Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Возвращается серенький человечек, открывает рот, чтобы сообщить ответ – и тут стражники синхронно отводят копья, и главные ворота распахиваются. Оттуда вываливается смешанная толпа – в ней и юркие карлики Вышние, и оживленно галдящие Срединные, и даже маячит бесстрастная рожа Нижнего. Все они сопровождают одну центральную фигуру – даму.

Дама молода и пронзительно красива. Это не приятная глазу красота куколки, а грация хищника. Черты лица как будто даже неправильны, зато сияют энергией и чувством превосходства. Если еще в детских мультфильмах жесткие опасные антагонистки казались вам интереснее ванильно-сиропных главных героинь, вы поймете, что я увидел.

Главное, лицо сразу показалось мне неуловимо знакомым, но по-настоящему насторожила одежда – слишком уж блекло-голубое шерстяное платье выбивается из образа, словно эта решительная молодая красотка зачем-то оделась в чужое… в старушечье.

Да нет, быть такого не может!

Николай рядом со мной ошарашенно шепчет:

– Ба-буш-ка…

Глава 11
Ну вот все и разрешилось благополучно

Из толпы йар-хасут, суетящихся вокруг молодой старухи, выныривает Срединный в маске чумного доктора:

– Примите мои поздравления с заключением такого славного Договора, госпожа Гнедич… Ручку вашу поцеловать позвольте, явите милость!

Ч-что? С заключением какого еще Договора? Наследник Договора тут я, и я никому этого права не уступал!

– О, до чего же отрадно наблюдать возрождение древних традиций, – вторит ему девица из Срединных, без маски, но с непроницаемым гримом гейши.

Вышний в драном шутовском костюмчике аж подпрыгивает:

– Много, много славных обменов ждет теперь Изгной!

Олимпиада вальяжно отвечает низким грудным голосом, из которого бесследно исчез налет старческого дребезжания:

– Ах, оставьте, господа… То ли еще будет! Парфен Сергеича благодарите, это он дозволил заключение нового великого Договора к общему процветанию и преумножению благ…

Здрасьте-приехали, «Егор, я твой отец», как нельзя вовремя. Парфен, оказывается, все это время был жив, пока я наверху таскал каштаны из огня, разбираясь с его наследием. И даже поздороваться с наследником не соизволил, а что-то там намутил у престолов Владык, из-за чего у Олимпиады теперь есть собственный Договор, да еще великий, что бы это ни значило. Оплату свою она получила, эффект, как говорится, налицо… А вот что она, спрашивается, отдала взамен? Чем это нам всем аукнется?

Наконец молодая старуха обращает взор на нас, приподнимает тонкую бровь:

– Коленька, Егор! Что вы тут делаете? Впрочем, не суть важно. Пора домой, вы последуете за мной.

Глаза у нее самой изысканной формы, миндалевидные, с аристократически опущенными книзу уголками… Но что-то с ними не то. Зрачки и радужки разные, и их движения словно бы слегка рассинхронизированы со взглядом.

– Фига с два, – некуртуазно отвечаю я. – Я тут по собственным делам. Вот как раз дождался приема…

И вопросительно смотрю на человечка в нарукавниках. Тот встает и громко повторяет то, что в первый раз утонуло, по всей видимости, в суете и гаме:

– Нижние Владыки с прискорбием вынуждены отказать наследнику Договора в аудиенции, ибо Договор должно обсуждать лишь с Рядником.

Что еще за Рядник на мою голову? А, это устаревшая форма слова Контрагент, то есть действительная сторона Договора. Старший из живущих Строгановых. Парфен, некому больше. Да, меня ведь с самого начала называли наследником Договора, но я так привык решать все вопросы, пока Парфен блистает отсутствием, что совершенно забыл – это звание не дает на Договор полного права, а только обещает его в будущем. Рядник, надо же… я даже слова такого не слышал.

– Вот видишь, не по чину тебе пока аудиенция у Нижних Владык, Егорушка, – с издевательской пародией на сочувствие изрекает Олимпиада. – Делать нечего, пора возвращаться. Дома поговорим…

Интересно, зачем я ей нужен дома? Неужели только как источник крови для активации портального камня?

– Не так быстро, – заявляю я и поворачиваюсь к человечку: – У меня есть законное требование. Здесь находятся… мои отец и мать. Я желаю встретиться с ними.

