Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Эпилог 2
Егор. С того много спросится

Я медленно открываю глаза. Что за чертовщина! Я сейчас был собой – и не собой одновременно. Уподобился Фаддею Гнедичу, который отдал из себя слишком много – и превратился в тень себя-прежнего, в функцию. Не до такой степени, но…

Значит, это было… еще не по-настоящему. Изгной просто приоткрыл мне будущее, которое я выбрал.

Передо мной по-прежнему чаша. Она ждет и требует. Не знаю, как отнестись к той жизни, которую я теперь должен жить. Она не плохая, нет… настолько благополучная, насколько возможно. Вот только я сам в ней… Я способен мыслить, действовать, испытывать эмоции, и все-таки как будто что-то из меня вырезали, что-то важное – то, что делало меня живым. Несовершенным, не всегда рациональным, способным на ошибки и импульсивные решения, и именно потому – живым.

Однако теперь выбора нет, я сам заявил неотклонную сделку. Что бы ни было в этом будущем неправильно, теперь оно мое. Жалеть не о чем – если бы я бросил здесь паренька, жизнь которого получил, я бы перестал быть собой в куда большей степени.

Я шагаю к чаше – но что-то меня удерживает. Ладонь другого Егора на моем плече:

– Ты сказал, – братец робко, неумело улыбается, – мы должны стоять друг за друга.

Он делает к чаще шаг, тут же – еще один, и произносит те самые слова, которые должен был сказать я:

– Я, Егор Строганов, вношу плату за неотклонную сделку и отдаю всю свою память до первой смерти.

«Плата внесена, принята», – шуршит со всех сторон.

– Что, вот так просто? – я растерян. – Все так просто получается? Плата внесена, от меня больше ничего не требуется? Сделка завершена? Мы… можем уйти?

«Да, все теперь могут уйти».

Егор-первый смотрит на меня странно ясными и при том пустыми глазами. Что же он забыл? Наверное, не так много ценного: унижения, побои, издевательства, вечное презрение отца – и единственное светлое пятно, любовь матери, которая, впрочем, не могла его защитить. Может, для него и лучше будет начать все заново. В конце концов, эти невероятные способности к недоступной обычному разуму математике – они-то остались при нем. Значит, тот вариант, который я видел сейчас – где Егор поступает на почетную должность в престижный закрытый институт – он возможен. Получается, все сложилось к лучшему. У истории этого Егора возможен если не счастливый, то какой-то приемлемый финал.

А я стану хозяином империи Строгановых, как и было задумано – я шел к этому год и заслужил это в полной мере. Кроме того, я останусь собой.

И все же взрослеть означает понимать одну штуку: то, что в твоей жизни есть, приобретено за счет того, чего в ней никогда уже не будет. Сила, власть, возможности – они приходят ценой отказа от других путей. Все имеет свою цену, и это нормально. Каким бы ни был я, это останется неизменным.

Если только я этого не изменю.

Мне ведь дана власть над обменом. И, быть может, сейчас тот самый момент, когда ее следует применить.

В первый месяц в этом мире я осознал себя наследником рода Строгановых и хозяином этих мест. Я понял и принял, что все это принадлежит мне, что это мое будущее, моя власть и моя ответственность. После этого я отказался отрекаться от родовой фамилии и всего, что с ней связано, даже ради свободной и благополучной жизни. Что мое – мое. Я боролся за это, вступал в схватку с сильными противниками и отвоевал то, что по праву принадлежало мне…

Но ведь на самом деле все это время оно не принадлежало мне. Потому что настоящий Егор Строганов – наследник владений и Договора – был жив. Я просто временно управлял тем, что принадлежало ему.

Но ведь он не способен совладать со своим наследством, потому что у него нет опыта, который для этого требуется.

Зато этот опыт есть у меня.

