Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 218 (всего у книги 352 страниц)

Она сделала паузу и посмотрела на Романа с лёгким сочувствием:

– Но я полагаю, вы куда более благоразумны и лояльны престолу, чем ваш отец?

Роман всё понял. Понял, для чего на самом деле пришла Анастасия, чего стоит её “дружба” и какое первое её требование. Но выбора у него действительно не было: Империя отца рушилась, и ему протягивали руку, схватиться за которую он просто не мог, пусть в этой руке и был спрятан нож.

– Кого вы хотите видеть человеком года? – спросил он и Анастасия улыбнулась.

***

Поместье Распутиных. Поздний вечер

Сергей Олегович Распутин сидел в своём кабинете, просматривая квартальные отчёты. Цифры были хорошими, но он всё равно хмурился – привычка, выработанная годами. Хорошие цифры означали, что где-то притаилась проблема, которую он пока не видит, а значит улыбаться не было причин. Да и шлейф скандала с тайным схроном награбленного артефактного оружия на территории его складов ещё давал о себе знать. Так что уверенная прибыль, как бы это странно не звучало, была больше связана с его инвестициями в агентство его дочери и Уварова.

Сергей откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В нём боролись два чувства: гордость и радость за дочь, которая наконец-то взялась за ум и показала всем чего стоит, а ещё профессиональная ревность, которая гложила его. Опытный бизнесмен просто-напросто не мог свыкнуться с тем, что на этом отрезке времени молодой парень и его еще недавно непутёвая дочь смогли выстроить бизнес, превзошедший его.

И всё-таки, несмотря на удар по его профессиональной гордости, он был рад. Рад, что в их с Алисой жизни появился Даниил Уваров, потому что Сергей видел, что рядом с этим парнем его дочь стала совершенно другим человеком. Также, как когда-то он стал совершенно другим с появлением рядом Елены…

При мыслях о покойной жене ему стало невыносимо тоскливо и он захотел выпить виски. Князь потянулся к колокольчику и позвонил. Но ответ двери не шелохнулись.

Распутин слегка нахмурился – обычно Фёдор появлялся рядом немедленно.

Он вызвал слугу снова, но тот опять не вошёл.

– Фёдор! – крикнул он в сторону двери.

Сергей разозлился. Он поднялся из-за стола и с мыслями о том, что слуги совершенно отбились от рук, направился к двери. Но не успел он сделать и пары шагов, как та тихо открылась сама.

***

– Добрый вечер, Сергей Олегович, – сказал я, закрывая за собой дверь.

Распутин несколько секунд молча смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на пустой коридор за моей спиной и снова на меня.

– Где мои слуги? – спокойно спросил он.

– Отдыхают, – ответил я. – Я попросил их дать нам немного времени для разговора.

Распутин отметил это слово. Я видел как его глаза чуть сузились и в них мелькнула тень настороженности. Он понимал, что «попросил» в моём исполнении могло означать многое.

– Ты пришёл один? – уточнил он.

Я согласно кивнул:– И без приглашения, за что приношу извинения, но то, о чём я хочу с вами поговорить, не терпит отлагательств.

Распутин медленно вернулся к столу, но не сел. Он стоял, опершись ладонями о столешницу, и смотрел на меня. Я знал, что он пытается понять, что изменилось. Потому что что-то действительно изменилось и скрыть это от человека, который знает тебя так же хорошо, как Распутин знал меня, было невозможно.

– Слушаю, – коротко сказал он.

Я не сел и не стал ходить по кабинету. Стоя у двери и смотря ему прямо в глаза, я заговорил:

– Сергей Олегович, мне нужно поговорить с вами о будущем. О будущем, которое касается не только меня, но и вашей семьи. И многих других семей в этой империи.

Его пальцы чуть крепче сжали край стола.

– Я принял решение, – продолжил я. – Решение, после которого пути назад не будет и прежде чем сделать следующий шаг, я должен заручиться вашей поддержкой и быть уверенным, что мы с вами на одной стороне.

