Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Интермедия 3
Макар. В мареве деструктивных тезисов

Дорожка от «виллы» к жилым корпусам петляет между хилыми кустами, огибает котельную и выводит меня к турникету хоззоны. Турникет, разумеется, сломан уже третий месяц, и я прохожу мимо него, привычно толкнув вертушку бедром.

До корпусов «Буки» и «Веди» отсюда минут десять спокойным шагом, а я как раз не тороплюсь.

Потому что в голове каша из того, что рассказали Егор и Гнедич-младший, и что я сам выяснил. Помолодевшая Олимпиада Евграфовна, договоры, Владыки… Звучит как страшная сказка для малолетних магов, рассказанная на ночь.

Кстати, наступает как раз она. Ночь.

И вот тут я вдруг понимаю: что-то не так.

Тихо! Слишком тихо для июльской ночи в Западной Сибири. Обычно, лишь выйди в это время на улицу, над ухом начинает звенеть комар. Да что там над ухом, прямо на лицо, твари, садятся без стеснения. К утру весь в укусах, несмотря на репеллент от Солтыка и защитные контуры на окнах. А сейчас я топаю по территории уже минуты три и… нету комаров!

Внезапно вспомнился Белозерск – тамошний вечер с пятницы на субботу, когда в НИИ маленького чистенького наукограда произошел прорыв Хтони – в результате экспериментов некоего доцента Немцова в том числе.

Да что ж такое, опять эти мысли навязчивые…

Слева, за оградой спортивной площадки, которую Карась называет «сектор досуга», что-то шевелится. Я напрягаюсь, но это всего лишь черный пес по кличке Грач, принадлежащий одному из охранников. Сторожевых собак внутри периметра колонии, разумеется, не держат, но есть вот этот ушастый Грач, который то ли служит, то ли нет. Его иногда при профилактическом шмоне спален используют.

А ты, собственно, чего здесь сидишь, собаня? Почему не с хозяином, не в дежурке?

Грач залез под скамейку и тихо, жалобно поскуливает, глядя куда-то в сторону болота.

Да блин.

Оставив попытки дозваться пса из-под лавочки, ускоряю шаг. Почти бегу к корпусу «Буки».

До корпуса юношей остается метров пятьдесят. Я уже вижу его силуэт за деревьями: одноэтажное кирпичное здание, выкрашенное в жизнерадостный желтый цвет, который ночью смотрится скорее неприятно. В окне дежурного горит свет, в окнах спальни юношей – нет, как положено. А у входа должен стоять ночной надзиратель, Кирюха Семенов, молодой парень, который обычно, уткнувшись в опричный смартфон, сосет электронную сигарету, игнорируя общий запрет курить у крыльца. Ефрейтор Тюремного приказа.

Кирюха стоит, но он не курит. И в телефон не смотрит.

Он отчего-то вообще не двигается, замерев с поднятой рукой, будто собирался почесать затылок и забыл, как это делается.

А рядом с ним, в трех шагах, возвышается что-то белое, похожее на женскую фигуру, сотканную из тумана и лунного света. И пакли.

Полудница, мать ее аномалию. Существо класса Y10. С такими я еще не встречался, но чего ожидать – знаю.

Полудница поворачивается ко мне. Вблизи тварь похожа на громадную, неряшливо сделанную куклу, которую забыли раскрасить. Лицо и руки фарфоровые, вместо платья – то ли саван, то ли просто грязная холстина, волосы как ком технического льна. Хватило бы уплотнить все прокладки в колонии до единой.

Эта пакля шевелится, будто полудница стоит по горло в воде. Фарфоровое лицо мерцает.

И тут в моей голове появляется первый вопрос.

«Зачем чинить то, что снова сломается?»

Это не голос, хуже. Мысль, которая возникает будто сама по себе, но я точно знаю, что она не моя. Потому что я так не формулирую! И вообще стараюсь не думать о работе в нерабочее время.

«Кого я спас в Белозерске, кого? Было ли это вообще спасение?»

