Текст книги ""Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Артем Матюшенко

Соавторы: Андрей Первухин,Артем Град,Антон Топчий,Елена Кисель,Алексей Аржанов,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 178 (всего у книги 344 страниц)

За ветром, за морей, за солнцем… за невидимкой.

Я – Аид-лучник, сын Крона, выросший на Крите. Судьба своего отца. Нелюбимый сын любимой матери. Лжец, мудрец и странник.

Ты не удержишь меня, тьма, которая решила, что она – пес. Хочешь – солгу тебе, что я это ты? Среди моих учителей была и Ата. Могу ударить мечом – здесь они зачем-то звенят под ногами. Кто только рассыпал, по Темным-то областям?

Но рука тянется за другим, тянется – чтобы взять привычное, выкованное по мне…

Мы играем в догонялки – я и темная туша. Вспыхивают багровые точки – то там, то здесь, сколько там голов у этой твари, или она просто повсюду? Кружится вместе со мной. Выглядывает из-за валуна, возле которого лежит холм, выскакивает из ямы, окруженной языками пламени… или там только что не было ямы? Наскакивает, пытается рвануть клыками, потом настороженно кружит опять.

Всё сверлит взглядом, почему-то даже кажется – знакомым. Настороженным, тяжким взглядом, норовящим придавить плечи не хуже, чем валун. Кого видит? Безоружного воина, озирающегося во тьме? Мальчишку с Крита, только подросшего немного? Юношу, губы которого вот-вот шепнут: «Ты хотел меня видеть…»

Воин приник к скалам – обломкам каменного крошева. Мальчишка застыл, каверзно усмехаясь. Стоит юноша – лакомая добыча. Ни брони, ни шлема, ни оружия. Только лицо чуть белеет – окружено мраком волос.

И пальцы тянутся – за привычным средством: не мечом, не луком…

За приказом.

И прыгнувший пес получает по зубам. Не мечом, не луком.

Куском собственной вотчины, услужливо выросшим из земли. Было ровное поле – стало колонной, в которое сын Тифона с хрустом въехал мордой. Рыкнул, мотнул головой – и чуть успел ее отдернуть от рванувшегося из-под земли толстого шипа.

На Темных Областях настала весна: черная, выжженная земля процвела местными растениями. Острыми обломками, вершинами пик, листьями копий. Засеребрилась цепями и шипами, обильно украсилась бутонами огненных ям, выпустила из себя тучу ядовитых скорпионов.

Словом, щенку гулять и радоваться. Отродье Тифона и Ехидны, кажется, оценило: прошагало по скорпионам, смяло пики, вихрем пронеслось, разрывая цепи, наподдало лапой по горящим углям – те взвились с воздух тучей искр.

Потом точки приблизились. Мигом – без звука. И показалось – я все-таки сумел его рассмотреть: угольно-черный пес стоял напротив, иронично ощерившись и покачивая головой, как бы говоря: «Ну, и кавардак же ты тут навел, невидимка».

Тихо фыркнул.

Ткнулся сухим, горячим носом в ладонь – сгустком мрака и тьмы. Втянул в себя лепёшки, будто – в водоворот.

Пропал.

Темные Области ложились под ноги мягче родного Крита – угодливая бесконечная свалка, готовая на все – только прикажи…

Трёхтелая ждала на тропе.

Поворачивала в пальцах темный флакон из вулканического стекла.

Смотрела задумчиво – не таинственно.

– Зачем он тебе? – спросила, когда я протянул руку.

– Я говорил, что собираюсь лгать – разве ты не услышала меня, Трехтелая?

– Ты говорил внятно, Кронид. Я расслышала. Зачем тебе мое варево? Разве не можешь ты лгать без него? Не можешь приказать – чтобы они поверили?

– У меня нет зелий, Трехтелая. Колдовских трав и заклятий. У меня нет даже – колдовских сил, как у тебя.

– У тебя есть право, Кронид. Иногда оно бывает важнее любых сил.

К чему ты сказала это, Трехтелая? Почему не торопишься передать флакон? Что ищешь за моими плечами, на Темных Областях?!

Какое право у меня есть?

Передала все же – я почувствовал холодную тяжесть в ладони. Кивнул на прощание, зашагал прочь по узкой тропе, омываемой ароматом асфоделей.