Распутин молчал, ожидая продолжения. Я видел его насквозь: он просчитывал варианты, прикидывал последствия, готовился к худшему. Этот человек всегда готовился к худшему. Именно поэтому я пришёл к нему первому.

– Могу я присесть? – спросил я. – Этот разговор будет долгим.

Глава 11

Поместье Уварова

– Даниил, ты только посмотри на эту красоту! – Михаил сиял так, будто только что построил дворец для самого Императора.

Прораб стоял посреди строительной площадки в своей рабочей форме, каске набекрень и жестикулировал рулеткой так активно, что я с пары метров ощущал, насколько он взбудоражен и возбуждён скорым финалом проекта:

– Мы закончили основной каркас левого крыла. Сложнее всего было с металлоконструкцией. Пришлось вызвать специалистов из Москвы, потому что местные посмотрели на чертежи и сказали, что я сумасшедший.

– А москвичи что сказали? – усмехнулся я.

– Сказали, что даже если мой заказчик ещё безумнее, но хорошо и вовремя платит, то они согласны тут строить хоть пирамиду Хеопса, – расхохотался он.

Мы шли вдоль стройки. Рабочие сновали туда-сюда, стучали молотки, визжала пила. Обычная картина для поместья, в котором уже несколько месяцев полным ходом шёл ремонт.

– Главная проблема – освещение, – продолжал Михаил, жуя круассан.

– Мы протянули кабели и установили фонари, но я не уверен в цветовой температуре, – он откусил ещё кусок и задумчиво прожевал. – Нужен тёплый, желтоватый свет. Я посмотрел референсы и мне кажется, что мы попали в точку, но надо будет проверить вечером.

– Референсы? – удивился я. – С каких пор ты смотришь референсы?

– С тех пор, как ты заставил меня строить то, что нормальные прорабы строят раз в жизни и то во сне после литра водки, – рассмеялся Михаил. – Кстати, Петрович опять ругается.

– Из-за чего на этот раз? – устало вздохнул я и Михаил, разделявший мои чувства, ответил:

– Из-за арки. Говорит, что она непропорциональная и что если бы автор оригинала увидел нашу версию, то перевернулся бы в гробу.

– А ты что ответил? – поинтересовался я.

– Что если он опять заладит про оригинал – я лично закопаю его рядом с этим чёртовым автором, – Михаил доел круассан и вытер руки о жилетку. – Но вообще-то Петрович прав, арку мы уже переделаем.

Мы подошли к закрытой части стройки. Прораб достал ключ, открыл калитку в заборе и пропустил меня вперёд.

– Брусчатку положили вчера, – говорил он, пока мы шли по узкому проходу. – Настоящий булыжник, между прочим. Еле нашёл поставщика – пришлось объяснять, зачем мне три тонны декоративного камня определённого оттенка. Он пытался мне всучить более дешёвый, но тот был порядком темнее и слегка иного размера.

Я рассмеялся. Михаил же остановился и повернулся ко мне с непривычно серьёзным лицом:

– Даниил, я думал что постройка огромной масленицы будет самым безумным в моей строительной карьере, но это…– он кивнул в сторону конструкции, укрытой тканью и внутри которой активно шли работы. – Это уже за гранью. Ты совершишь преступление, если не будешь проводить тут экскурсии.

Остановившись, я долго смотрел на активные работы, пытаясь представить финальный результат, впрочем, ждать осталось совсем не долго.

– Вечером будет идеально, – кивнул он и, чуть понизив голос, добавил: – Только вот парни начали задавать вопросы. Один спросил, зачем на стройке нужен аккордеонист.

– Какой аккордеонист? – не понял я.

– Тот, которого ты нанял для… – Михаил неопределённо покрутил рукой в воздухе, – атмосферы.

– А, этот, – улыбнулся я. – Скажи что это для поднятия боевого духа рабочих.

– Я так и сказал. Но он играет одну и ту же мелодию по кругу уже третий день и Петрович грозится засунуть ему аккордеон туда, откуда даже хороший врач не достанет, – Михаил выдержал паузу. – И посмею напомнить – Петрович по образованию филолог–лингвист и если даже он переходит на подобные выражения, то на месте аккордеониста я бы ходил оглядываясь.

