Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Остановился на долю секунды, осмысливая то, что произвёл мой перегруженный сенсорный аппарат. Кровяная тональность. Индивидуальная частота витального резонанса каждого организма. На тридцатом пациенте из семидесяти с лишним, проведя витальное зрение суммарно около двух с половиной минут за всё время сортировки, мои каналы начали различать то, что при нормальной нагрузке оставалось за порогом восприятия.

Шаг к полноценной кровяной диагностике, которой, насколько я понимал, не владел ни один алхимик в этом мире. Шаг, сделанный не в тишине медитации, а в грязи полевого триажа, потому что экстремальная нагрузка расширяла каналы быстрее, чем любая тренировка.

Я не остановился, чтобы осмыслить. Сорок человек ещё ждали.

…

К полудню сортировка была закончена.

Я сидел на земле у баррикады, прислонившись спиной к бревну, и смотрел, как Горт выводит итоговые цифры на новом черепке, дважды пересчитывая, шевеля губами. Руки у меня тряслись мелкой дрожью, которую не мог остановить, и правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев.

Горт протянул мне черепок. Я прочитал.

Зелёная зона – двадцать три человека. Здоровые и ранняя инкубация. Ивовая кора, кипячёная вода, наблюдение. Среди них – кузнец с обожжённым лицом (здоров, невероятно крепок, потенциальный помощник), семеро детей от трёх до двенадцати лет, две пожилые женщины, четверо подростков. Эти проживут, если не заразятся повторно.

Жёлтая зона – шестнадцать человек. Средняя фаза, тромбы в периферии, лёгкие чистые. Гирудин плюс грибной бульон. Окно: от двух до четырёх суток, у каждого своё. Среди них – беременная, которой нужен отдельный протокол с мизерной дозой, и двое детей, восьми и одиннадцати лет.

Красная зона – девять человек. Терминальные. Тромбы в лёгких, геморрагическая фаза или на её пороге. Ивовая кора для обезболивания, тёплая вода, чистые тряпки для компрессов. Паллиатив. Среди них грузная женщина, которая кивнула и отвернулась, старик с желтушной кожей, и девочка с чёрными руками.

Оставшиеся – двадцать один человек из числа тех, кто пришёл раньше (Дагон, Сэйла, Митт, Ормен с Нэллой, Кеттиль, Ив, Лайна, Гален, Тара, Иг, Хальв и ещё шестеро из Каменной Лощины). Их статус я знал, обновлять не требовалось.

Итого в карантинном лагере за южной стеной около семидесяти человек. В самой деревне: сорок семь.

Я отдал черепок обратно Горту.

– Перепиши начисто и отнеси копию Аскеру. Скажи: «зелёным» кору и воду, «жёлтым» необходимое лекарство будет к вечеру, «красным» только кору и покой.

– А ежели Аскер спросит, хватит ли лекарства на всех «жёлтых»?

Я посмотрел на мальчишку. Он стоял передо мной, прижимая черепок к груди, и его глаза, круглые, карие, с веснушками вокруг, были глазами человека, который задал вопрос, ответ на который уже знал.

– Скажи, что хватит, – ответил, потому что к вечеру Горт закончит доить двадцать шесть пиявок, грибница дозреет, и я сварю третью порцию серебряного экстракта, и арифметика сойдётся впритык, с зазором в одну-две дозы, если никто больше не придёт.

Горт кивнул и убежал. Я слышал, как его босые ноги простучали по утоптанной земле, потом по доскам крыльца, потом стихли.

Мужчина с обожжённым лицом стоял у баррикады. Он не ушёл к навесам, не лёг, не сел. Стоял и ждал, скрестив руки на груди, и его глаза смотрели на меня с тем выражением, которое я видел у людей, привыкших командовать.

– Как зовут? – спросил у него.

– Бран. – Он помолчал. – Бран Молот. Кузнец из Мшистой Развилки. Был кузнец. Развилка кончилась.

– Ты здоров, Бран. Полностью.

– Знаю, – сказал он без удивления. – Я не болею – никогда не болел. Отец не болел, дед не болел. Кузнечная кровь, говорили у нас.

– Мне нужны руки, – сказал я. – Сильные руки и голова, которая не паникует. Навесы для семидесяти человек. Костры. Нужники, ямы, далеко от воды. Дренаж, если пойдёт дождь. Ты работал с деревом?

– Я работал с железом, камнем и деревом. И с людьми, которые не хотят работать. – Его изуродованное лицо дёрнулось в подобии улыбки. – Что делать, знаю. Скажи только, где, как далеко от стены и кого не трогать.

Я объяснил. Четыре минуты без лишних слов: периметр, зоны, расстояния, поток воды, направление ветра, который должен уносить запах от деревни, а не к ней. Бран слушал, кивал, не переспрашивал. Когда я закончил, он развернулся и зашагал к толпе у навесов, и я услышал его голос – низкий, ровный, командный: «Кто стоит, быстро ко мне! Нужны жерди, шкуры и лопаты! Кто не может копать, режет ветки!»

Толпа зашевелилась. Люди поднимались с земли, брали инструменты, которые Кирена передавала через щель в стене. Бран распределял, указывал, ставил задачи, и в его движениях была та же целесообразность, которую я видел у Лайны: ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего слова.

Я вернулся в дом. Горшок с экстрактом стоял на углях, источая густой запах мяты и горячего железа. Грибница в нише зеленела, готовая к сбору. На нижней полке двадцать шесть пиявок в горшке с водой ждали Горта.

Я сел за стол, достал чистый черепок и палочку.

Наверху черепка написал: «Протокол триажа, день 1». Ниже три столбца: зелёный, жёлтый, красный. В каждом столбце имена, если знал, или описания, если не знал. Рядом с каждым именем тон крови: «низкий, ровный», «высокий, рваный», «двойной».