Знаю эту атаку, читал о ней в методичках, даже видел последствия – на телах тех, кто не смог выйти из петли. Ментальное воздействие через семантическую перегрузку, официально называется «философский паралич». Звучит забавно и безобидно, пока ты сам не начинаешь каменеть, пытаясь ответить на вопрос, на который отвечать не надо.

«Если бы я не родился, кто бы заметил?»

…Уф. С теми слизнями-телепатами под Поронайском было, пожалуй, попроще. Они были Y8.

Не отвечать – ни ей, не себе, никому. Не думать. Сосредоточиться на физическом.

Ноги на земле, гравий под подошвами, в левом ботинке камушек. Ноготь на большом пальце правой руки саднит – слишком коротко срезал, когда стриг. Воздух теплый. Но от полудницы тянет холодом, словно от открытого окна осенью.

«Сколько раз ты начинал сначала и сколько осталось?»

Экзистенциальный кризис в два часа ночи без водки и бывшей жены. Какой, однако, сервис.

Делаю шаг вперед – точно в киселе. Двумя ногами, топ-топ, по гравию, он хрустит… Полудница не отступает, вообще не двигается – кроме волос. Но вопросы становятся громче, назойливее, как комары, которых здесь почему-то нет.

«Почему ты думаешь, что в этот раз будет иначе?»

…Да что иначе-то? Что именно будет ина… Нет, стоп. Сосредоточься, Макар. Не обращаем внимания на этот белый шум вообще. А смотрим на белый…

…Фарфор. Это очень хрупкая структура. А я – маг давления, натяжения, напряжения. В любой фарфоровой чашке я чувствую те самые точки, от удара в которые чашка разлетается на осколки.

«Помнит ли кто-нибудь из них тебя живым?»

Вот. Вот эта точка.

Медленно – мне теперь и самому кажется, что я под водой, и волосы твари шевелятся очень даже органично, – медленно поднимаю руку и ногтем щелкаю полудницу по щеке.

Секунду ничего не происходит, и я уже думаю, что ошибся, что она устроена иначе, что сейчас вопросы окончательно затопят мой разум и я застыну рядом с Кирюхой в нелепой позе с протянутой рукой.

Потом фарфоровое лицо идет трещинами.

Мелкими, как паутинка. Они множатся, ветвятся, покрывают всю белую поверхность – и тварь осыпается, рассыпается, распадается тысячей фарфоровых осколков, которые превращаются в пыль, тают в воздухе, не долетев до земли.

Вопросы обрываются так резко, что у меня звенит в ушах от неожиданно наступившей тишины.

– Какого, кх… – раздается сзади, – кхе! КХЕ!

Ефрейтор Семенов стоит, ухватившись за перила, и надрывно кашляет: и сигарета, и телефон вылетели из пальцев – хорошо, сам не брякнулся. Он, кажется, успел набрать дыма в легкие – да так и застыл. А вот, ефрейтор, бросай курить, курить вредно!

Особенно когда начался Инцидент.

– Я… Макар Ильич, я чего-то… Голова…

– Потом, – говорю я коротко. – Поднимай тревогу! Прорыв.

– Прорыв? – Кирюха смотрит на меня так, будто я сообщил ему о высадке марсиан. – Но у нас же барьеры…

Я не успеваю ответить, потому что где-то в стороне административного корпуса раздается вопль, а фонари и прожектора гаснут.

Никогда не видел эти корпуса и дорожки в такой темноте. Тут же проклятые белозерские флэшбеки шибают в мозг – куда там полуденнице. Как ползли тени, заливая белые гипсовые клумбы…

– Жми кнопку на браслете, – повторяю я, – поднимай общую тревогу! Немедля!

Кирюха колупает пальцем браслет.

– Да че-то функция не работает… Ой… Нехорошо мне…

И захожу в корпус, где спят пять десятков юношей. Которых мне предстоит разбудить и организовать в боевое подразделение, потому что, судя по всему, этой ночью в колонии намечается полномасштабная хтоническая интервенция.