– Передай Петровичу, что скоро всё закончится и он больше никогда не услышит эту мелодию, – с трудом уняв смех сказал я. Кажется шутка зашла слишком далеко.

– Не уверен, что это его утешит, – покачал головой прораб. – Он уже насвистывает её во сне. Говорит, что жена начинает жаловаться.

На обратном пути к парковке мы прошли мимо одного из рабочих, который сидел на перевёрнутом ведре и с неописуемым наслаждением жевал багет. Я смотрел на багет в его руках: длинный, аппетитный, с хрустящей корочкой.

– Угостишь? – остановился я рядом с ним.

Молодой парень так и застыл с набитым ртом, оценивая меня недоверчивым взглядом. Михаил властно зыркнул на него и тот нехотя отломил мне небольшой кусочек.

Я с нескрываемым удовольствием принялся жевать нежнейший багет, хрустя корочкой.

Прораб усмехнулся, наблюдая за моим блаженным лицом:

– Между прочим, они распробовали эту булку и теперь не хотят есть ничего другого. Вчера отказались от борща. От борща, Даниил! Русские мужики отказались от борща… Я конечно не берусь судить, но по мне это уже государственная измена.

Я похлопал его по плечу и пошёл сел в машину, оставив Михаила возмущённо качать головой.

Скоро всё будет готово. Осталось только украсть одну вещь.

***

Поместье Распутиных. Неделю спустя

– Алиса Сергеевна, ваш отец просил передать, что сегодня вечером вас ожидает важное светское мероприятие, – доложила Марина, заглянув в комнату.

Алиса нахмурилась:

– Какое ещё мероприятие? У меня завтра утром встреча с рекламодателями и мне нужно…

– Князь был весьма настойчив, – виновато оборвала её Марина. – Он просил вас одеться так, чтобы “покорить самого Императора”, как он выразился.

– Это он так пытается затащить меня на очередной скучный приём? – закатила глаза аристократка.

– Не могу знать, – пожала плечами её фрейлина. – Но вертолёт будет ждать на крыше через час.

Алиса хотела возразить, но потом вздохнула и пошла к гардеробу. Спорить с отцом, когда тот был “настойчив”, было себе дороже.

Через сорок минут она стояла перед зеркалом. Тёмно-синее платье, открытые плечи, волосы уложены так, что каждая прядь знала своё место и не смела сдвинуться. Она выглядела безупречно и знала это.

Жаль, что Даниил не увидит меня такой, – подумала она, и эта мысль кольнула где-то под рёбрами. С каждым днём разлуки тоска становилась всё острее. Редкие тайные встречи, записки через доставщиков, его внезапные появления в образе то баристы, то охранника – всё это было прекрасно, но лишь сильнее проявляя её чувства. Она хотела просто быть рядом каждый день. Без маскировок, без побегов, без оглядки на преображенцев и Императора.

Вертолёт уже ждал. Чёрный, спортивный, тонированный, на двоих – именно такие предпочитал отец. Он всегда говорил, что большие вертолёты для тех, кому нужно что-то компенсировать. Алиса забралась в кабину, пристегнулась и уткнулась в телефон, не глядя на пилота. Наушники, лётный костюм, перчатки – знакомый силуэт.

– Куда летим-то хоть? – спросила она, листая ленту новостей.

Вместо ответа вертолёт рванул вверх с такой резкостью, что телефон вылетел из рук и Алису вжало в кресло.

– Па-а-ап! Ты чего так резко?! – возмутилась она, хватаясь за ручку над головой. – Мы не на истребителе!

Пилот чуть повернул голову. Ровно настолько, чтобы она увидела его лицо.

Алиса замерла.

На неё смотрел Даниил Уваров. Тот самый дерзкий, невозможный, разыскиваемый половиной страны Даниил Уваров, который сидел за штурвалом отцовского вертолёта и улыбался так, будто всё это – совершенно нормальное положение дел.

– Привет, – сказал он.