Я шагаю к Егору. Встречаю его пустой, безмятежный взгляд. Впервые не смотрю внутрь другому, а открываюсь сам и говорю:

– Егор, ты – наследник древнего рода Строгановых и заключенного ими Договора, и ты должен вступить в свои права. Я считал это все своим, но на самом деле был всего лишь твоим местоблюстителем. Пока я боролся за то, что принадлежит тебе, я приобрел много опыта, и он понадобится тебе в той жизни, для которой ты был рожден. Посмотри: я встретил врагов лицом к лицу, был жесток, когда нужно, и справедлив, когда возможно. Я дрался за себя и за то, что мне дорого. Я старался быть добрым, когда мог позволить себе это – пусть получалось не всегда. Но некоторые из врагов стали союзниками и даже друзьями. С друзьями я был благороден и щедр. Я отдавал им многое, и они многое готовы отдать ради меня. Теперь я уверен в них, как в самом себе. Они станут помогать тебе во всем… хотя с прожитым мною опытом ты способен справиться и сам.

Егор, братишка, послушай меня. Все это я должен… и я хочу передать тебе. Ты видишь: я совершил много ошибок. Должно быть, ты со своим умом не сделал бы их на моем месте. Но и ошибки принесли опыт, который позволит в дальнейшем быть умнее и справедливее.

Я отдаю тебе то, что твое по праву: владения рода Строгановых, место Рядника в древнем Договоре, магию обмена, влияние и власть. И главное, наверное – мои союзники и друзья станут твоими. Прошу тебя, заботься о них и цени их. Каждый из них предан мне, а значит, теперь – тебе.

Постарайся получше узнать Арину. Она достойная девушка и может стать превосходной хозяйкой Васюганья, твоим другом и помощником. Но сбудется это или вы разойдетесь – решать вам, тебе и ей, это будет ваш выбор. Здесь я не давал обещаний, за которые тебе придется держать ответ.

Стоящий передо мной потерянный, отрешенный мальчик меняется буквально на глазах. Он расправляет плечи, смотрит вокруг себя уверенным, хозяйским взглядом.

– Спасибо тебе, – говорит он. – Спасибо тебе… Егор.

– Погоди, еще кое-что. Есть одно, что я сохраню для себя. Опыт, лишний для наследника Васюганья, но бесконечно ценный для меня – память о девушке с зеленой кожей… Все прочее – забирай. Это принадлежит тебе по праву.

– А как же… ты? – спрашивает Егор.

Улыбаюсь:

– Я получил жизнь, и мне всего девятнадцать лет. Уж как-нибудь не пропаду.

Таисия бросается к сыну, прижимает его к себе, как ребенка:

– Что с тобой случилось, милый?

Егор осторожно высвобождается, мягко отстраняет от себя мать, приобнимает за плечи:

– Все хорошо, мама. Жди меня дома и ни о чем не тревожься. Я снова попаду в колонию, но на этот раз совсем ненадолго. Скоро суд, после него я вернусь в Тару… впереди много работы.

Что ж, этот парень теперь выглядит как тот, кто способен с ней справиться. Должно быть, пора попрощаться… Но Егор смотрит на меня сосредоточенно, потом говорит:

– Подожди, я завершаю анализ… Сейчас получается не вполне равновесно. Ты передал мне, помимо прочего, опыт отказа от аэромантии ради помощи другому. Вот это я воспроизведу прямо сейчас. Так мы уравновесим нашу мену.

Теперь воздух ощущается под пальцами гибким и податливым. Я успел позабыть, как это здорово! Что ж, с магией все становится лучше!

– Ты очень… великодушный человек, Егор, – говорит мне Таисия. – Прости мне мои подозрения… Это большая для меня неожиданность, но я рада, что ты оказался настолько благородным человеком.

– А то ж! Из моего мира фигни не завозят, – подмигиваю. – Что мое – мое, а чужого мне не надо. Удачи в новой жизни вам обоим.

Воспоминания о том, что происходило в этот год, поблекли и стерлись во мне. Из пережитого опыта они превратились в информацию – словно книга, прочитанная давно и даже не особенно зацепившая. Все это произошло с каким-то другим парнем. Все это изменило его – не меня.

А мне девятнадцать лет, и я – маг воздуха. То, что я для себя сохранил – оно ведь и было самое главное: память о девушке с нежно-зеленой кожей, грациозной, словно ящерица, умной и доброй, умеющей любить, всегда видящей в других только лучшее.