Несколько лет назад в Белозерске под моим руководством были ученые маги, знакомые с техникой безопасности и правилами эвакуации из НИИ. Теперь – малолетние пустоцветы-преступники плюс один обалдевший ефрейтор с кашлем. И хрен знает, куда отсюда можно эвакуироваться.

В казарме сонное царство: сопение, храп, бубнеж «робота-надзирателя», который катается между кроватями.

Я врубаю свет на полную мощность и ору:

– Подъем! Все на ноги, живо!

Эффект предсказуемый: хаос. Кто-то вскакивает, кто-то падает с койки, кто-то нервозно натягивает одеяло на голову. Бей, беги или замри, так сказать.

Вот Гундрук уже стоит, и в руке у него почему-то ножка от табурета. Когда он успел ее оторвать и отчего портит казенное имущество, спрашивать я, конечно, не стану. Гундрук глядит на меня, ожидая команды, и в его черных глазах – ни растерянности, ни страха, только готовность бить кого-нибудь тяжелым предметом.

Молодец.

– Какого хрена, господин воспитатель? – Борис Юсупов выпрямляется на кровати, щурясь от света. – Это что, ночные учения? Вы вообще в курсе, который час?

– Прорыв, – рявкаю я, чтобы все услышали. – Хтонь на территории. Вопросы потом. Всем надеть штаны!

Юсупов бледнеет, но с кровати взлетает тут же – и сразу стремительно, по военному начинает одеваться.

Тоже молодец!

– Нарушение режима: превышение допустимого уровня шума в ночное время, – сообщает робот. – Рекомендация: снизить громкость голоса и вернуться ко сну.

А-а, черт, с ним еще возиться. Это ведро только с браслета охранника отключается, а ефрейтор там, кажется, блюет на крыльце после «философского паралича».

– Повторяю: прорыв Хтони! Активировать боевой протокол, – рычу я роботу.

Надеюсь, эта функция вообще существует, а не является легендой, которую травят друг другу надзиратели.

Робот на секунду подвисает, датчики мигают красным, и вдруг из корпуса с лязгом выдвигается что-то похожее на орудие.

– Боевой протокол активирован. Режим: защита заключенных!

– Охренеть! – вопят пацаны, натягивая ботинки и брюки. – Охренеть!

Жаль, что скоро электронный болван отрубится, но, может, не сразу. Чем примитивнее техника – тем больше у нее шансов на продолжение работы. Аномалия накатывает волнами, не моментально прямо все выключается.

Обегаю взглядом лица парней, вспоминая, кто на что способен. Три десятка пацанов, в основном – стихийники. Куда им против полудниц, если тех окажется больше трех-пяти тварей? Y10 умеют работать по площадям, притом с каждой целью отдельно. Так что единственный выход – держаться вместе. С другой стороны, вот Гундрука эти паскуды, надо думать, и не проймут… Уруки к атаке философскими вопросами довольно устойчивы.

Но одними полудницами, надо думать, Хтонь-матушка не ограничится. Устроит нам сейчас цирк уродов. Кто там еще летом активен в Васюганье?

– Карлов, – зову старосту корпуса, – с большой вероятностью к нам придет марево. Помнишь его ТТХ?

– Помню, – ворчит ледовик. – Справлюсь.

Последними одолевают завязки на штанах Степка и Аверкий Личутин. И…

– Гнилью тянет, – негромко произносит Тихон Увалов. – А еще… жарой, зноем. Будто мясо на жаре стухло.

Киваю:

– Марево. Скоро будет здесь. Слушай мою команду! Распределяемся так. Гундрук, на тебе главный вход. Если что-то полезет в дверь – бей. Только сначала ефрейтора внутрь пусти. Вопросы?

– Нет, – отвечает орк и направляется к двери в холл, где за решеткой виднеется дежурка и входная дверь.