Одна секунда. Ровно столько понадобилось Алисе, чтобы отстегнуть ремень безопасности. Ещё полсекунды – чтобы перелететь через центральную консоль и оказаться у него на коленях.

Вертолёт вильнул. Нос клюнул вниз, горизонт опасно накренился.

– Алиса, я сейчас нас убью, – прохрипел я, пытаясь одной рукой удержать штурвал, а другой девушку, которая обхватила меня так, будто собиралась никогда больше не отпускать.

Но она не слышала. Она целовала меня жадно, отчаянно, вкладывая в это всё, что накопилось за многие недели разлуки. Все тревоги, все бессонные ночи, все мысли, которые она гнала от себя и которые возвращались снова и снова.

Мне стоило нечеловеческих усилий выровнять машину, не прерывая поцелуя. Полагаю, ни один инструктор по пилотированию не тренирует подобную ситуацию. А если и тренирует… ох лучше даже не думать об этом.

Когда она наконец оторвалась от меня, я жадно вдохнул живительный кислород:

– Ты только что чуть не уронила вертолёт стоимостью в целое состояние.

– Плевать, – выдохнула она, всё ещё сидя у меня на коленях и не собираясь никуда двигаться. – Плевать на вертолёт. Плевать на всё.

Её глаза блестели. Не от слёз – от чего-то куда более сильного. Эта долгая вынужденная разлука сделала то, чего не смогли бы никакие слова – она окончательно показала ей, что этот невозможный, дерзкий, разыскиваемый человек и есть её судьба. И никакие преображенцы, никакие императоры и никакие расстояния этого не изменят.

– Ладно, у нас проблема, – сказал я.

– Какая? – насторожилась она.

– Ты сидишь на штурвале и мне нечем управлять, – хмыкнул я, находясь в считанных сантиметрах от её лица.

Алиса посмотрела вниз, потом на приборную панель, потом на меня.

– Это твои проблемы, – заявила она и устроилась поудобнее.

Следующие пятнадцать минут полёта я управлял вертолётом с аристократкой на коленях. Она уткнулась носом мне в шею, обхватила руками и молчала. Просто молчала. И это молчание было красноречивее любых слов. Когда внизу показались огни моего поместья, я мягко произнёс:

– Нам пора снижаться. И для этого мне всё-таки нужны мои колени.

Алиса нехотя вернулась на своё место и пристегнулась. Но её рука тут же нашла мою и сжала так, что я почувствовал каждый её палец сквозь перчатку.

Вертолёт коснулся площадки мягко. Я заглушил двигатель и повернулся к ней:

– У меня для тебя кое-что есть. Но для этого тебе нужно закрыть глаза.

– Что? – она недоверчиво посмотрела на меня.

– Доверься мне, – сказал я и достал из кармана шёлковый платок.

Алиса посмотрела на платок, потом на меня, потом снова на платок:

– Уваров, если это очередная твоя авантюра…

– Это лучшая из моих авантюр, – довольно улыбнулся я.

Она закатила глаза, но позволила повязать платок. Я помог ей выбраться из кабины – в вечернем платье и на каблуках это было непросто – и осторожно повёл по дорожке. Она вцепилась в мою руку и шла маленькими шажками, как человек, который одновременно боится и не может дождаться.

– Куда ты меня ведёшь? – требовательно спрашивала она меня не один раз.

– Увидишь, – невозмутимо ответил я в десятый раз, на что она лишь фыркнула:

– Я как раз не вижу, в этом вся проблема.

Под ногами мягко захрустел гравий, потом сменился чем-то другим – ровным и гладким. Она нахмурилась:

– Это что, булыжник? У тебя во дворе булыжник?

– Присаживайся, – я подвёл её к стулу и помог сесть.

Она села, при этом сжав мою руку чуть крепче. Я чувствовал, как быстро бьётся её сердце.

– Готова? – спросил я.

– Конечно же нет, – саркастически заявила она. – Давай уже снимай, интриган!

Я развязал платок и в ту же секунду заиграл аккордеон.

Алиса открыла глаза и замерла. Она не ахнула, не вскрикнула, не схватила меня за руку. Она просто замерла, и по тому, как расширились её зрачки, я понял – попал.