Не буду загадывать. Однажды Вектре предложат стажировку на Авалоне… но ведь этого еще не произошло. Она в Москве, а туда нетрудно добраться самолетом или поездом. Пришло время принять старое предложение опричника Андрюхи – свобода и документы на новую фамилию. Как раз успею воспользоваться строгановскими ресурсами в последний раз, чтобы выторговать сокращение условного срока для Вектры. Все прочее пусть остается настоящему Егору Строганову мира Тверди.

Интересно, как Москва здесь отличается от той, которую я помню по Земле? Скоро я увижу ее своими глазами!

Я выхожу из полумрака на свет. Впереди – новая жизнь.

И я совершенно точно знаю, с чего я ее начну.

Эпилог
После всех эпилогов. Вектра

Меня будят гортанные голоса дворников-гоблинов в оранжевых жилетах. Как обычно, они возятся у мусорных баков, и их перебранка влетает в приоткрытую форточку. До будильника еще двадцать минут. Что ж, все к лучшему – успею без суеты собраться на работу.

Босиком по линолеуму – в ванную. Ура, вода есть! И даже горячая, хотя, как обычно, ржавая и отдающая хлоркой.

Набрасываю халат, иду на кухню. Из форточки тянет луком – соседи-кхазады основательно подходит к приготовлению еды на день. Включаю старенькую капсульную кофеварку. Она фурычит исправно, если наливать воду не из-под крана, а из водомата возле подъезда. На полочке над кофеваркой стоят две керамические чашки, коричневые с зеленым узором. Я купила их месяц назад на блошином рынке. Подумала тогда, что Егору они бы понравились. Глупо, правда. Но я до сих пор все время о нем думаю.

Наливаю кофе, развожу молоком из бидона. Молоко сюда привозят по средам фермеры, заказываем сразу на весь подъезд.

Пока пью кофе, включаю планшет. Тоже купила по случаю, недорого. Он земский: толстый корпус, матовый экран, едва тянет «Пульс» и почту. Сообщений из офиса пока нет, только письмо от управляющей компании: с девяти до шести отключают горячую воду. Ну, не страшно, я все равно буду на работе. В опричнине вообще не знают, что такое плановое отключение воды.

Наскоро подвожу глаза. Не сразу привыкла, но в опричнине на женщину без макияжа смотрят с недоумением, как будто на ней не хватает какой-то важной детали одежды. Забавно, в колонии пользоваться декоративной косметикой запрещалось, и поэтому все девчонки красились каждый день, как не в себя. А здесь, где это обязательно, все делают это с неохотой. Хорошо хоть дресс-код в IT-компании свободный. Надеваю джинсы-клеш и просторное светло-серое худи с большими карманами.

Спускаюсь по бетонной лестнице с облицованными зеленым пластиком перилами, местами подпаленными зажигалкой. На втором этаже свежая надпись маркером: «Сонька шлюха». Не знаю, кто такая Сонька, но вечером обязательно ототру.

Возле подъезда баба Груша с кряхтением втаскивает по ступенькам клетчатую сумку на колесиках.

– Баб Груша, давайте помогу.

Не слушая слабые протесты, забираю у старушки сумку и поднимаю на третий этаж.

– Вечно ты всем помогаешь, Веточка, – говорит она. Мое имя для земщины сложновато, но я не возражаю, когда его коверкают. – Смотри, на службу опоздаешь.

– Не волнуйтесь, не опоздаю, баб Груша, монорельсы часто ходят.

Спускаюсь во второй раз. Улица Скопина-Шуйского еще спит, только у входа в магазин «Алтын» уже толкаются двое снага в рабочих робах – покупают бырло. Перехожу дорогу и ныряю в арку, которая ведет к станции монорельса. Здесь, на границе земщины и опричнины, начинается другая жизнь.

Платформа подсвечена голубым неоном, на стенах – голограммы с курсом акций «Яблочкова» и «Григоровича». Охранник-киборг на входе мельком глядит на мой пропуск, сканер щелкает, и я прохожу к турникетам. Монорельс прибывает через минуту: вагоны с кожаными креслами, в каждом – климат-контроль, тихая музыка, даже автомат с кофе есть. Сажусь у окна, достаю наушники и включаю подкаст о новых алгоритмах сжатия данных – благо Сеть здесь уже опричная, файлы закачиваются в мановение ока.