Если гора не идет к Магомету… Человечек пару секунд колеблется, потом, видимо, находит требование достаточно весомым и вновь исчезает за своей дверцей. Возвращается почти тут же, через пару секунд, и равнодушно объявляет:

– Парфен и Таисия Строгановы отказались встречаться с Егором Строгановым.

Да ну не может такого быть! Наверное, этот ушлепок в пыльных нарукавниках схалтурил и вообще ни у кого ничего не спрашивал. Хотя время в Изгное течет нелинейно. Да и этот Низший – всего лишь функция, а йар-хасут не способны на прямую ложь при исполнении…

Парфен еще ладно – этот вполне может не желать объясняться с наследником, которого бросил расхлебывать кашу в одиночестве, пока сам мутил что-то с Договором. Но Таисия! Я же изучал жизнь этой женщины – для нее не существовало ничего важнее единственного сына, он был сутью и смыслом ее жизни. Что с ней произошло? Что вообще делает с людьми Изгной?

Блин, а ведь я же собирался Таисию вытащить отсюда, защитить, спасти…

– Никому-то ты здесь не нужен, Егорушка, – юная хищная Олимпиада усмехается краешком рта. – Значит, пора домой.

Кошусь на Колю – он так и стоит у стены с глупо открытым ртом. Ну да, он-то с первых лет жизни помнит Олимпиаду пожилой дамой, для него ее трансформация в молодую красотку… переворот мироздания.

Человечек внезапно подает голос по собственной инициативе:

– У вас более нет причин находиться во дворце Владык, Верхние. Вы должны вернуться, откуда пришли.

Он поводит рукой – и на месте гобелена с охотой открывается скучный прямоугольный портал. Свита Олимпиады принимается вразнобой кланяться на прощание. Молодая бабка изящно посылает общий воздушный поцелуй и шагает в портал. Хватаю все еще ошарашенного Колю за плечо и следую за ней.

Обидно, конечно – но другие варианты еще хуже. Из дворца нас явно сейчас вышибут, со стражей из Нижних не посражаешься, особенно когда она исполняет свой долг, то есть действует по правилам. А выбираться из Изгноя своим ходом… увольте. В прошлые разы я проходил на тоненькую, не стоит без нужды испытывать судьбу.

Мы снова оказываемся в кабинете Олимпиады. Надеюсь, здесь не прошло двадцать лет… Нахожу глазами настенные электронные часы с датой внизу, и сразу отлегло от души. То же число, что было утром. За окном сгущаются сумерки. Здесь прошло совсем немного времени, хорошо хоть, Немцов со Степкой успели смыться, и даже сейф выглядит закрытым.

Олимпиада, не обращая внимания на нас с Колей, подходит к зеркалу. С минуту любуется собой, на губах змеится горделивая улыбка. Высвобождает из стянутых в узел черных волос локон, который сам собой завивается крутыми колечками, оттеняя тонкие и яркие черты лица.

Наконец поворачивается к нам и объявляет:

– Ну вот все и разрешилось благополучно! Давайте же выпьем чаю.

Коля, который обычно за словом в карман не лезет, только потерянно моргает. Олимпиада как ни в чем не бывало подходит к настольному стационарному телефону – такие тут в каждом кабинете. Наверное, охрану вызовет… Меня же технически какое-то время не было в колонии, логи браслета это зафиксировали. По моему опыту, такое вполне могут спустить на тормозах – учреждение рядом с аномалией, случаются перебои со связью – кому нужно с бумагами возиться лишний раз… А могут и не спустить, пришить попытку побега. Тогда выговором или даже карцером я не отделаюсь.

Однако Олимпиада набирает всего лишь Карася:

– Вольдемар Гориславович, будь любезен, подай мне чаю в кабинет… Да я это, я, неужто по голосу не признал? Богатой буду! И бутербродов принеси, с севрюгой и с бужениной.

Когда она кладет трубку, я сбрасываю наконец оцепенение и шагаю к молодой теперь женщине:

– Что ты делала в Изгное? Как попала к Владыкам, какие им поднесла подарки? Какой договор заключила? Что отдала в уплату? Это ведь нас всех касается, всей колонии, верно?

Прежде, как бы я к старой ведьме ни относился, обращался к ней неизменно на «вы», воспитание не пропьешь. Но теперь, когда она близка ко мне по возрасту, церемонии можно отбросить.