– Увалов, Нетребко – к окнам. Следите, что там снаружи происходит, докладывайте. Карлов, твоя зона ответственности – воздух в казарме. Станет душным, вязким, начнет в сон клонить – охлаждай. Это и есть эффект марева, он тебе по силам.

Сергей коротко кивает. Снаружи корпуса нарастает противный звон, даже, я бы сказал – гул.

Я лаконично инструктирую пацанов, что делать с полудницами, что – с маревом, да и насчет вот этого гула есть подозрения.

– Макар Ильич, а девчонки наши? – спрашивает Карлос. – В смысле, «ведьмы»? Как они?..

– В самолетах летал, Карлов?

– Нет.

– «Сначала кислородную маску на себя, потом на ребенка» – цитирую я. – Сейчас будет первая волна, включая марево, и ее нужно переждать здесь, под крышей. Потом будем действовать по обстоятельствам. Не беспокойся, у них там Аглая, высокой угрозы нет.

Разломовой положено ночевать в корпусе для персонала, но она предпочитает спать у подружек, и добрая душа Татьяна это ей разрешает – а сегодня как раз ее дежурство.

– Ясно, – бормочет Карлов, хотя по тону понятно: «как раз за Аглаю и беспокоюсь».

Но не спорит – тоже молодец!

– Остальные пока что работают батарейками. Все верно, Юсупов, и ты тоже. Когда выйдем наружу – отведешь душу. Пока не жги ману.

– Обнаружен враждебный объект на периметре, – сообщает наш жестяной охранник даже раньше, чем Тихон или Степан, и разворачивает свою стрелялку к окну. – Классификация: неизвестно. Рекомендация: эвакуация или оборона позиции.

Все пацаны дружно поворачивают головы…

Вжух-вжух! Бз-з-ззз! Какие то летающие объекты мелькают перед окнами, кружась в наползающем на нас мареве.

– Дрожнецы! – рявкаю я, – комары, про которых рассказывал!

Потом первый из дрожнецов со стуком врезается в окно, и стекло разлетается.

Разряд! Юсупов швыряет не молнию даже, а так, искру. Гигантский комар отваливается от окна – с той стороны. Но в то же мгновение его собрат врезается во второе окно, а за ним – третий, четвертый! Десятый!

Решетки начинают прогибаться внутрь. Дрожнецы протискиваются между прутьями, сплющивая свои хитиновые тела, как тараканы, которые пролезают в любую щель. Выглядят они омерзительно: комары размером с кошку, хоботки толщиной с палец и с зазубринами, фасеточные глаза отблескивают красным в свете ламп. От гудения их крыльев – снаружи – вибрирует воздух, и эта вибрация отдается противным чувством где-то в животе.

Некоторые пацаны в панике кидаются в них, кто чем – водяными стрелами, кислотными, силовыми лезвиями…

– Стоять, Борис! – рычу я, удерживая Юсупова от того, чтобы метнуть шаровую молнию. В замкнутом пространстве это плохая идея. – Матрацами окна закройте, ну! Степка, держи решетки, не давай лопнуть металлу!

Гоблин кряхтит: старается.

Ребята, схватив матрацы с ближайших кроватей, кое-как выдавливают волну комаров наружу, а сами кровати – переворачивают, подпирают ими «заглушки» из поставленных на попа матрацев…

Дрожнецы все равно лезут из-за матрацев, но хотя бы по одному, не десятками. Их гвоздят – по примеру Гундрука – табуретками. Хрустит хитин, летит слизь, матюкаются юные маги.

– Смелее! Резче! – ору я. – Ману не тратим, она еще пригодится!

В этот момент вырубается электричество.

– Свет, поехали! – командую я и сам призываю мерцающий шар.

Еще несколько пацанов, кто владеет техникой и кому я заранее дал эту задачу, тоже оперативно формируют светильники. Четыре бледных огня взмывают под потолок в четырех углах комнаты. Неплохо для пустоцветов! – быстро и ровно.

…И тут же один из светильников гаснет. Накатывает слабость – волной. Пятеро или семеро пацанов со стоном опускаются на пол, другие неловко хватаются за спинки кроватей, чтобы не брякнуться.