За окном мелькают крыши: сначала старые четырехэтажки Зверинца, потом частный сектор, потом – вдруг – ровные ряды стеклянных башен, пронзающих утреннее небо. Опричнина. Над головой, на уровне двадцатого этажа, бесшумно проплывает конвертоплан с гербом Воронцовых.

Офис «Аванпост-Тех» занимает три этажа в одной из башен на Кудринской. Стекло и металл, без единой вывески, цветастая реклама – удел земщины. Я поднимаюсь на лифте с биометрическим сканером и оказываюсь в открытом рабочем пространстве. Здесь светло и тепло, у каждого стола – эргономичное кресло и три монитора, а у меня, как у ведущего системного аналитика, еще и голографический проектор.

Коллеги входят по одному. Мой непосредственный начальник, Ингвар Стурланович, гном с седой бородой, щеголяет стильным авалонским пиджаком, в руках – неизменная термокружка. Кивает мне, бросает: «Доброе утро, данные с сенсоров подгружены, алгоритмизируй выбросы» – и скрывается в своем кабинете. Рядом с воплем «Приве-е-етики» усаживается моя подруга Алиса, девушка с имплантом в виске – она работает в связке с нейросетью напрямую. Я бы тоже хотела такой, но я же маг – здесь чаще говорят «оператор эфира» – и мне нельзя вставлять импланты.

Работа в «Аванпост-Тех» – наполовину IT, наполовину магия. Компания занимается системами прогнозирования для хтонических станций: считает, куда пойдет волна, где откроется разлом, как распределить силы опричников. Иногда я смотрю на эфирные диаграммы и не верю, что эти красивые синусоиды и сферы могут нести разумным жизнь или смерть.

Рабочий день начинается замечательно – Виктор из тестирования присылает результаты первого прогона моей подсистемы. Вообще-то по таск-трекеру у него было на эту задачу еще два дня, но он справился раньше. Это значит, я без проблем уложусь в свой график и запросто выделю время на дополнительные задачи. Отправляю в корпоративный «Пульс» сообщение:

«Витя, спасибо тебе огромное!» – и добавляю эмодзи с сияющими глазами.

«Да не за что, я всегда рад помочь», – отвечает он.

Собираюсь уже закрыть диалог, но вижу маркер, что тестировщик еще что-то печатает. Проще дождаться, чтобы потом не отвлекаться.

Сообщение приходит через минуту:

«Я тут подумал… На Пожарского открылась новая кофейня, бренд „Орда“. Если не врут, там варят настоящий орочий кофе. Как насчет ты выпить по чашечке после работы? Сегодня или завтра?»

Печатаю:

«Виктор, спасибо еще раз за то, что так оперативно закрыл мою задачку. Однако, к сожалению, я очень занята сегодня и завтра».

«А на следующей неделе?»

«И на следующей неделе. И… в целом занята. Не принимай, пожалуйста, на свой счет».

К сожалению, рано или поздно что-то подобное происходит почти со всеми неженатыми парнями-коллегами. Кажется, я не даю повода, но жизнь пытается взять свое.

Неугомонный Виктор продолжает печатать:

«Послушай, если это из-за твоего прошлого, то я в курсе, и меня ничего не смущает. Ты молодец, что справилась и идешь дальше. Если хочешь, поговорим об этом, если не хочешь – не будем вообще трогать эту тему. Будем говорить, о чем захочешь».

Многие коллеги знают, что я совершила преступление, отбывала срок в колонии и до сих пор освобождена условно. Я ожидала отторжения, думала, мною будут брезговать. Но, как ни странно, многих – особенно молодых мужчин – эти обстоятельства не отталкивают. Даже наоборот.

Если бы он предложил выпить кофе в офисе – это было бы другое. Но пойти в кофейню вдвоем после работы… В общем, у меня уже есть проверенные шаблоны ответов на такие случаи. Можно просто скопировать то, что я писала на прошлой неделе аналитику Андрею. Но кажется вежливее набрать текст с нуля:

«Виктор, спасибо тебе за теплые слова поддержки. Однако во встречах во внерабочее время я по-прежнему не заинтересована».