Взошел на утес, с которого так хорошо виден был подземный мир. И окинул его взглядом – черно-огненную чашу, исполосованную реками. Тоскливый дворец на острове, ощерившаяся пасть Тартара, и вязкость стигийских болот, и фигура с тремя телами замерла на распутье – богиня перекрестков в своей стихии.

И подполз, жмется к ее ногам трехголовый пес… так у Цербера три головы?! Ах да, еще и дракон из задницы? Так а с кем же я тогда… кого же я тогда…

Пожал плечами – шагнул к себе, на Олимп, обратно.

Мало ли голодных псов в подземном мире?

* * *

Кнут распевал вовсю – звонко, радостно. Так, небось, птицы не поют. Должен был – торжественно и сурово, а вот, попался какой-то голосистый, не постигаю – откуда его Эвклей откопал.

Голос кнута – на фоне гробовой тишины и редких стонов – казался неуместно легкомысленным. Кнут забыл, что нынче казнь.

Остальные помнили.

Солнце слепило глаза – вцеплялось когтями, тоже хотело кого-нибудь казнить. Нотт-озорник подхватывал песню кнута – и разносил по внутреннему двору, от бога к богу, от нимфы к нимфе…

В песне было – о том, как нельзя изменять Владыкам.

– Хорошо, что Афина не пришла, – сказал я тихо. Гера, застывшая по правую сторону от меня, вздохнула что-то почти неслышно. Она была в моём шлеме – незрима. И, кажется, опасалась, что меня или ее все же услышат.

Я был уверен – что не услышат, а услышат – додумают что-нибудь за нее и меня. Зелье Гекаты разило без промаха. Я просто позвал их «освежиться перед неприятным зрелищем» – тех, кто хотел увидеть казнь. Слуги разнесли нектар и амброзию. Другие слуги вывели во двор подобие Геры – можно было взять любую служанку, а после сбыть в подземный мир… Но я сделал проще: накинул облик царицы на одну из овец Нефелы И бывшее облако обреченно проплыло к месту казни, и на его (ее?) спине вскоре заблестел поддельный ихор.

– Думаешь, на нее не подействовало бы зелье? – тихо спросила Гера. – На Афину.

– Уверен.

Из тех, кто умеет видеть – здесь никого, это радует. Гестия где-то в лесах, она все последнее время старается не проводить во дворце. Стикс убыла в подземный мир – оставила за себя сынков, бичевать якобы царицу. Ни Фемиды, ни Япета…

Вроде бы – полный двор набился, а опасаться некого. Нет даже Ареса – видать, еще не донесли о моей беспримерной жестокости. Ну, зная сынка – он вылезет, когда не надо, и устроит отцу неожиданность.

Боги, божки, музы… Артемида с нахмуренными бровями и без брата. Гермес. Деметра – она прибыла утром и всё пыталась рыдать и просить за сестру, голосила так, что чуть игру мне не испортила. Зевс – ну, куда ж без братика. Смотрит задумчиво – то ли фигуру Геры оценивает, то ли прикидывает, что иногда бывает за измены.

Удар – стон, удар – стон… брызжет на плиты подобие ихора. Напевает кнут. Позванивают цепи, которыми прикована овца Нефелы в облике царицы. Наковальни на ногах болтаются.

И глаза – не меньше сотни – прикованы к наковальням, к исхлестанной спине, к развившимся волосам… И у всех – у брата, у Деметры, у мелких божков… у всех затуманены тем, что им хочется видеть. То, что я подсказал – увидеть им.

И мне не хочется знать – мог ли я им просто приказать. Махнуть рукой, указать – вон там Геру бичуют, узрите! Описать в нескольких словах подробности: вот так она кричит, так изгибается, такие-то рубцы оставляет кнут…

Не хочется знать – потому что знаю.

Понимаю, о каком праве говорила Трехтелая там, в подземном мире.

– Что мне делать теперь? – спросила Гера, когда ее подобие проплыло под охраной обратно – в свои покои. На плитах внутреннего двора поблескивали брызги фальшивого ихора. Шептались зрители – я только что приказал Гере не показываться мне на глаза. Деметра на цыпочки приподнялась – сейчас побежит утешать сестру…

– Что хочешь. Пойди в свои покои – поплачься Деметре, когда она явится с объятиями. Расскажи о своей боли Афродите, когда за Деметрой явится и она. Пошли кого-нибудь к этому своему… Ифиту. Предупредить, чтобы не наделал глупостей. Надавай мудрых советов Аресу, когда он явится пророчество исполнять.