– Ах, Егорушка, до чего же ты дурно воспитан, – все-таки в интонациях этой яркой красотки прорезается иногда что-то старческое. – Присядь, охолони, возьми себя в руки… Неужто не хочешь по-семейному наши дела решить, без вызова охраны, карцера и дисциплинарных взысканий – к чему нам это все?

– По-семейному, говоришь? Отвечай, в чем состоит твой Договор⁈

– Договор с Нижними Владыками – дело конфиденциальное, даже, не побоюсь такого слова, интимное. Разве я хоть раз тебя спросила о Договоре, заключенном твоей семьей? Хоть мне и было ужас до чего любопытно…

– Да уж, прямо ты, может, и не спрашивала, но напичкала тут все своими шпионами. А еще каких-то кровавых клоунов ко мне подослала, они ж меня на пути в Тару чуть не грохнули, расспрашивая про Договор! Что, не помнишь уже?

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – усмехается красотка-бабушка. – У тех лихих людишек четкая была инструкция: наследника не убивать и не калечить, только припугнуть. Жаль, что ты оказался не из пугливых, Егор, и мне пришлось потратить столько времени – а ведь его у меня оставалось немного, годы довлели… Но наконец-то все разрешилось благополучно.

– Как – благополучно? Для кого?

Красотка спокойно смотрит на меня мертвыми своими глазами:

– Какой же ты нетерпеливый юноша… Скоро сам все увидишь. Не буду портить тебе сюрприз. Одно важно помнить: я не хочу тебе зла, ты все же родная кровь… Теперь, когда ты не нужен более для осуществления моих планов, нет никакой необходимости тебе оставаться в колонии. Скоро устроим тебе освобождение – и будешь свободен, как ветер! Хочешь, в Таре живи, хочешь, отправляйся мир посмотреть. Образование, карьеру – все выправим тебе в наилучшем виде, ни в чем не будешь знать отказа. И друзей можешь с собой забрать. И черного урука, и эльфиечку, и уваловского мальчика, и того умненького сироту… Их всех тоже отпустим на все четыре стороны. Ты ведь хочешь, чтобы у твоих друзей все было хорошо? Не хочешь, чтобы с ними случилось что-то плохое, правда, Егор?

У меня екает сердце, и мелькает несвоевременная мысль – а хорошо, что Вектры больше здесь нет, хотя бы до нее эта гадина не дотянется. Пожалуй, это все-таки было лучшим моим решением – отослать отсюда Вектру.

– Мы все хотим, чтобы все было хорошо, а чтобы было плохо, мы не хотим, – завершает Олимпиада с торжествующей улыбкой. – Так что просто живи свою жизнь, Егорушка, наслаждайся молодостью… ах, до чего же мало люди ценят молодость в твои годы… А в мои дела не вмешивайся. Что должно, то произойдет, а у тебя и твоих друзей все сложится благополучно. Все, мальчики, ступайте отдыхать, день непростой выдался…

И тут Коля впервые после возвращения из Изгноя подает голос:

– Б-бабушка… П-почему ты мне ничего не сказала? Почему все время используешь меня втемную?

– Из заботы о тебе, Коленька. К чему обременять тебя лишними печалями? От тебя так в итоге ничего и не потребовалось, другие расплатились, не такие ценные. Меньше знаешь – лучше спишь, да если что, срок короче выйдет, спроси любого следователя… Что же ты так побледнел, милый? Бабушка шутит. Все идет благополучно. Ступайте к себе, мальчики, а то вот уже и Вольдемар Гориславович подоспел с моим чаем…

Успеваю краем глаза заметить стекшую вниз рожу Карася, который вместо бабули видит молодую красотку. Уверен, уж его-то Олимпиада застроит так, что он и пикнуть не посмеет, не то что выразить удивление таким развитием событий.

Она не только Карася застроила…

На выходе из административного корпуса спрашиваю:

– Коля, у тебя выпить есть?

– А? Что? Выпить? – удивляется Коля. – Хм, немного, но есть. Коньяка осталось штук пять или шесть. Ящиков, я имею в виду. Хватит, как думаешь?

– После такого-то? Не факт, что хватит. Но мы попробуем. Попробуем довольствоваться тем, что есть.