Да, наверное, теперь мои задачки на тестировании будут идти строго в общей очереди и поступать перед самым дедлайном. Что ж, как говорили в Васюганье: все имеет свою цену. Работает это, на самом-то деле, везде.

Казалось бы, разговор закончен, но Виктор продолжает печатать:

«Я знаю, что ты там с кем-то встречалась. Но ведь столько времени уже прошло. Подумай, может, следует оставить прошлое в прошлом и жить настоящим».

Здесь уже можно перестать быть вежливой и подпустить немного яда, как делала в таких случаях Гланька:

«Я полагаю, мне следует самой решать, что мне следует делать, а чего не следует. Всего тебе доброго, Виктор. Пожалуйста, пиши, если будут новости по тестированию».

Решительно закрываю диалог. Дальше просто не буду реагировать на сообщения не по работе. Виктор написал уже достаточно, чтобы я могла пожаловаться на него в отдел кадров. Я, конечно, не буду этого делать – еще в колонии усвоила, что ябедничать нехорошо. Но здорово, что такая возможность сама по себе есть. Это многих держит в рамках.

Снова погружаюсь в работу. Через несколько часов Алиса стучит мне по плечу:

– Эй, арестатнтка! Баланда подана, госпожа хорошая. Идем жрать пожалуйста.

Где она этого нахваталась? Однако, действительно, пора обедать.

Столовая здесь знатная: каждый день три вида супов, салат-бар, горячее на выбор, десерты. Все – по госдотациям, так что цены необременительные. Я взяла тыквенный суп, гречку с котлетой, сметанный пирог и чай. Да, хоть я и наполовину человек, аппетит у меня орочий!

Вечно худеющая Алиса выбирает рыбу без гарнира и комбучу и немедленно приступает к расспросам:

– Ну как, есть новости от Аглаи?

Алиса как-то застала мой разговор с подругой по «Пульсу», я их представила друг другу, и с тех пор Алиса стала большой фанаткой Гланьки. Все время спрашивает, как у нее дела. Когда мы узнали о последнем Инциденте, я час ревела в корпоративном туалете, Алиска меня успокаивала – хотя нам сразу сообщили, что никто из воспитанников не пострадал.

– У Глани все хорошо, – отвечаю. – По итогам Инцидента ей быстро оформили досрочное освобождение. Собирается перебраться в Тару, но продолжать преподавать и учиться в колонии.

– В Тару? – Алиса делает большие глаза. – Неужто к Строганову? Тому самому?

– В дом Строгановых. Первое время время Гланя с парнем своим там будет жить. С Серегой, помнишь, я тебе про него рассказывала…

Алиса морщится. Про Серегу ей неинтересно. Она не может понять, как яркая блистательная Аглая сошлась с таким обычным парнем, мечтающим о карьере счетовода. А я-то помню, как год назад Гланька кричала, вся вспыхивая, что никогда не позволит этому отморозку прикоснуться к себе, никогда, слышите⁈ И сколько ярости в ней было, уже тогда можно было догадаться, что со временем эти лед и пламя сольются воедино.

– Аглая ужас до чего крутая, – тянет Алиса мечтательно. – Знаешь, передай ей, я очень ее понимаю. Сама все детство хотела свой дом сжечь, когда отец приползал на бровях и на маму руку поднимал. Жалею, что не сожгла.

Алиса тоже из земщины. Ей непросто было попасть на эту работу.

– Аглая жалеет о том, что сделала это, – тихо говорю я. – Что сожгла свой дом. Какие бы причины ни были у нее тогда, теперь она жалеет.

– Да ладно тебе, – Алиса машет рукой. – Скажи лучше, правда, что к тебе Витька из тестирования клеился?

Вот как, об этом уже все знают? Он же только сегодня написал. Воистину, сплетни по офису распространяются быстрее, чем звуковые или эфирные волны.

Пожимаю плечами:

– Не так чтобы прям клеился. Просто кофе выпить предлагал.

– И-и-и?

– Я занята. Работы слишком много.