Вскрикнула, схватилась за мое плечо. Стряхнул ее пальцы. Сквозь зубы прибавил:

– Не забудь снять шлем.

Может, в последний момент я попробую сбежать, кто там знает. Не хотелось бы до скончания века болтаться в Тартаре. В компании отца.

Что ты там хотела сказать, Гера? «Я сделаю все, чтобы наш сын не сверг тебя из-за меня»? Не трудись – ты лишь одна из причин.

Вторая…

– Владыка! К ногам твоим…

Сговорились они, что ли? Только, понимаешь ли, закончил лгать окружающим и спровадил их на пир. Выслушал сто тысяч мольб быть снисходительным к глупой жене (Гера бы их за такие мольбы стрелами бы нашпиговала!) и не карать ее дальше. Только вот обещал подумать… и опять что-то в ноги валится.

Что-то светловолосое, пышногрудое, в легкомысленном хитоне и с дикими глазами.

Тартар знает, что за она. То есть, наверное, Гера знает – она же половина моего всезнания, в особенности о том, кто кому кем приходится.

Вторая половина – шлем-невидимка – тоже не в помощь. Остальные пирующие молчат. Подавились вином – потому что два раза за одни сутки…

Разве что вот Деметра вскрикнула шепотом: «Левкиппа, что ты тут…»

Спасибо за подсказку, сестра.

– Радуйся, о прекрасная. Можешь смотреть. Не Левкиппа ли ты, нимфа, что дружна с моей сестрой Деметрой?

И гул – в пиршественном зале: «Вот ведь все знает…»

А нимфа трясется так, будто я в нее вот-вот стрелу метну. И перебегает глазами – с меня на Деметру, с меня на Деметру…

– Поведай же, что привело тебя ко мне!

– Владыка, я… покарай меня, Владыка… Великая Деметра, покарай меня!! Повелитель морей, Зевс…

Карайте меня все, я уже понял.

– Что случилось?

– Кора… Кора похищена. Кора…

Крик ужаса Деметры вспорхнул подстреленной птицей. Зевс саданул ладонью по столу в гневе:

– Кто?!

– Аполлон…

Теперь вообще все заорали. Кроме Владыки. Владыка там, кажется, малость, закоченел на своем троне – наверняка от гнева. Все же не каждый день – невесту сына из-под носа…

Мне бы подняться, что ли. Загасить шум. Спросить: как?! А вот, молчу, будто и дела никакого нет. Внимаю в суровом (наверное) молчании: да, она танцевала, цветы собирала… а он прилетел, как Геката, в золотой колеснице, схватил и увез. Нимфы и опомниться не успели. Теперь вот просят, чтобы их побыстрее покарали, потому что не догнали колесницу.

Вот и что с этим делать Владыке?! Ясное дело – что: расколоть череп Мому-насмешнику. Вот ведь он невовремя со своей историей об измене Геры. Я-то, конечно, сделал, что мог, и определил казнь, только вот кифаред Аполлон…

– Мы сбежим, – звенит в висках сказанное юношеским голосом. – Я украду тебя, как мы раньше и собирались, не бойся, теперь уже – только так…

И – слабый девичий голос:

– Владыка обещал мне…

– Опомнись! Неужели ты не слышала, что я рассказал тебе? Как он поступил с собственной женой – а ведь было ее слово против слова Мома-насмешника! Он насмеялся над тобой, Кора, ему нельзя верить.

– Ты совсем его не знаешь. Я пойду к нему опять, я спрошу его, я скажу ему…

– И он не выпустит тебя с Олимпа. Кора, говорю тебе – только бежать! Иначе он заточит тебя в темницу, выдаст за Ареса силой…

– И ты не боишься разгневать его?

– Я боюсь за тебя. Только за тебя. Его я не боюсь. Ни его, ни гнева отца…

– Молокосос!!

Зря, очень зря. Гнев Зевса – это вам не копыто сатирье. Поражает мгновенно, бьет как следует – чтобы уж с одного раза.

Младший встал – нет, вырос из-за стола. Сверкнул вечным солнцем в волосах, полыхнул гневом в глазах. Левкиппа, заскулив, поползла поближе к моему трону.

