никто не касался. Благоухали сосуды с медовым вином – к которым никто не притрагивался.

Титаны прятали глаза. Светлоусому Япету еще приходилось унимать сынка – голубоглазого Прометея. Предвидящий хватался за голову, шептал: «Как мы можем позволить такое!»

– Цыц, – с сердцем выдал вещий Япет. – Не тебе о путях Ананки судить.

И спрятал глаза, как все – чтобы не смотреть туда, в центр площадки.

Три девочки, уже входящие в возраст девушки. Двое мальчишек – старший пытается рассказать младшему какую-то историю про лошадей. И мать – с пустым, отрешенным лицом, в разорванных одеждах. Глаза-звезды потускнели, лицо – в царапинах, и тихая песня – безумная – слетает с губ.

Мужа с пира жена зовет:

Заплутал средь хмельных друзей.

Плачут дети, угас очаг –

Возвращайся, хозяин, в дом…

Мать не видит детей. Не видит дочерей: рыжая худышка Гестия обнимает высокую, светловолосую Деметру. Младшая, Гера, гладит материнскую руку, шепчет: «Мама, не надо опять эту песню, давай я лучше другую…»

Не видит сыновей. Зевс сжимает зубы, цедит, что вот, ему бы только вырасти, а он бы этого гада, он бы… Посейдон кивает и подтверждает: еще как, да. Вместе.

Мать не мать – она жена, зовущая мужа с пира.

Муж с пира возвращаться не собирается. Муж собирается на пир.

Крон Криводушный, сын Урана, Повелитель Времени, расхаживает по площадке. Спокойный, довольный. Бросается распоряжениями: тут нужно бы топлива в костры подкинуть, а тут – еще баранов прирезать. Обещаниями тоже бросается: ничего, мол, братья и сестры. С кем не бывает. Вот кончится сегодня все и заживем, заживем!!

А титаны и титаниды прячут глаза, будто не Крон перед ними – безумный Уран, ввергавший детей в пасть Тартара.

Будь их воля – они заткнули бы еще и уши. Чтобы не слышать отрывистых фраз, которые вырываются изо рта предводителя.

– Думала убрать меня… ха! Да я ее саму… свиток ее… в пепел… А ты ее послушала – на кой?! Обманула тебя, она и меня так же, с этим пророчеством. Ну ничего, я знаю… у меня теперь есть, чем… вот только это кончится…

А это всё не кончается.

И ожидание становится вязким, и у Крона заостряются скулы, и Повелитель Времени, гневно вскрикивая, подгоняет мгновения, как непослушных овец: когда же, когда же… скоро?! Какое там скоро!

Вглядывается в лица с опущенными глазами. Где – этот, который воплощенное пророчество?!

Где тот самый сын Времени? Где – Климен?

…нет его.

Пророчество коварно. Оно прилетает из ниоткуда, из невидимости.

Вдруг.

Мелькнуло в воздухе мгновение. Ужалило. Пропало, подмигнув искристым бликом.

Крон, вскрикнув, схватился за плечо. Сквозь пальцы брызнул ихор – солнечными лучами полыхнул в воздухе, рассыпался потерянными для времени минутами.

– Что это, мама? – прошептала Гестия, оглядываясь.

– Что это? – выдохнул, хмурясь, Зевс.

– Что… – далеким эхом простонали титаны.

Вторая стрела мелькнула в воздухе рыбкой. Или нет, не вторая. Та самая стрела, только прилетевшая во второй раз.

Опять из ниоткуда.

Высвистела в воздухе насмешливую песню, с беспощадной меткостью воткнулась в бедро Времени.

Время рыкнуло, зашипело сквозь зубы, нетерпеливо огляделось по сторонам, растрепывая волосы по ветру.

Время поймало третью стрелку – легкую, полную веселой злости – под лопатку – и нырнуло вперед, ловя скрюченными пальцами воздух.

– Кто? Кто посмел?! – вопль копьем вонзился в невинное вечереющее небо. – Кто посмел?!

– …ты хотел меня видеть, отец.

* * *

Я не прятался – ступал медленно и твердо, глядя ему в лицо. Нецарский сын, пастушок, выращенный на Крите нимфами. Перепоясанный шкурой черного леопарда. Со старым луком в руке. Босиком – мне просто привычнее так, когда ступни чувствуют крепкие кости матери-Земли, которая за что-то на тебя, отец, сердится.

Амалфея шла рядом и выступала куда более царственно. В бороде у нее застыл цветок ромашки, взгляд полыхал угрозой, а рога она несла с таким достоинством – куда там моему истертому луку.

Куда там белой стрелке, для которой не нужно колчана.