– Мне-то не рассказывай, – усмехается Алиса. – Я знаю, как ты быстро задачки закрываешь. Могла бы три часа в день работать и успевать больше, чем те, кто в офисе чуть не ночует. Витька тебе совсем не нравится?

– Не в этом дело. Он хороший парень, но…

– Но ты все еще залипаешь на этом своем Строганове? – жадно интересуется Алиса. – Слушай, Вектра, а это не перебор? Уже сколько прошло? Больше полугода. Он хотя бы звонит тебе?

– Лично мне нет, воспитанникам телефоны не положены. Но я вижу его, когда звоню в колонию… иногда.

– Ну вот. Вектра, он тебя уже и не помнит. У него, небось, другая давно, какая-нибудь высокородная магичка или эльфийка с оттакенными сисяндрами. И вообще, он же аристократ. А мы – простые земские девки, пару раз потрахаться – и забыть на другой день. Почему ты все еще о нем думаешь? – Алиса повышает голос. – Вектра, а ведь ты умничка с офигенскими перспективами. Профильный маг, лучший аналитик отдела. И красавица редкостная, экзотическая пташка. Когда ты по коридору идешь, все мужики шеи выворачивают. А ты хоронишь себя заживо. Этот твой Строганов просто использовал тебя и слил, понимаешь?

Я откладываю еду – аппетит вдруг пропал, как не было. Говорю очень серьезно:

– Алиса, ты мне дорога, ты здорово меня поддерживала, помогала освоиться. Ты классная девушка, отличный специалист, надежный друг. Но если ты хочешь, чтобы мы продолжали общаться, никогда больше не говори о Егоре в таком тоне. Поняла меня? Никогда.

Алиса смотрит на меня, открывает рот, но я не даю ей продолжить:

– Он вытащил меня из тюрьмы, а сам остался там, потому что не мог бросить ребят. Не мог оставить их в этом месте без помощи. Егор – по-настоящему благородный человек. Не только по рождению. Понимаешь? Он спас меня… все равно что вытащил из проруби, а потом нырнул за другими тонущими. Я что, принцесса – обижаться, что он со мной не остался? Что я чувствую – это мое дело. Быть может, моя проблема. Но о Егоре никогда не смей говорить плохо. Слышишь меня?

Алиса молчит. В столовой шумно, но между нами повисает тишина. Потом она кивает:

– Поняла. Прости.

– Все, проехали, – я выдыхаю. – Пора в офис. Перерыв заканчивается.

* * *

Уже перед концом рабочего дня приходит экстренный вызов в надзорную экспедицию, к моему куратору, Гертруде Францевне. Рабочие задачи мигом вылетают из головы. Пальцы начинают дрожать.

Плановый визит к инспектору у меня на следующей неделе. Странный вызов. Что это значит? Что-то случилось? Я же ничего не нарушала! На той неделе мы с друзьями выбрались за город, в Коломну, но я заявляла через систему эту поездку, Гертруда Францевна ее одобрила. Она сама говорила, что мне нужно расширять кругозор!

Закрадывается нехорошая мысль: быть может, кто-то подал рапорт. Витька или Андрей, который приглашал меня в бар на прошлой неделе. Или мало ли кто. Они могли обидеться и сообщить, будто я нарушила режим условно-досрочного освобождения. Пыталась, например, продать им что-то запрещенное, или приглашала в какое-нибудь сомнительное место.

Коротко трясу головой. Нет, такого не могло быть. Витя, и Андрей, и другие – они нормальные ребята. Естественно, что они пытаются ухаживать за одинокой девушкой. Вернее, за девушкой, которую они искренне считают одинокой. Не стали бы они ложные доносы писать!

До конца рабочего дня ни на чем толком не получается сосредоточиться. Начинаю собираться, и едва пищит таймер – уже бегу к выходу. В висках стучит, пальцы дрожат. Никогда раньше меня не вызывали к инспектору вне графика. Неужели я где-то облажалась и… мне придется вернуться в тюрьму?

А ведь Егору столько стоило добиться для меня условного освобождения! Неужели я не оправдала его доверие? И получается, все, что он сделал для меня, окажется напрасным.