– Брат. Позволь мне покинуть твой пир. Позволь… найти мальчишку и показать – каково это бывает: когда берешь чужое. Тебе незачем тревожиться, брат: я сделаю это сам…

Понимаю, Зевс. Ты так старался устроить эту свадьбу (просто так или чтобы угодить Аресу – кто там знает). Так гордился тем, что мы поженим наших детей. И тут вдруг другой твой сын подкидывает такой подарочек. Впору и впрямь разозлиться – до белой, обжигающей ярости, вскипеть хуже Посейдона и приготовиться нестись и карать.

Хотя я бы не стал на твоем месте так опрометчиво связываться с лучником, знаешь ли. Пусть и против трезубца.

Угомонил бы жену лучше – вон, голосит и волосы рвет, готова впереди твоей колесницы бежать на розыски Коры.

– Пусть твоя жена расспросит Левкиппу, брат, – тихо сказал я, глядя Зевсу в глаза. – Идем. Мы поговорим с тобой вдвоем… и не на пиру.

Дурацкий день, хоть и последний. Половина гостей уж точно вообразила: сейчас Климен Милосердный еще больше забудет о своем милосердии. И наедине устроит Владыке Морскому головомойку – мол, как так, что ж ты слова не держишь и за отпрысками не следишь?!

Похоже, Зевс думал точно так же. Не успели мы еще удалиться от мегарона – начал:

– Стиксом поклянусь – я не знал, что этот щенок…

Я махнул рукой. Нашел наконец уединенную комнату, где не подслушивают. Подозвал от стен два равных кресла.

– Да знаю я, сговор отзову, Аресу объясню… слушай, у тебя там в пучинах морских нет чудовищ каких-нибудь пострашнее?

Зевс моргнул, остывая от вспышки ярости. Потер лоб недоуменно.

– Чудовищ?

– Пострашнее.

– А тебе зачем?

– Как выкуп. Вряд ли этот твой сын… Аполлон… сможет расплатиться за Кору песнями. Золото и цацки мне не нужны. Остается подвиг потруднее. Есть такое – пострашнее, но чтобы справился?

– Что ты вообще…?!

– Ты. Объявишь через Гермеса, других своих детей, любых вестников… что Аполлон получит в жены Кору, если совершит такой-то подвиг. Если своих уродов нет – попроси у Посейдона, его подданные и без того на поверхность зачастили.

– Да что ты мне, брат… – прошептал Зевс. – А Арес? Невесту отберешь? Заявишь: раз похитил – значит, теперь его?! Не кара – выкуп? Я знаю, что тебя называют Милосердным, но это уж…

Безумие – не это ли хочешь сказать, младший? Перенапрягся старший – править. Тут еще измены жены, похищенные будущие невестки… вот и несет что-то странное – так?!

Я-то думал – став Владыкой Глубин, ты научишься хоть немного смотреть вглубь.

– За Ареса не волнуйся. Не будет преследовать ни ее, не ее. Ну, хочешь – потом пришли ему даров. Или другую невесту подбери: да вот хоть у Гефеста Афродиту отними…

– Он пошел против моего слова! Против твоего слова! Похитил мою дочь!

Вот бы кому править – Зевс точно знает свое место. И что делать. Непокорный юнец пошел против отцовской воли – нужно наказать. Против воли Владыки – нужно покарать как можно суровее…

– Скажи, брат, если бы ты похитил понравившуюся женщину – ты стал бы медлить с тем, чтобы овладеть ею? Полгода в щечку бы целовал, любезности шептал на ушко?

Отдалось – безудержной горечью воспоминания: падает с обнаженных плеч плащ… призывно сияют глаза в ресницах, окованных медью.

Сказать ему, что ли, что Кора была не против похищения? Так ведь не поймет, да и вообще – кто спрашивает у женщин – против они или не против?

– Если похитил, значит, она уже – его. Что – заставишь ее вернуть девственность, потом отдашь Аресу? Чтобы он стал вторым? В чем, по-твоему, больше позора?

Молчит младший. Скрипит зубами. И взглядом – синим, как предгрозовая глубина моря: все равно я верну дочь, а этого кифареда…

– А теперь скажи мне, брат: Аполлон у тебя дурак?

– Что?

Дрогнула мина гнева. Сменилась удивлением.

– Дурак, говорю? Не понимает, что ты решишь его искать? Не представляет, что ты не успокоишься, пока не вернешь дочь? Не знает, что ты будешь гневаться?

– И что с того?