Мы добредаем до «виллы» Николая и усаживаемся на крыльце. Приваливаюсь спиной к колонне, выкрашенной в изысканный цвет слоновой кости. Краска легла пятнами, и теперь колонна напоминает больного лишаем. Но такие мелочи меня уже не смущают.

Николай разливает коньяк из пузатой бутылки. По жестяным кружкам – они первыми подвернулись под руку.

До середины бутылки мрачно молчим, а потом Николеньку прорывает:

– Меня ж воспитывали так, что старость надо уважать… «Старость не высмеивай – ведь ты движешься к ней», да. Что какая бы бабуля ни была, а она старше и тем всегда права. А тут… – Коля залпом выпивает коньяк и тут же наливает еще себе и мне, не обращая внимания, что благородный напиток переливается через край и хлещет на и без того уже грязную клеенку. – Ты говоришь, расплата будет за счет колонии, да?

– Ну а за счет чего еще, Коля? Толпа сбившихся с пути молодых магов – это же офигеть какой потенциал.

– Мда… Думаешь небось, что раз я пьяница и разгильдяй, то мне наплевать на этих мальчишек и девчонок? Я никого из них никому не отдавал, честью клянусь! Но мало ли что могло пройти мимо меня… Просто… не мое это, не был я готов к этой роли.

– К роли попечителя?

Похоже, внутри Николеньки зреет какое-то решение. Но прийти к нему он должен сам.

– Да не только… То есть и это тоже… Ну и вообще. О, смотри, Немцов идет! Сейчас будет читать нам нотации.

Коля торопливо убирает коньяк под стол. Ну и кто тут, спрашивается, попечитель колонии и кто – заключенный? Не то чтобы под хилым пластиковым столом особо можно было что-то спрятать, но Немцов старательно не смотрит на бутылку, а обращается прямо ко мне:

– Егор, десять минут до отбоя. Ты должен быть в казарме. Таков регламент.

– Да к Морготу ваш регламент! – Коля шумно икает. – Я как п-попечитель и как дядюшка разрешаю Егору остаться. И даже настаиваю. Сегодня мы заслуживаем как следует выпить. У нас тут в-внеплановое мероприятие… по примирению с реальностью.

Немцов продолжает смотреть на меня выжидающе. В руках у него пластиковая папка с бумагами. Как же он вечно некстати со своими очень, безусловно, правильными воспитательными моментами… Закатываю глаза:

– Ну действительно, Макар Ильич, не развалится же колония из-за того, что я один вечер проведу здесь.

– В том-то все и дело, Егор, что вполне может, – Немцов строит многозначительное лицо. – Мне это доставляет ничуть не больше радости, чем тебе, но нам необходимо поговорить. Причем срочно.

– Ну давайте поговорим, раз срочно, как и все у нас. Можно при дядь Коле, он свой в доску.

– В самом деле, так даже лучше, – Немцов придвигает себе пластиковый стул и садится. – Поговорим при Николае Фаддеевиче, тем более что он тоже имеет к этому отношение.

– А меня вы спросили, хочу ли я быть иметь отношение еще к каким-то мутным делам? – тоскливо вопрошает господин попечитель, но Немцов игнорирует его протесты и открывает свою папку:

– Эти бумаги мы обнаружили в личном сейфе Олимпиады Евграфовны.

– Ну вот зачем, зачем вы напомнили⁈ – стонет Коленька. – Я же честно и добросовестно забыл об этом досадном происшествии! Что взять с пьянчуги, память-то что решето! А теперь я вынужден инициировать дело о взломе и несанкционированном доступе… ах, черт.

– Полагаю, когда вы ознакомитесь с этими документами, поймете, что это не обязательно… Или, напротив, обязательно, но обвинения следует предъявлять не нам и не за взлом сейфа. За который, впрочем, я готов понести ответственность, и, разумеется, полную, воспитанники действовали по моему прямому распоряжению. Но, право же, вряд ли это окажется важно на фоне остального. Николай Фаддеевич, вам знакома эта расписка?

Немцов протягивает Коленьке обычный лист А4 – новенький, белый, с четким печатным текстом. Коля читает, и лицо его меняется, словно пейзаж в режиме таймлапс – от легких сумерек к непроглядному мраку.

Я тем временем коротко рассказываю Немцову наши новости.