Бум! Кровать-подпорка рушится на пол; левый матрац тоже валится внутрь комнаты, точно откидная крышка распахнулась. Не удержали парни!

Бз-з-ззз! – врывается в комнату сразу дюжина дрожнецов. «Смог бы их Гортолчук приручить?» – лезет несвоевременный вопрос в голову. К счастью, это не полудницы. Это у меня педагогический интерес.

– Сережа, работай!

…Марево. Мерзкий эффект летних аномалий, бьющий по площади. Мана вроде бы прибавляется, а физические силы уходят. Плюс головокружения, обмороки и прочие милые симптомы, характерные для теплового удара. Плюс удар по психике – дезориентация, ужас, паника.

– А-а-ааа! – Аверка Личутин, поддавшись страху, ломится между кроватей Бог знает куда.

– Стой, на! – раньше, чем кто-либо, его неожиданно перехватывает Степка.

Валит на одеяло, встряхивает.

– «Поморские вихри» выйдут в финал или нет-на⁈ Выйдут или нет? – орет гоблин, словно он стал полудницей.

Это неожиданно помогает: Аверка затыкается, обмякает и, кажется, даже бормочет: «Точно выйдут-на…»

Вот она, польза спорта!

В следующее мгновение становится легче.

Марево, как ни странно, можно охладить – и Карлов с этим справляется. То бишь, банальное понижение температуры все остальные эффекты тоже нивелирует.

– Матрац! – рычу я. – Комары!

Несколько дрожнецов, решивших, что сейчас самое время спикировать на обалдевших воспитанников, взрываются в воздухе. Хм, перестарался я с давлением… Еще парочку сшибает искрами Юсупов, и еще одного – Саратов. Подушкой.

– Матрац на место!

Пыхтя, пацаны снова затыкают окно.

– Эфир – Сергею! Ять, парни, кому говорю! Карлосу дайте маны! А ты, Серега, теперь расширяй площадь охлаждения! Выходи наружу! Гаси марево!

Карлос кивает: понял. По лицу него льется пот – видно в полутьме. Льется пот и одновременно – несет холодом. Четверо пацанов – «батарейки» – вцепляются ему в плечи, льют эфир. Еще четверо страхуют.

Бумс! Бумс! – раздаются удары дрожнецов об решетки (или остатки решеток!), наличники и карнизы. Бз-з-ззз! – шумно гудит за окнами.

Но меньше, уже меньше. Вся эта аномальная хтонебратия особенно сильна и активна в мареве. А марево – оно обычно одно. Если вдруг рядом оказываются два пятна, то просто сливаются. Это значит, корпусу девчонок свое, отдельное марево не угрожает, как я и думал.

Ну а нам наше надо было встретить под крышей – это гораздо легче.

– Ну-ну, Карлов, держись! – вливаю ему порцию эфира.

– Нормально, – пыхтит Сергей, – я его размотал… Почти…

– Не торопись, усваивай эфир, а не перегоняй как есть! Ты же не перегонный куб, а маг холода! Чужим эфиром ты марево не рассеешь!

– Уф… Ага.

«Выходи наружу» – это я фигурально, конечно, выразился. Но радиус магического воздействия Карлова увеличился: выдавив марево из стен корпуса, теперь он активно изничтожает его за стенами тоже.

…И аномалии это не нравится.

Хрясь! – прилетает от входной двери громкий звук, совсем не похожий на долбежку дрожнецов в окна. И одновременно – рев Гундрука.

Бегу туда, запинаясь об кровати и табуретки и беззвучно матерясь.

Хрясь! Хрясь! На наших глазах дверь разлетается на куски. Снаружи – антропоморфная фигура на голову выше урука.

Жнец. Этакая помесь человека и богомола, ходячая мясорубка с хитиновыми клинками на предплечьях и хелицерами на роже. А еще с хвостами, как у скорпионов. Когда я на теоретическом занятии показывал слайды, девчонки аж завыли от отвращения. А вот Егор, помнится, потом мне сказал, что даже знает, из каких земных образов произошло это чудище. Узнаваемая, сказал, морда.