– А то, что на твоем месте опасался бы стрел. Я предлагаю тебе отдать ему в жены дочь и примириться с ним, пока еще не поздно. Потому что если ты промедлишь…

Он ведь не трус у тебя, Зевс. Просто осторожен, осмотрителен… более дальновиден, как положено лучнику. И если ты не остановишь его сразу же, сейчас, то он…

– Что? Против меня? Этот?! Ты это хочешь мне сказать, брат?!

Я молчал, плотно сжав губы. Внутри отдавалось – отдаленным грохотом: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Клеймо Кронида.

– Примирись с ним, Зевс. Я мог бы приказать… Но дочь твоя, сын твой. Примирись с ним, я улажу остальное. Пока не началось.

– Началось?

Зевс метнул пронизывающий взгляд – будто тоже был лучником. Сел напротив, стиснул пальцы. Спросил как будто бы даже с интересом:

– Может, поведаешь, до чего ты дошел в размышлениях, Мудрый?

– Ты бы тоже дошел до этого в размышлениях. Если бы не гневался на сына. Я же спросил у тебя – дурак ли Аполлон. Могу ответить вместо тебя: нет. Значит, он не пойдет против тебя в одиночку. Он будет искать союзников. Скажи, к кому он обратится первым делом?

– Всегда есть те, кто недоволен правлением. Тот бывший рыбак – я тебе говорил – Главк… Ты рассказывал – титаны Кой, Лелантос, Астрей, Крий…

Вспомнил, наверное, и о великанах, и об остальных. Об одном только позабыл.

– Посейдон, – подсказал я тихо. – А теперь скажи мне – на что это похоже.

На то, что мы с тобой, брат, полетим с тронов вверх тормашками. Ну, я-то – понятно, почему, тут же Арес еще явится с разговором о матери и о несостоявшейся свадьбе… Только вот если Аполлон заберет твой престол – не думаю, что они договорятся с Аресом. Мой сын, знаешь ли, вообще не умеет договариваться. А это значит – война неба и земли, там еще Посейдон где-нибудь будет…

Все, конец Золотому Веку. А ведь какая сказка была.

Зевс тряхнул головой. Послал мне светлую улыбку.

– Ты видишь мир слишком мрачно, брат. Странно для того, кто правит небесами. Но спасибо тебе за то, что предостерег. Теперь я знаю – откуда ждать удара.

– Предотвратить ты его, конечно, не хочешь?

Зевс только поморщился – пойти на поводу у сыночка!

– Владыки не уступают. Я подумаю… но ты только представь, что Деметра вытворит, если я о таком хотя бы скажу. Думаю, она-то готова Феба на куски разорвать.

Я кивнул. Поймал в искрящихся глазах брата – отблеск еще не погасшего гнева. И упрямство: сколько можно слушаться Мудрого, сами помудрее будем…

– Пора, –– сказал я. – Не медли.

И ведь это еще чуть за полдень – день-жизнь только в расцвет входит. Что будет к вечеру-старости – страшно вообразить.

Миги увязли в минутах, минуты застряли в часах. Капли застопорились в клепсидре – не сдвинуть. Разговаривал с Артемидой – пытался убедить, чтобы нашла брата и привела его с Корой под мое покровительство. Клялся, что защищу от гнева Зевса. Артемида кивала и не верила (ну да, она же видела бичевание). Прятала глаза и разрывалась – между любовью к Зевсу и любовью к брату. Говорила, что с братом уже пару месяцев почти не видится – и тут была честна.

Значит, Аполлон мог готовиться спихнуть отца и раньше. Уже до помолвки, когда отправил ко мне Кору…

Беседа с Деметрой тоже ничего не дала – кроме рыданий и обещаний кое-что Аполлону укоротить. Деметру успокаивала Гера – хмурая, прекрасно понимающая, куда мы влезли, и почти что забывшая изображать почтительный ужас при моем виде.

– Я мог бы сам устроить их брак, – под конец сказал я, решив, что нужно бы ляпнуть хоть какую-нибудь глупость. – Не спросив позволения у Зевса.

Гера высказалась сложнее, она прошипела: «И как это будет выглядеть? Слабостью? Издевательством над сыном? Плевком в лицо брату?!»

Деметра же просто с ужасом икнула, подняла на меня красные глаза и выдала:

– Зевс пойдет на тебя войной.