– Что за… – бормочет Коля, беспомощно вглядываясь в явно уже прочитанный текст, там всего-то один короткий абзац. – Я бы никогда… Как это, зачем?.. Разве так можно… со мной? Да или хоть с кем-нибудь!

Мне надоедают загадки. Забираю лист из Колиных пальцев – они так ослабели, что совсем не держат бумагу. Это, действительно, расписка:

«Я, Николай Фаддеевич Гнедич, находясь в здравом уме и твердой памяти, отдаю свои воспоминания о годе службы на чжурчжэньской границе. Дата, подпись».

– Да как такое можно взять и отдать… – бормочет Коля. – Лихое время было, угар молодости… А как я на День рождения Государя запустил фейерверк из старых сигнальных ракет! Спалил, правда, два амбара, но это же вышло по случайности. Зато как небо над границей полыхало! Чжурчжэни еще прислали делегацию с вопросом, не началась ли война. А какая вьетнамочка на постоялом дворе служила, Фуонг звали… Я что, все это должен позабыть?

– Коля, – спрашиваю, – ты это подписывал?

Лист не содержит ничего, кроме отпечатанного на принтере текста.

– Нет… Не знаю… Не думаю. Разве что когда был пьян в дымину.

– Это бы не сработало, тут же сказано – «в ясном уме». А йар-хасут – не фраера, подлог почуяли бы. А что на остальных листах?

– Смотрите.

Немцов протягивает нам папку. В ней несколько десятков составленных по этому же шаблону расписок, но отдается в каждой что-то свое – всегда что-то сокровенное, значимое. «Любопытство», «вспыльчивость», «способность краснеть», ' пристрастие к сладостям', «вкус бабушкиного киселя», «память о последней прогулке с отцом». Фамилии-имена-отчества мне все хорошо знакомы, я регулярно слышу их на перекличках, которые обожает устраивать Дормидонтыч. Это мои однокашники, мальчики и девочки. Расписок много, засветились примерно две трети нашего курса. Проще понять, на чьих имен здесь нет. Нет Аглаи, Карлоса, Фредерики, Тихона, Гундрука, еще пары десятков ребят, которые… которые что? Что объединяет тех, чьих имен нет в расписках?

Это не особенно сложный паззл. Все они отказались посещать занятия «Моста взаимопомощи». А те, на кого составлены расписки – посещали. Вот Мося Саратов – отдает «любовь к рисованию». И Степка, с совсем уж странным пожертвованием – «страх высоты».

Если, конечно, что-нибудь из этого действительно уже отдано. Все листы только из принтера, ни на одном нет подписи.

Припоминаю:

– В сейфе хранились не только бумаги. Что было на накопителе памяти?

– Съемки, хм, семинаров «Моста взаимопомощи». Уже довольно грамотно раскадрованные – на каждом фрагменте ясно видно одного из участников за совершением запретного ритуала. Они, конечно, носили маски, но от технологии распознавания цифровых слепков это никак не защищает. Только дает ложное чувство безопасности.

Голова наливается свинцовой тяжестью. Денек выдался – врагу не пожелаешь… Собираюсь с мыслями:

– Они там в самом деле занимались… магией крови?

– Одной из ее разновидностей, – на лбу Немцова пролегают глубокие вертикальные складки. – Выглядело это достаточно невинно, никому не жаль мух или крыс – все равно это вредители, которых истребляют повсеместно. Я уверен, что несколько раз повторял на лекциях по теории магии – такие технологии тоже относятся к запретным. Магия крови – это не обязательно привязанные к алтарю обнаженные девственницы. Все может выглядеть куда скучнее. Я говорил это на лекциях! Но кому вообще интересна теория…

– Не вините себя, Макар Ильич, – неожиданно подает голос Коля. – Раз уж на то пошло, в том, что все обернулось таким образом, я виновен куда больше вашего. Хотите коньяку?

– А давайте, – вдруг соглашается Немцов. – Да куда ж вы столько льете! На два пальца достаточно. У меня дежурство сегодня, я и так опаздываю к отбою.