Перед ней лежала узкая, мощёная булыжником улочка, уходящая вперёд метров на тридцать. По обеим сторонам стояли фасады домов с деревянными ставнями, коваными балкончиками и цветочными горшками на подоконниках. Тёплый желтоватый свет фонарей ложился на камень, отбрасывая мягкие тени. В воздухе стоял запах свежих круассанов и кофе. Где-то за углом аккордеонист выводил ту самую мелодию, от которой Петрович чуть не сошёл с ума, а сейчас она звучала именно так, как должна была – негромко, тепло, по-парижски.

Прямо перед ней стоял небольшой круглый столик на двоих с белой скатертью, двумя бокалами и свечой в бронзовом подсвечнике. А за столиком, прислонившись к фонарному столбу, стоял здоровенный мужчина в полосатой жилетке, фартуке и чёрном берете, надвинутом на глаза.

Гончий.

Мой начальник охраны, человек, способный сломать челюсть одним взглядом, стоял с блокнотом в руках и выражением лица профессионального парижского официанта. То есть – слегка надменным и бесконечно скучающим.

– Бонсуар, мадмуазель, – произнёс он с таким чудовищным акцентом, что аккордеонист на секунду сбился с ритма.

Алиса медленно повернулась ко мне. Её рот был приоткрыт, глаза – размером с блюдца.

– Уваров… – прошептала она. – Это что?

– Ужин, – просто ответил я и отодвинул для неё стул.

Она села, не сводя глаз с улочки. Взгляд скользил по ставням, по фонарям, по вывеске маленького кафе, где в окне виднелась стойка с круассанами и багетами. За этой стойкой, в поварском колпаке, стоял Колька, мой доставщик, и с невероятной серьёзностью изображал пекаря.

Из-за угла появился Чёрный Пёс. На нём был берет, тельняшка и шарф, повязанный на шее тем особенным парижским узлом, который он, судя по всему, репетировал не один день. В руках он нёс маленькую колонку, из которой зазвучал бит, и Пёс, прохаживаясь по булыжной мостовой, начал читать рэп.

На французском, вернее, на том языке, который он считал французским. Из знакомых слов я разобрал «круассан», «бонжур», «мерси» и, кажется, «шампиньон», хотя в контексте рифмы это мог быть и «шампанское». Остальное было импровизацией, в которой русский мат переплетался с чем-то отдалённо галльским.

Алиса смотрела на это с выражением человека, который не может решить – смеяться или плакать.

– Это просто невероятно… всё вокруг как настоящее, – тихо произнесла она, оглядываясь по сторонам. – Как ты это сделал?

– У меня хороший прораб, – улыбнулся я. – А ещё бурная фантазия.

Гончий принёс закуски. Его пальцы, привыкшие к оружию, неожиданно аккуратно расставили тарелки. Он даже салфетку положил правильно – слева от вилки. Подозреваю, что он тренировался несколько дней, ну или у него были припрятаны шпаргалки в манжетах.

– Месье желает вина? – спросил он, склонившись к столику.

– Станислав, если ты ещё раз скажешь «бонсуар», я не отвечаю за последствия, – прошипела Алиса, но её голос дрожал от сдерживаемого смеха.

– Это входит в стоимость обслуживания, мадмуазель, – невозмутимо ответил Гончий и разлил вино с таким достоинством, будто делал это всю жизнь.

Мы ели, пили, смеялись. Колька приносил горячие круассаны, Пёс периодически появлялся из-за угла с новым куплетом, Гончий менял блюда с лицом, на котором боролись профессионализм и желание снять этот чёртов берет.

И тут Алиса замерла, уставившись на стену дома напротив нашего столика. Там, между двух фонарей, на кованом крючке висела она. Маленькая, тусклая, помятая синяя валторна. Алиса медленно поставила бокал на стол. Её пальцы дрогнули.

– Это… – начала она.

– Та самая, – кивнул я.

Она молча встала, подошла к стене и осторожно коснулась валторны кончиками пальцев. Провела по изгибу, по вмятинке на раструбе, которая появилась из-за того, что я уронил её во время бегства из ресторана.