После чего опять начала рыдать о дочери – чем и занималась, пока Гера не заставила ее малость успокоиться и не спровадила с Олимпа вслед за муженьком: «Будь спокойна и положись на Климена: он все знает, все придумает, все сделает…».

– Моя вестница не нашла Ифита, – поведала потом супруга покаянным шепотом. – Нереиды не знают, где найти его, а к Нерею Ирида не осмелилась являться.

Я прошелся по покою. Запустил пальцы в волосы – и родное золото венца оказалось чуждым.

– Он у тебя не лучник, случаем?

Хотя что я спрашиваю, знаю уже. Впору надеть шлем и окончательно сделаться невидимкой – ну, или мишень на спине нарисовать.

Два кифареда-лучника, разгневанный Зевс, собирающийся воцариться в подземном мире Посейдон…

– Не нужно было тебе ходить в подземный мир, – сказала сестра. – Сидела, кусала губы, на щеках – красные пятна от слёз. – Я заслужила десяток таких бичеваний. Совершила глупость, когда поддалась искушению – а глупость нужно карать.

В синих глазах, наполненных слезами, вяжется цепочка. Начинается с нее – с измены. А заканчивается – лучше не видеть, чем.

– Скажи служанкам – пусть тебя высекут. Послушай рыдания Деметры или вкуси стряпни Афродиты: есть много способов покарать себя. Мне недосуг заниматься этим.

У меня тут, знаешь ли, такое намечается, что уже почти что хочется взять сына за грудки, встряхнуть и заявить: «А ну свергай! Свергай живо!» А потом отправиться в Тартар, оставив остальных разбираться с тем, что начнется.

Только вот чтобы взять сына за грудки – нужно, чтобы где-нибудь неподалеку присутствовал сын. А он что-то не торопится, хотя молва точно до края света долетела – поведала и о бичевании Геры, и о похищении Коры…

А я вот по своему дворцу круги в недоумении наворачиваю.

Где, Тартар побери, Арес с местью за мать? За Кору?! Да хотя бы с разговором, что ли?!

Эй, безжалостные Мойры! У меня тут рок куда-то потерялся – не отыщете ли?!

Мойры вняли. Расщедрились, старые, в ответ на просьбу (последнюю? а, кто там знает…).

Метида Разумная явилась во дворец – получаса не успело пройти.

Оторвав меня от размышлений – что мне, собственно, делать с норовистым Зевсом, норовистым Аполлоном, такой же норовистой Корой… ах да, Деметра еще…

Разумная явилась с таким лицом, что вообще оказалось не до размышлений. Оказалось – нужно только кивнуть всем на дверь. Еще и дверь запечатать. Чтобы не услышали, что может обрушить воплощение разума на воплощение неразумия.

– Твой ублюдок-сын…

Не узнаю тебя, Метида. Волосы растрепались, изломались губы, лицо кислое, будто недозревшее яблоко. В глазах пылает нечто, совсем чужеродное разуму – но это и понятно, под стать истории.

О несчастной Афине, похищенной моей судьбой. Украденной Клеймом Кронида на колеснице, прямо когда…

– …она просто танцевала и собирала цветы, а он…! Ты… ты позволил ему это! Глупец, неужели забыл, что она твоя дочь…

И десяток свидетелей. Все в один голос: Афина безмятежно резвилась на лужайке (Афина! Безмятежно резвилась!!) И тут вдруг – Арес, на колеснице и как из-под земли. Хватает, не слушает отчаянных мольб (о Тартар – мольбы у Афины!) – и уезжает с рыдающей жертвой наперевес.

Одного не понимаю – свидетелей-то они откуда достали?!

– Ты… смеешься?! Лисса-безумие посетила тебя, Литос?!

Почему бы и нет. Я, знаешь ли, Разумная, ждал, что меня сын будет свергать. Вот прямо сегодня. Но у Ареса нашлись дела поважнее – что мне делать-то остается?

Хрипло гоготать над избитым сюжетом: ах, она танцевала, ах, колесница, похитил, увез…

– Вижу, Ата гостила в твоем дворце не напрасно, Разумная. Раз уж Афина сумела даже тебя убедить в том, что могла безмятежно собирать цветочки…

Метида тихо охнула – ее стихия напомнила о себе, продравшись сквозь материнские чувства. Пробормотала:

– Так ты… не веришь?

– Ты – веришь? – спросил я. – Что Арес похитил ее? Вскинул на плечо и был таков? Тот, кого она одолела во всех поединках? Веришь, что она не сопротивлялась?