Мда, если даже известный душнила Немцов не брезгует выпивкой, и впрямь настали последние времена. «Вот все и разрешилось благополучно», сказала неестественно юная Олимпиада Евграфовна. Я пытаюсь припомнить, встречались ли мне в местном фольклоре истории о чудесном одномоментном возвращении молодости…

На Земле ожидаемая продолжительность жизни зависит от множества вещей – врожденного состояния здоровья, доступа к медицине, безопасности среды, благоразумия индивида… На Тверди этих факторов намного больше. Эльфы живут дольше кхазадов, а кхазады – дольше людей. Орки, в теории, тоже стареют медленно, правда, до преклонных лет доживают исключительно редко. У магов, даже у пустоцветов, срок жизни дольше, чем у цивильных. Однако конечный итог для всех один – старость и смерть. Чтобы естественный ход вещей изменился, должно произойти очень мощное магическое вмешательство. Старуха дорого заплатила за возвращение молодости. А еще ведь к Нижним Владыкам положено являться с подарками… и, пожалуй, даже половина этих бумажек, если они были подписаны, уже могла послужить основанием для аудиенции.

Вот только этот новый Договор… о чем он может быть? Что-то вертится на самом краю осознания. Подсказка, намек, мимоходом брошенная фраза, на которую я тогда не обратил внимания…

Вспоминаю пеструю толпу йар-хасут, провожавших Олимпиаду после аудиенции. Они галдели без умолку, рассыпались в восторгах и поздравлениях – и все же какая-то из этой россыпи реплик определенно содержала информацию. Надо сосредоточиться и вспомнить… «Поздравляем…» «Много славных обменов…» «Возрождение древних традиций».

Это каких еще древних, ска, традиций?

Только сейчас замечаю, что стало тихо – привык уже к вечному шуму стройки и матюгам от тринадцатого корпуса. Ремонтники-снага завершили рабочий день и грузятся в свой оранжевый электробус.

Тринадцатый корпус! Древняя школа. Что там высечено на стене… «Имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». Не эту ли древнюю традицию Олимпиада собиралась возрождать своим Договором?

Сумбурно и сбивчиво делюсь с собутыльниками своими догадками.

– Кажется, я понимаю, о чем ты, Егор. – Немцов, в отличие от Коли, смакует коньяк, а не глушит залпом. – Увидел… знакомые мотивы. «Отдай что-то в обмен на нечто другое… или просто отдай, потому что я так решил».

– Да при чем тут это! – вскидываюсь. – Не надо валить с больной головы на здоровую! Я забираю что-то только у тех, кто сам этого просит! Или когда есть веские основания! Или… А, не то сейчас важно! Важно понять, кто эту морготову расписку уже подписал. И сделать так, чтобы остальные не подписывали ни в коем случае. Уголовка за магию крови им уже не грозит, ведь банк памяти-то у нас!

– Записи у нас, – Немцов качает головой. – Но как мы можем быть уверены, что они не скопированы в облако? Николай Фаддеич, ваша бабушка чуждается информационных технологий?

– Она больше не бабушка, – глухо говорит Коля. – То есть бабушка, но… а, сами увидите, этого не опишешь. Нет, она всегда следила за последними достижениями прогресса. В программировании искинов, например, получше меня разбирается.

– Значит, не стоит надеяться, что записи можно уничтожить вместе с хранилищем из сейфа, – резюмирует Немцов. – Нужно найти способ удалить их с неизвестного нам сервера… Я, пожалуй, знаю одного разумного, который на такое способен. Вернее, одну.

– Даже не думайте, – отрезаю я. – Мы не будем втравливать в это Вектру. Она до сих пор освобождена условно, одно нарушение – и… Нет. Не для того я ее отсюда вытаскивал, отказавшись от… а, не важно. Важно, что мы будем искать другой способ.

– Другой так другой, – Немцов поднимается из-за стола. – Спасибо за коньяк… иногда нужно. А мне пора на дежурство, я и так уже опоздал. Егор, ты идешь?

– Нет, я сегодня с дядь Колей побуду.

Не только и не столько ради коньяка – пить я уже перестал, снял стресс и хватит. Не тот теперь исторической момент, чтобы наклюкиваться в зюзю. Однако от господина попечителя в нашей ситуации кое-что зависит, и лучше бы мне держать руку на пульсе.

Немцов уходит. Солнце уже село, быстро темнеет. Гром и Щука, которые все это время маячили неподалеку, сообщили, что уходят спать. А Коля вдруг принимается взахлеб рассказывать о своей службе на чжурчжэньской границе – смешные истории, нелепые, грустные… Кажется, ему просто надо выговориться. Он уже даже почти не пьет, просто задумчиво смотрит в темноту. Похоже, тяжело переживает, что родная бабушка рассматривала целый этап его жизни как разменную карту в непонятной ему игре.