Две остановки монорельса, переход по стеклянной галерее – и вот оно, здание Надзорной экспедиции. Автоматика у входа странно долго проверяет мой пропуск, будто что-то в системе сбилось. Наконец на турникете загорается зеленый огонек.

– 243-й кабинет, – сообщает механический голос искина.

Конечно, я знаю этот кабинет. Каждые две недели бываю здесь.

Гертруда Францевна, основательная кхазадская дама, поднимает на меня глаза, когда я захожу. От сердца чуть отлегает: она не выглядит сердитой или расстроенной.

– Селиванова, – говорит она. – Ну, проходи, садись. Как жизнь молодая свободная?

– Да нормально все, Гертруда Францевна, – отвечаю я. – Скажите, почему срочный вызов? Что-то случилось?

– Случилось, – она смотрит на меня поверх очков. – Срочное. Сегодня днем пришло по тебе особое распоряжение, Селиванова. Прямо из центрального управления. Представляешь, какая ты важная птица? Да не бледней ты. Новости хорошие. Полное освобождение тебе вышло. С аннулированием испытательного срока.

– Как с аннулированием? – переспрашиваю я, не веря своим ушам. – Мне ведь еще восемь месяцев оставаться под надзором, а там повторное рассмотрение и определение дальнейшей меры пресечения…

– Да, так и было. Еще три часа назад. Но, – Гертруда Францевна разводит руками, – счастлив твой бог. Кто-то замолвил за тебя словечко, Селиванова. Бумаги оформлены со сверхъестественной скоростью, данные уже поступили в систему. И ты сейчас свободный разумный, полноправный гражданин Государства Российского. Судимость, конечно, навсегда в личном деле, но теперь она полностью погашена. Государство Российское более к тебе претензий не имеет.

– То есть… я теперь могу ехать куда захочу? Не отмечаясь в системе?

– Можешь. И жить можешь где захочешь. Даже уволиться с работы можешь хоть завтра. – Кхазадка хмыкает. – Ни в чем себе не отказывай, гуляй, Вася. Но смотри: если снова впутаешься в какой-то криминал, судимость будет уже повторная. Да и ты теперь совершеннолетняя, так что наказание жди с особой строгостью. Никакого больше снисхождения. Понимаешь?

– Да, я понимаю, Гертруда Францевна. Спасибо вам за наставление и за заботу. Я, честное слово, все поняла.

– Да знаю я, – кхазадка кивает. – После колонии сорок процентов освободившихся возвращаются на кривую дорожку, но с тобой с самого начала ясно было – ты не из этих. Набедокурила по малолетству, но по складу характера ты не преступница. Так что желаю тебе всяческих успехов в новой свободной жизни.

– Спасибо, Гертруда Францевна. Огромное спасибо за все!

– Ну все, чего расселась? Свободная гражданка Селиванова, у тебя что, дел поинтереснее нет, чем казенное кресло давить? В твои-то годы!

– Да, конечно, я пойду. Сейчас. Только… вы в прошлый раз говорили, что ноутбук сломался у вашего супруга. Я еще просила его принести, чтобы я посмотрела, в чем дело.

– Я положила его с утра в сумку. Не знала тогда, что тебе уже свобода вышла, думала, удастся проэксплуатировать труд заключенной на благо своего семейства, но теперь-то что… – она смотрит на меня с сомнением. – Будешь возиться со старой рухлядью?

– Давайте, я посмотрю. Много времени не займет.

Гертруда Францевна достает из сумки старенький потертый ноутбук. Я включаю его, быстро провожу диагностику. Да, это известная проблема с «битым» обновлением Doors, а точка восстановления отключена. Включаю ее, восстанавливаю валидную версию системы и возвращаю машину.

– Вот, пожалуйста. Будет еще работать лет пять.

– Добрая ты девочка, Вектра, – Гертруда Францевна качает головой. – Вот ведь… Ты уже свободна. У тебя больше нет причин передо мной выслуживаться. А ты…

– Я знаю. Но я ведь и раньше…. не чтобы выслужиться. Вы так много для меня сделали. Я вам очень благодарна.

– Ну надо же, – тянет кхазадка. – Разумные редко бывают благодарны своим тюремщикам.