Мне проще поверить в обратное – сидел себе мой сынок, распевал песенки, а тут Афина на колеснице. Через плечо – и в закат.

Зачем только дочке это понадобилось? Держать подальше от меня? Где – в плену?

Да в каком, к Хаосу, плену. Вот, значит, почему она не явилась посмотреть на наказание Геры. Хотел бы я знать, куда теперь понесет этих двоих – Войну и Мудрость… впрочем, что тут гадать – наверняка удалятся на край света и составят компанию Прометею.

Будь счастлива, дочь. Надеюсь, ты научишь Ареса получше сражаться на мечах.

– А во что веришь ты, Литос? В то, что моя дочь могла оставить тебя сейчас? Оставить Олимп сейчас? Оставить меня, попрать свое предназначение, свою мудрость и сбежать с этим… Может, ты веришь, что она полюбила его? Его?! Этого…

Выговорись, Разумная. Я тебе кубок вина поднесу – мне ли не знать, каково это, когда дети оказываются совсем не тем, чем ты их воображаешь. Словно зачарованный сундук с сокровищами: терпеливо годами складываешь в него то, что тебе дороже всего – чтобы однажды поднять крышку и обнаружить под ней клинок – вместо монет, свиток – вместо панциря, лук – вместо кубка.

Перечисли же – насколько это невозможно, пока я проникаюсь своей виной, слушая твои «Взбалмошный юнец… ни капли разума! Эти его выходки… Драки… Дерзкий… С Афродитой!! Она не могла, не говори мне, она не такая…»

Может, тебе и впрямь стоило родить ее из головы. Превратиться в льва, слопать какого-нибудь смертного. Не покупать у меня ночь – за шлем. Потому что это ведь моя кровь там, в венах у твоей дочери. Это она кипит и заставляет – обходить предназначение, попирать мудрость, влюбляться с одного раза и намертво.

Так что не обвиняй себя, Метида. Это не твоя вина.

– …поступить настолько неразумно!!

– Неразумно, – сказал я тогда, – и мудро. Кто знает, Разумная. Может, мудрость – не в том, чтобы разбрасываться советами и изрекать с глубокомысленным видом истины, которые все равно кто-то уже изрек до тебя. Может – она не в том, чтобы быть рядом с Владыками, лезть в войны и отдалять неизбежное. Иногда мудрее всего – держаться в стороне. Строить свой дом и защищать его. Зажигать очаги – спроси об этом Гестию, она расскажет. Может – наша дочь поняла что-то, что нам недоступно?

Метида, вцепившись в кубок с вином, смотрела потемневшими от гнева глазами. Ясно было – не верит. И не простит. Ни меня с моей кровью, ни Ареса, в котором – та же самая непредсказуемая кровь.

– В одном ты прав, – сухо сказала она, вставая. – Мудрость вовремя покинула твой дворец.

– Мудрость не всегда присутствует только там, где есть её богиня, – возразил я.

Она не обернулась от дверей – остановилась на миг, потом бросила: «Как и война» – и исчезла в коридоре.

День-жизнь вздрогнул, опомнившись. Пополз понемногу к старости-вечеру. Гикнул и подстегнул своих коней Гелиос в вышине. С удивлением, должно быть, глянул на лежащий внизу Олимп: что это там изменилось?

Немудрый Олимп. Лишенный войны.

И Клейма Кронида.

Правда, сам Кронид что-то прохаживается по саду, который ему в подарок насадила сестра-Деметра. Непонятно – то ли он яблочек покушать решил. То ли вдруг вообразил, что пора дышать полной грудью. Меч, как-никак, убрался от макушки. Не сорвалась с тетивы стрела, наведенная в спину.

Если Афина решилась держать Ареса подальше от меня и поближе к себе – я-то знаю, эта удержит… И значит – день не последний, и время из моей клепсидры не растеклось по полу, и может – еще даже не скоро…

Одно плохо: я в это не верю. Потому что знаю: Ананка там, за плечами, молчит неспроста. Неспроста – не получается вздохнуть полной грудью. Неспроста так и звучит в груди неумолчное «Будет».

Но если не Арес – тогда…?

– Хорошо, когда у тебя есть сын. Еще лучше – два сына. Или больше. Чтобы, если вдруг одного убьют, – можно было утешиться.