Но это сейчас неважно.

Хитиновые клинки стремительно проходят через решетку, которая играет роль второй двери, за тамбуром. Грохот, скрежет.

Гундрук, уворачиваясь от лезвий, лупит по ним табуреткой, ефрейтор Кирюха пытается делать то же самое электрической дубинкой, но только мешает. Чудище хочет снести хлипкую преграду: бьет по решетке ногами, коленями, чуть ли не головой врезается.

Головой…

– Разойдись!

Я выскочил в холл, и, пока еще держится решетка, концентрируюсь на ощущении организма этой твари. Дайте пять секунд! Давление…

Монстр со всхлипом заваливается набок – я так и не понял, что у него в башке лопнуло, но что-то важное… Повезло, кстати – могло бы и так оказаться, что все важное в пузе или в грудине.

– Я бы и сам справился! – рычит Гундрук. – А ты свою палку резиновую в задницу себе засунь, понял? – это ефрейтору.

– Лучше кому-то из тварей, – хрипит Кирюха.

– На твою долю монстров хватит еще, – бросаю уруку, а за спиной – в спальне – тоже грохочет и опять слышны вопли.

– Держать дверь! – еще раз указываю я этим двоим и бегу обратно.

Ну конечно.

Раскромсанный матрац отброшен от правого окна, кто-то из пацанов зажимает руками кровь. В окне шевелится силуэт Жнеца; мгновение – и впрыгнет. Ему в рожу летят какие-то стихийные снаряды, но честно говоря, это как слону дробина.

– Н-на! – Юсупов, выскочив на середину казармы, всаживает сгусток энергии.

Жнеца уносит; но в открытое окно – решетки на нем давно нет – врывается десяток дрожнецов.

– Личутин, плетью! – командую я Аверке.

Водяная плетка у парня хлесткая, а главное – Аверкий умеет быстро и точно ею работать, проверено на занятиях.

– Вы двое – добиваете! Ты и ты – кровать на попа и к окну ее! И еще одну кровать, снизу! Укрепляйте!

Двое парней ожесточенно охаживают табуретками и ножками от стола – уже и от стола оторвали! – мокрых комаров, сшибленных Аверкой. Еще двое громоздят у окна баррикаду – лучше так, чем никак! Восемь человек продолжают помогать Карлову. Молодцы.

Я бросаюсь помогать раненым – вроде бы ничего серьезного нет, просто эффект неожиданности.

« Может ли человеческий разум объять бесконечность? Если нет – к чему тогда это все?» – раздается в голове громкий шепот.

Полудницы, твари! Подобрались под окно.

Я замедляюсь, опять вынужденный преодолевать голоса в голове, а парни, которые тягают кровати, замирают истуканами. И не только они! Всю казарму накрыло, зараза, кого-то меньше, кого-то сильнее…

Бдыщ! – отлетает кусок кровати, в окно прет очередной жнец.

« Если нет смысла – зачем жить?»

И…

– Зафиксировано антивоспитательное воздействие! – скрипит казарменный робот. – Ликвидировать источник деструктивных тезисов!

Он внезапно взмывает на раздвижных стойках вверх – на уровень окна – и ловко плюется из игрушечной пушки четко в нижние углы оконного проема, в щели между остовами кроватей – судя по всему, прямо в фарфоровые макушки двух полудниц, которые туда подобрались.

«Ох!» – слышится у меня в голове, и философский паралич отпускает.

– Вредная пропаганда пресечена! – хвастается робот; тот факт, что в окно продолжает ломиться Жнец, нимало его не волнует.

Бабах! – отлетают кровати и от второго окна – там тоже Жнец, даже два!

А в холле Гундрук с ефрейтором, судя по звукам, дерутся с четвертым.

– Почти… – скрипит Карлов. – Почти закончил…