Смешное, наверное, и нелепое зрелище: пастух-лучник вместо героя из пророчества. Мне бы, может, жениться на Метиде, взять у нее приличную одежду, заявиться к тебе с хитроумным планом… глядишь, в песни вошел бы.

А так – братья смотрят пораженно: это еще что? Спаситель наш, что ли?! Сестры аж глаза прикрыли, только одна, рыжая, впивается взглядом. Мать напевает песню, улыбаясь отвлеченной улыбкой – будто нет меня.

Титаны, наверное, смеются про себя, только вслух почему-то забывают. Расступаются, будто за мной по пятам не коза, а эта самая… которая из-за плеч. Которая врала, что ось мира вращает.

– Вот какой, значит, – улыбка у него – кривая. Лезет на лицо убийственным серпом. Наверное, как тот, который ему Мать-Гея выплавила.

Я не умею так улыбаться – а значит, мы непохожи с ним, пусть у него тоже острые скулы, и глаза черные, и волосы, нетронутые сединой, ползут на плечи.

– Что, воин, – весело спросил Крон и показал белые зубы. – С луком на безоружного, а?

Я не ответил и поднял лук, на ходу ловя пальцами белую легкую стрелку-молнию.

«Со стрелами на безоружного? Да?» – издеваясь надо мной, спрашивали его глаза.

«Пока что три стрелы, – метнул я ответный взгляд. – Три стрелы за пятерых твоих детей, Повелитель Времени».

Тебе не кажется, что счет неровный?

И четвертая и пятая рванулись с пальцев – одна за другой. Молниями – потому что они и были молниями, холодными, белыми, пронзающими время… и истаивающими в нем, нанося глупые, болезненные, раздражающие раны.

Время не так просто ранить. Даже адамантием.

Я понял это, когда натянул лук в шестой раз – за себя. И стрела, белая и легкая, затрепетала в пальцах у смеющегося Крона.

– Чем это ты так? – небрежно бросил Повелитель Времени. – Ах да, я такой в детстве игрался. Циклопы в дар отцу ковали. На пробу.

Стрелка вращалась в пальцах под его смех. Белая, легкая. Дарящая обманчивое могущество.

Выкованная Циклопами игрушка. Годная разве что на то, чтобы промахиваться. Попадать по леопарду, по змее, по отцу. И – промахиваться. Потому что это не орудие нападения. Мести. Убийства.

Потому что это вообще не оружие.

Оружие может быть одно. Которое я уже выбрал. До того, как шагнуть к Олимпу.

Стрела, к которой не нужен лук, легким перышком вращалась в пальцах отца.

– У тебя больше нет выстрела, – сказал он злорадно. – Кажется, ты его подарил.

Ты знала об этом, бабушка-Гея, когда дарила мне это? Знала, что он постарается забрать у меня оружие – потому и дала два?

Выбор из двух.

Пальцы стиснули теплый, старый металл, вышедший из плодоносных недр матери-Земли.

Лук, к которому не нужно дарить стрелу.

– У меня есть еще выстрел, отец, – прошептал я, глядя ему в лицо. – Я не выстрелил за мать.

И резко потянул назад тетиву, свивая из воздуха свою настоящую стрелу – сковывая из серебристого ихора, блестящего на щеке матери, и ее тихой, безумной песни, и плача золотоволосой сестренки, и страха в глазах братьев, и беспокойных, проклятых лет на острове Крит. Вытаскивая из воздуха, выплетая из горечи и ненависти.

Черное острие легло на тетиву пророчеством. Нацелилось безошибочно – оперенное шепотом Урана-Неба над головой: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

И он услышал это, потому что перестал улыбаться, потому что оскалил зубы, мотнул головой, чтобы не слышать – и стиснул пальцы, словно сжимая рукоять, древнюю, страшную…

Рукоять выщербленного серпа-улыбки, ухмыляющегося чистой пустотой. Но, как известно, страшнее – не всегда лучше.

И не всегда быстрее.

Время замерло. Оскалилось отчаянной ухмылкой: промахнешься!

«Не промахнусь», – шевельнулись губы, и черное пророчество ушло в лёт – стрела, густо смазанная предназначением и моей яростью.

Такими стрелами не промахиваются.

Крон охнул и нелепо булькнул пропоротым горлом, в котором торчала черная стрела.

Оперенная страшным пророчеством.

Крон разжал пальцы – и из них пропала возникшая было из воздуха рукоять. Страшная, древняя…

Только немного менее древняя, чем мой лук.

И серп, который не успел призвать хозяин, помедлив, канул в воздух.

Признал, что для улыбок сейчас не место.

Потом с неба подстреленной птицей упала тишина. Распластала крылья, укрывая площадку перед царственной горой. Замела все вокруг пушистыми перьями – клочками молчания.