– Ты украл её… – прошептала она, а затем резко обернулась и воскликнула: – Из моей комнаты?!

– Конечно, для тебя я готов воровать её снова и снова, – рассмеялся я.

Она села обратно, взяла мою руку и крепко сжала. Несколько минут мы просто сидели молча, слушая аккордеон и глядя на тёплый свет парижских фонарей посреди петербургской ночи.

– У меня ощущение будто бы я в настоящем париже, – мечтательно произнесла Алиса, но я покачал головой и добавил:

– Но без Эйфелевой башни ощущения не те.

Девушка отмахнулась от моей фразу, но затем её зелёные глаза расширились. Она слишком хорошо меня знала, чтобы не понять.

Я молча поднял руку. Гончий, стоявший наготове, коротко кивнул и растворился в темноте. Через секунду послышался щелчок, потом гудение, а потом…

Ночь вспыхнула. Позади построенных домов, над декоративными крышами и трубами, мягким золотистым светом загорелась Эйфелева башня. Пятнадцать метров ажурного металла и покрашенного дерева, подсвеченного сотнями лампочек, поднимались в чёрное небо. Она была не настоящая, конечно. Уменьшенная, упрощённая, собранная руками Михаила и его бригады из металлического каркаса и строительных лесов. Но в этом свете, в эту ночь, на фоне звёзд – она была прекрасна.

Рот Алисы приоткрылся. Она медленно поднялась со стула, не отрывая взгляда от светящейся конструкции.

– Ты же не… – начала она. – Ты не украл Эйфелеву башню?.. Ты же не мог её украсть?! Она ведь больше… Она ведь больше?

– Я обещал тебе Париж, – сказал я, встав рядом с ней. – И если я не могу прилететь туда, значит я построю свой Париж тут. С мимами и багетами.

Она стояла, глядя на башню, и по её щекам текли слёзы. Не от грусти, а от того, что бывает, когда кто-то делает для тебя невозможное и ты понимаешь, что невозможного для этого человека просто не существует.

– Даня, это невозможно… – прошептала она.

– В мире нет ничего невозможного, – ответил я.

Аккордеон стих. Голоса за спиной растворились. Я обернулся и увидел, что улочка опустела: ни Гончего, ни Кольки, ни Пса. Они ушли тихо, незаметно, как и было условлено. Остались только мы, башня и петербургская ночь.

Алиса тоже это заметила. Она посмотрела по сторонам, потом на меня:

– Куда все делись?

– Ушли, – пожал я плечами.

Она чуть наклонила голову, пытаясь понять, к чему я веду. А я стоял перед ней в золотистом свете башни и чувствовал, как колотится сердце. Я проворачивал многомиллионные сделки, не моргнув глазом. Вёл переговоры с людьми, от одного взгляда которых бледнели министры. Уворачивался от ракет английских истребителей и выкручивался из ловушек спецслужб. Но сейчас, доставая из кармана маленькую бархатную коробочку, я нервничал так, как не нервничал никогда в жизни.

Алиса увидела коробочку и замерла. Её глаза метнулись от моих рук к моему лицу и обратно.

Я открыл крышку. Внутри лежало кольцо. Тонкое, изящное, с небольшим сапфиром в простой оправе. Не вычурное, не кричащее – элегантное. Такое, которое можно носить каждый день, не привлекая лишних взглядов. Такое, которое выглядело скорее как красивый подарок, чем как обручальное кольцо. И в этом был мой расчёт, хотя в тот момент я не хотел думать о расчётах.

– Алиса, – сказал я и голос мой чуть дрогнул. – Я не умею говорить красивые речи, я планировал продумать её в вертолёте, но ты меня отвлекла.

Она тихо рассмеялась сквозь выступающие слёзы, а я продолжил:

– Так что просто спрошу…

Алиса не дала мне договорить. Она не сказала «да», не кивнула, не закрыла рот ладонями, как это делают в фильмах. Она просто бросилась мне на шею и повисла, обхватив руками так крепко, что мне стало трудно дышать. И просто молчала, уткнувшись мне в плечо, и я чувствовал, как намокает ткань моего пиджака.