– Какая же вы тюремщица? – улыбаюсь я. – Вы так здорово помогли мне сориентироваться в новой жизни, когда я только прибыла из колонии. Вообще ничего не понимала: как транспортом пользоваться, как за квартиру платить, что значат эти странные циферки на банковской карте. Куда можно ходить, куда нельзя, а куда можно, но не стоит. Вы же мне все про эту жизнь рассказали, Гертруда Францевна. Если бы не вы, я бы не знаю…

– Как ты только осталась такой светлой после всего, что с тобой случилось? – Кхазадка тяжело вздыхает. – Сперва я думала, ты прикидываешься, бдительность мою усыпляешь. Но потом скумекала, что ты правда такая и есть. Как тебе удалось сохранить столько доверия к другим после тюрьмы?

– Потому что мне всегда встречались те, кому стоило доверять, – улыбаюсь я. – И в тюрьме, и после нее всегда были те, кто на многое шел ради меня, хотя я этого и не заслуживала.

– Ладно, ладно, – отмахивается мой инспектор… мой бывший инспектор. – Иди уже. Надеюсь, Селиванова, что никогда тебя больше не увижу в этих стенах.

– Спасибо вам за все, Гертруда Францевна.

Я выхожу из кабинета. Выхожу из здания Надзорной экспедиции. Выхожу на улицу.

Теперь я свободна, полностью. Наверное, я должна испытывать облегчение, радость, счастье. Но почему-то эти чувства не приходят. Я ведь так ждала окончания условного срока, мне казалось, что в этот миг передо мной распахнется какая-то новая, удивительная, полная сияющих возможностей жизнь. И вот вроде бы она наступила. Теперь я могу уволиться с работы – но мне нравится эта работа. Могу уехать, жить где захочу – но я так долго обставляла свою крохотную квартиру на четвертом этаже панельного дома. Красила облупившиеся стены в ванной, подбирала половички, чтобы прикрыть протертые участки линолеума, клеила новые светлые обои, выбирала шторы.

Все это время я вопреки всему ждала того, про кого точно знаю: он никогда ко мне не приедет. Словно кто-то поставил мне задачу «ты просто живи им», и я должна была любой ценой с ней справиться. И вот теперь, с этим освобождением, разорвана последняя нить, которая нас связывала. Наш общий срок, наша общая тюрьма окончательно потеряла над нами власть.

Да, наверняка это Егор устроил мне освобождение, как только смог. Просто потому, что он всегда делает все для тех, кто оказался с ним в одной лодке. Я чувствую себя ужасно трусливой и неблагодарной, но совершенно не могу радоваться этой внезапно обрушившейся на меня свободе.

Возвращаться в офис уже нет смысла. Еду домой. Сверкающие небоскребы за окном монорельса сменяются частным сектором, а он, в свою очередь, панельными четырехэтажками – до боли родной земщиной. Вот ярко раскрашенные детские площадки. Вот снага в желтых жилетах курят на обочине. Вот старички играют в домино.

Да, надо в магазин зайти, дома шаром покати. Оказывается, свободной гражданке жрать охота ничуть не меньше, чем заключенной. Захожу в «Алтын», беру хлеб, кефир, яйца. Продавщица, полная дама с блондинистыми кудряшками, упаковывает все в пакет и предлагает: «Помидоры спелые завезли, хотите?» Покупаю и помидоры.

Иду домой, привычно обходя выбоины в растрескавшемся асфальте.

Пора оставить эти глупости и жить серьезной, взрослой жизнью. Быть может, однажды все-таки сходить с кем-нибудь выпить кофе. Не с Алисой, не с подружками, а на настоящее свидание. Хотя бы для тренировки, чтобы понемногу привыкнуть. Потому что… не могу же я всерьез надеяться, что однажды Егор Строганов будет ждать меня возле подъезда – между вечно закрытым ларьком, выкрашенными в бодрые цвета покрышками, в которых кто-то пытается разводить клумбы, и лавочкой, где сидят баба Груша с подругами, придирчиво разглядывая и в деталях обсуждая всех, кто проходит мимо. Неужели я правда жду, что Егор однажды просто заявится сюда? Будет сидеть на бордюре, как вот тот плечистый парень в голубых джинсах и черной толстовке?