Гаснет лампочка. Коля матерится себе под нос и зажигает припасенную на такие случаи свечу:

– Проводку тянули на отвали, через день пробки выбивает…

Так проходит пара часов – а впрочем, я не особо слежу за временем. Чувствую себя не очень, голова наливается свинцом, в животе ноющая тяжесть – непростой день сказывается. Пару раз жалею, что все-таки не ушел спать в казарму.

А потом я слышу звон.

– Морготовы комары, – бурчит Николай и машинально щелкает пальцами, отгоняя насекомых. Я сам частенько так делал, пока был аэромантом.

Однако звон нарастает – высокий, пронзительный, от него начинают ныть зубы. Обычные комары так не жужжат…

– Коля, – прерываю я дядюшкины излияния, – что-то не так.

Звон становится невыносимым, и тут из темноты вылетают переливающиеся синевой тени, каждая размером с жирную крысу. Из две… пять… пара десятков… сотни!

– Твою мать, дрожнецы! – вопит Коля, вскакивая на ноги.

Он взмахивает рукой, и воздух взрывается. Ударная волна сносит ближайших дрожнецов, размазывая их по стенке.

Все-таки аэромантию второй ступени не пропьешь!

– Племяш, – голос Николая звучит напряженно, но с ноткой азарта. – У нас гости. А я, как назло, не в парадном мундире!

И сбивает еще один рой дрожнецов.

Присутствие духа – это хорошо, я давно заметил, что в минуты опасности дядюшка мигом мобилизуется. Вот только… это же явно порождения Хтони, не существует в природе таких тварей!

А мы в колонии, за линией магической защиты, которая никогда не давала сбой. Даже на Рождество, когда в Таре мерзлявцы разгуливали по торговому центру, защита колонии выдержала!

Что же произошло сейчас?

Некогда размышлять. Выбираю из груды строительного мусора доску поувесистей. С ней я чувствую себя не таким бесполезным – ведь у меня нет боевой магии…

Рой перестраивается с пугающей скоростью. Дрожнецы заходят с флангов, обтекая вихрь. Коля запускает еще одну ударную волну и заливисто смеется. Да, хитросплетения интриг – это не его, но когда доходит до драки – он чертовски хорош!

…Только не видит, как к нам приближаются две человекоподобные фигуры. Высокие, неестественно прямые, белые, с пустыми глазницами и беззвучно шевелящимися губами. Они движется плавно, словно плывут над землей, не касаясь ее.

Вспоминаю – полудницы. Про них рассказывал Увалов: «Полудницы, они вопросы задают. Вопросы у них простые, но от них мозги плавятся. Им не ответы нужны, им сам процесс нужен. Пока думаешь – они тебя выпивают».

– Коля, полудницы на шесть часов! – ору я.

А они начинают беззвучно шевелить губами.

Я чувствую это сразу. В голову вползает чужой голос – теплый, волнующий: «Сколько зерна в поле? Зачем ты здесь? На что рассчитываешь?» Вопросы множатся, лезут в мозг, высасывают волю, заставляют забыть, что творится вокруг… потому что задевают за живое.

«Как ты можешь обещаться одной девушке, когда все время думаешь о другой?»

Да какого лешего⁈ Не ваше собачье дело! Но правда, как… Черт, не теперь!

– Коля! – зову я, однако дядя не отвечает.

Он стоит, вцепившись в перила крыльца побелевшими пальцами. Лицо искажено. Полудницы достали его. Он пытается ударить ветром, но вырывается лишь слабый порыв, едва поднимая пыль.

А давление на мое сознание резко слабеет. Николай – маг второго порядка, у него много эфира, он более вкусная пища для этих тварей.

– Вы не понимаете! – дядя рьяно оправдывается перед голосами в своей голове. – Это не было бесчестно! Есть честь – и честь! Личная честь и честь семьи, и одно другому не третье, служение есть жертва, чем-то всегда приходится жертвовать…

– Коля, не слушай их! – ору я. – Выкинь из башки эту дрянь!

Но дядя только бессмысленно улыбается, нелепо взмахивает руками и валится наземь. Рой дрожнецов тут же покрывает его тело шевелящимся черным ковром.