– Это “да”? – спросил я.

– Заткнись, Уваров, – прошептала она. – Конечно, это “да”.

Я надел ей кольцо. Сапфир поймал золотистый свет башни и на секунду вспыхнул синим. Таким же синим, как валторна на стене за нашими спинами.

Мы сидели за столиком, допивая вино. Башня светилась, фонари горели, аккордеонист давно ушёл, но музыка, казалось, всё ещё звучала где-то вдалеке. В этот момент я поймал себя на мысле, насколько жестоко было заставлять рабочих слушать эту мелодию несколько дней без остановки.

Алиса держала мою руку и рассматривала кольцо, поворачивая палец так, чтобы камень ловил свет.

– Даня, – сказала она, – мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что ты на самом деле ненавидишь круассаны? – улыбнулся я.

– Нет, я их обожаю. Но не в этом дело, – она посмотрела мне в глаза. – Я хочу, чтобы ты знал: мне всё равно кто ты. Барон, бастард, беглец. Мне плевать на титулы, на деньги, на статус. Я хочу быть рядом с человеком, который построил Эйфелеву башню у себя во дворе, потому что не мог вывезти меня в Париж. Этого ценее любых титулов.

Я посмотрел на неё и понял, что если есть момент, когда нужно сказать правду, то он наступил.

– Тогда тебе стоит знать, за кого именно ты выходишь, – тихо произнёс я.

Алиса нахмурилась.

А я начал рассказ. Не всё, не в деталях, не с именами и датами. Но я сказал ей главное: про настоящего отца, про старшую ветвь, про кровь, которая течёт в моих венах. По мере того как я говорил, лицо Алисы менялось. Сначала – недоверие, потом – шок, следом – понимание и наконец – нечто, чего я не ожидал.

Она фыркнула и закатила глаза.

– Что? – опешил я.

– Романов, – она покачала головой. – Нет, ну конечно же. Конечно же ты Романов, а кем ещё ты мог оказаться? Обычным бароном? Это было бы слишком просто для тебя.

Она помолчала и добавила уже тише:

– Знаешь, простолюдином ты мне нравился даже больше. Мы могли чаще видеться, никто бы за нами не гонялся, и ты бы так и варил мне свой ужасный кофе каждое утро.

Я рассмеялся. Только Алиса могла узнать, что её жених – наследник престола, и продолжать поносить мой кофе.

– Это меняет что-нибудь? – спросил я.

– Для меня – нет, – просто ответила она. – Для нас – да, но мы справимся. Она подняла бокал:

– За нас. За Уваровых.

– За Уваровых, – повторил я и мы чокнулись.

Мы пили, смеялись, строили планы. Она рассказывала, как представит меня своим подругам в новом статусе. Я рассказывал, как Гончий репетировал «бонсуар» три дня подряд. Мы были счастливы. По-настоящему, безоговорочно, абсолютно счастливы.

И именно в этот момент я почувствовал, как внутри что-то сломалось. Тихо, незаметно, но необратимо.

Улыбка сползла с моего лица.

– Даня? – Алиса мгновенно это заметила. – Что случилось?

Я долго смотрел на неё. На её глаза, на кольцо на её пальце, на свет башни, отражающийся в сапфире. На самого счастливого человека в моей жизни.

– Жаль, что это всё скоро закончится, – тихо произнёс я.

Алиса нахмурилась:

– О чём ты? Почему закончится?

Я не ответил. Вместо этого я медленно достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок бумаги и положил на стол между нами.

– Что это? – спросила она, глядя на записку.

– Прочитай её, – сказал я, и мой голос впервые за весь вечер прозвучал так, что Алиса отдёрнула руку от бокала.

Она посмотрела на меня, а затем на записку. В её глазах промелькнуло что-то – не страх, но предчувствие. То самое чувство, когда понимаешь, что следующая секунда изменит всё.

– Даня, что ты… – начала она, но я оборвал её:

– Пожалуйста. Просто прочитай.