Под деревом сидела, раскладывая по холщовой сумке невиданные плоды, сгорбленная старушка. Бабуля-Хтония, какой помнилась мне по Криту. Так, будто она каждый вечер тут под яблоньками сидит. Внучка поджидает.

– Что, – спросил я почти весело. – Кого-то еще похитили? На колеснице, в танце, с зеленой лужайки?

Хтония подняла глаза. Оглядела с ног до головы. Поджала губы.

– День еще не закончился, пастушок. Может быть всякое.

– Что же тогда? Или пришла просто яблочком угостить?

– Я нынче выращиваю другие плоды, Кронид.

Плоды – алые, внутри посверкивают капельками. Кровь смешалась со слезами, влилась в красные сосуды, сияет зернышками изнутри…

Чья?

– Сегодня я погребла сына. Когда ты заточил других моих сыновей в Тартар… я молчала. Я думала: вдруг ты опомнишься, найдешь выход… Я решила родить еще. Мой мальчик… Офиотавр… никому не причинил зла. Но кто-то отобрал его жизнь. Кто-то из тех, кому самое место в Тартаре и кто еще не там… Кто-то из вас. Олимпийцев.

– Почему ты думаешь так?

В ее взгляде – в густой коричневатости распаханной нивы – ничего не поймешь. Там перемешаны боль и зола от сожженного кем-то тела мальчика-Офиотавра, беловолосого и голубоглазого, безобидного и улыбчивого. Там – алые цветы от его крови, упавшей на землю и проросшей деревьями – напоминанием.

– Я найду того, кто отнял у тебя сына, Хтония.

– Я не за справедливостью к тебе, Криводушный. Ты помнишь наш первый разговор? Когда ты говорил, что не будешь править. Что вызволишь моих детей… Уже после того, как ты воцарился, я должна была понять о тебе всё.

– Я освободил Циклопов.

– И взамен заключил туда других. Моих сыновей. Не воевавших с тобой сыновей. Веривших, что ты хочешь мира. Ты стрелял в них из лука, который получил от меня. И даже тогда я молчала. Когда ты построил свой Золотой век, полный лжи, как все, к чему ты прикасаешься. Я молчала и верила – что это тебе предназначено было стать Владыкой, стрелять из лука Неба… И только сегодня я спросила себя – не я ли впихнула тебе в руки твое предназначение?

Молчит сад, только сладко пахнут яблоки. Ветер овевает беззащитную спину пастушка-Владыки. Спину лучника, в которую так и нацелена стрела… или даже – несколько?

И не знаешь – откуда прилетит роковая.

– Что ты сделаешь? – спросил я. – Откроешь Тартар? Поднимешь своих детей на восстание, породишь чудовищ? Свергнешь меня?

– Отойду в сторону.

Фраза упала не шелухой – кованым бронзовым лезвием на кожу. Блеснули зеленью глаза матери-Геи.

«Я знаю, что грозит тебе и твоему трону… дворцу… Олимпу. Я знаю куда больше, чем знаешь ты – кого называют вездесущим. Не знаю только – не ошиблась ли я, отдавая лук Урана в твои руки. Поэтому я принесла тебе подарок, Кронид. Этот плод – чтобы ты помнил, чем оборачиваются слова, которые не держишь. Чтобы ты помнил о подарках, которые можно дарить и отнимать».

Кажется, она добавила еще что-то. Прежде чем ушла – гораздо тише, чем Метида, просто растворившись.

«Теперь есть только ты, Кронид. Да еще твоя Ананка».

Ананка молчала из-за плеч, пока я бежал по коридорам дворца. Открывал двери, пороги перепрыгивал.

Может, ей не было дела до пастушка, что когда-то прыгал по кочкам на Крите – а теперь вот так же по своему дворцу скачет. А может – тоже готовила мне подарочек. Из тех, которые можно давать и отнимать.

Я мог бы сразу позвать, но я бежал по коридорам – распугивая слуг, в свою спальню, как будто должен был увидеть собственное изголовье, чтобы окликнуть то, что проросло в кровь и в кожу, стало частью меня…

Позвал, влетев в комнату. Потом еще раз. И еще раз. Изголовье, столик, кресло с брошенным плащом…

Лук Урана не отозвался, покорный воле той, которая выплавила его из себя.

Легкого стрельчатого шлема-невидимки тоже не было видно.

Только невиданный алый плод одиноко лежал на столе – хранил тепло то ли слёз, то ли крови.