А там, в небе, с которого слетела тишина, наверное, раздавалось немое мстительное хихиканье – и гремело без слов: «Помнишь, сынок? Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Титаны стояли, вслушивались в это хихиканье – неслышное, а вот каким-то чудом – скрипучее и злорадное. Стояли толпой вокруг площадки. Всматривались в павшее Время.

Поднимется?! Нет?!

Нет. Это знал я. Знал теплый, страшный металл, что был выплавлен в недрах Геи-Земли еще до серпа.

После таких стрел не поднимаются.

Может, потом, через века… если ему позволят.

Только вот кто ему позволит?!

Мать поняла первой, потому что подползла на коленях к телу Крона – он лежал, разбросав черные волосы, и борода не давала увидеть рану в горле. Подползла – и завыла – тихо, безумно и страшно.

Сестры и братья молчали.

Титаны тоже – вытягивали шеи, будто надеялись: может, все-таки встанет?!

– М-м-ме-е-е-е!!

Вот тогда они очнулись. Когда узрели козу, бестрепетно бодающую ногу их предводителя. С самым зловредным видом бодающую – мол, накося-выкуси, Повелитель Времени!

И вообще, сейчас я еще и край твоего хитона сжую.

– Хватай мальчишку! – полетело из толпы хриплое, отрывистое.

И толпа ожила, забурлила, замахала руками, дубины какие-то подниматься стали… крики полетели.

О щенках-выскочках, проклятых пророчествах, козе, порожденной Ехидной.

Еще о много чем – я не особенно слушал.

Смотрел на мать, воющую и рвущую волосы над телом отца.

На прильнувших друг к другу младших.

Внутри было пусто.

Болталась, гуляла неприкаянная мысль: неужели поэтому она просила меня не вмешиваться, неужели поэтому…

Опомнился, только когда брошенный кем-то камень проехался мне по виску. Хорошо проехался – ссадина была бы на полголовы, если бы не вскользь. Тогда встрепенулся, сжал губы – и резко потянул назад тетиву своего оружия, свивая новую стрелу – из горечи в груди и разочарования, и смеха старика-Урана над головой, и мягко капающего на землю ихора Времени.

Эй, титаны! Не хотите ли угоститься пророчеством с тетивы? Вам, может, и не прорицали ничего вроде «вас свергнет сын» – так я могу и без прорицаний. Так, попросту – стрелой, кто первый на очереди?

– Стойте!

Голос какого-то высокого, светлоусого, перекрыл общий гам, в котором уже явственно слышалось: «Разорвать на части и в Тартар!» Вещий Япет, если я верно понял рассказы братьев-ветров. Отец кучи таких же вещих сыновей. Еще, говорят, мастер медовуху делать. И яблочную бражку.

– У него отцовский лук!

И обшарпанный старый металл, которому не нужны стрелы, мягко вздохнул под пальцами. Вспоминал: вот прежний хозяин… которому выковала меня его жена и сестра. Он нечасто брал в руки: ему было незачем, да и дети-Циклопы выковали стрелу, для которой не нужно тетивы.

И та, которая выковала, однажды тайно отнесла другому – сыну… А тот отказался. Отвернулся, бросив презрительное: «Мне нужно что-то получше!» И та – она выплавила что-то получше, а лук оставила лежать и дожидаться часа.

И поклялась, что никому не скажет правды о его происхождении и сути.

Если только настоящий хозяин лука не поймёт ее сам.

Не разгадает могущество. Не выберет в трудный час.

…титаны молчали. Впивались глазами – особенно этот, у которого их сотня, Аргус, что ли.

Ждали.

– Я не хочу воевать, – сказал я, опуская лук, отпуская стрелу. – Крон преследовал мою мать. Преследовал моих братьев и сестер. Хотел проглотить меня. Что вы сделали бы – если бы он поступил так с вашими семьями?

Что ж вы там потупились, глаза опустили? Вспомнили, небось – что он как раз и обещал так поступить с вашими семьями? А с некоторыми – уже и начал поступать? И вы так и не решились и так и не собрались?

– С вами у меня нет вражды. Нет причин воевать, пока вы не тронете меня или мою семью.

Из толпы прилетел глумливый смешок. Как его, этого грузного, морда наглая… Менетий или Титий?

– Ты хоть нам-то не ври, сын Крона! Стоишь тут с Урановым луком… трон пришел занимать – и «нет причин, нет причин»…

– Трон, – сказал я, – да на кой мне?! Ищите, кто займет. Решайте.

Повернулся спиной к пораженному гулу там, в толпе титанов. Пошел к братьям и сестрам – знакомиться.

Стараясь заглушить вредный, непоправимо едкий шепоток за плечами.

«Радуйся, маленький Кронид. Только что ты начал войну».