Последнюю пометку я поставил напротив безымянного старика из тех, кто пришёл раньше: «Тон двойной. Раздвоенный. Наблюдать».

Палочка замерла над глиной. Я смотрел на это слово и пытался понять, что оно значило. У всех остальных пациентов тон был единым, пусть здоровым или больным, ровным или рваным, но одним. У этого старика в крови звучали два голоса, и второй голос не принадлежал человеку.

Я убрал черепок в нишу и пошёл проверять грибницу.

…

К ночи лагерь выглядел иначе.

Бран работал десять часов подряд, и за эти десять часов сделал больше, чем Дрен с Киреной сделали бы за три дня. Четыре навеса, поставленные буквой «П» вокруг центрального костра, с шкурами на жердях и лапником на полу. Два нужника, глубокие ямы, вырытые в тридцати шагах от лагеря, с ветрозащитными стенками из переплетённых веток. Дренажная канавка, прорезавшая склон наискосок и отводящая дождевую воду от лежанок к оврагу. Даже подобие умывальника.

Дагон и Лайна работали как слаженная пара, притёршаяся за пять суток совместного дежурства в карантине. Он раздавал лекарства по графику, каждые четыре часа обходил «жёлтую» зону со склянками гирудина, отсчитывая капли, проверяя пульс, записывая на обрывке коры время и дозу. Она меняла компрессы «красным», поила их ивовым отваром, укрывала тех, кто дрожал от озноба, и молча сидела рядом с теми, кто уже не дрожал.

Горт доил пиявок весь день. Справился, хотя руки дрожали так, что первые две склянки он едва не перевернул, и одна пиявка присосалась к мембране с такой силой, что он дёрнул палочку и расплескал каплю секрета на стол. Я видел, как он замер над этой каплей, растёкшейся по дереву, и его лицо стало таким, каким бывает лицо хирурга, уронившего инструмент в открытую рану: ужас, стыд и немедленное действие. Он промокнул каплю тряпкой, отжал в склянку и продолжил работать, не сказав ни слова. К вечеру на полке стояли шестнадцать склянок с прозрачной жидкостью, пронумерованные корявыми цифрами от одного до шестнадцати. Три пиявки сдохли в процессе.

Я передал через стену все шестнадцать склянок, три порции грибного бульона и ведро ивовой коры. Дагон принимал молча, пересчитывая, и на его лице стояло выражение человека, который получил патроны в разгар боя.

Ночь опустилась быстро, как опускается всегда в Подлеске.

Я сидел у стены, прижавшись спиной к брёвнам частокола. Земля под ладонями была тёплой от дневного тепла, и контур замкнулся на втором вдохе.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился ровно, без рывков. Поток двинулся по знакомому маршруту.

Отпустил контакт с землёй и считал секунды.

Контур держал. Энергия циркулировала по каналам на инерции водоворота, и каналы пропускали поток свободнее, чем вчера, как пропускает воду размытое русло.

Я сидел с закрытыми глазами и слушал свой пульс, когда из-за стены раздался крик – не испуганный, а озадаченный, как бывает озадачен голос человека, увидевшего то, чего быть не может.

– Лекарь! – голос Дагона, приглушённый расстоянием и толщиной брёвен, но отчётливый. – Лекарь, иди сюда!

Я вскочил. Колени хрустнули, правое предплечье отозвалось ноющей болью, но я уже бежал к щели в стене, к тому месту, где два бревна частокола не сходились вплотную и между ними оставался зазор в ладонь, через который я передавал лекарства и осматривал пациентов.

Прижался глазом к щели. Ночной лагерь освещался тремя кострами, и в их рыжем мерцающем свете я увидел «красную» зону, дальний угол навеса, где лежали девять терминальных.

Восемь лежали. Девятый сидел.

Тот самый безымянный старик из числа первых беженцев – худой, высохший, с ввалившимися щеками и пергаментной кожей, который три дня назад еле дышал, а вчера перестал реагировать на голос и прикосновения. Я ожидал, что он умрёт к утру, как умер Борн, как умерла Хельга сегодня днём – тихо, на выдохе, без боли, потому что ивовая кора и истощение организма к тому моменту были сильнее, чем воля к жизни.

Вместо этого он сидел прямо, неподвижно, с ровной спиной, которой у него не было ещё шесть часов назад, когда Лайна проверяла его пульс и сказала Дагону: «Слабеет. До утра, думаю». Его руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы расслаблены, и вся его поза напоминала не человека, пришедшего в себя после тяжёлой болезни, а статую, которую кто-то усадил и забыл.

Дагон стоял в трёх шагах. Его правая рука вытянута вперёд, и я видел, что он собирался проверить пульс.

Лайна стояла чуть дальше, у столба навеса. В её руке был нож, и она держала его не так, как держат нож для нарезки хлеба, а так, как держат оружие – лезвием от себя, рукоятью у бедра, готовая ударить.

– Лайна, – позвал её через щель негромко, ровно, как зовут человека, стоящего на краю.

Она не повернулась, но я услышал, как она втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Я видела такое, – сказала она. Голос глухой, севший, не её обычный деловитый голос, а другой – как у человека, который вспомнил то, что хотел забыть. – В Корневом Изломе. Мой отец перестал дышать вечером, утром сидел так же прямо и с открытыми глазами.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно стены, через которое тянулся корешок, вросший в дерево и уходящий в грунт. Контур замкнулся на третьем вдохе, и я направил поток к глазам, активируя витальное зрение.

Мир вспыхнул знакомой палитрой: тёплые тона живого, холодные тона мёртвого, пульсация сосудов, свечение крови. Я сфокусировался на старике, и три секунды стандартного обзора хватило, чтобы картина сложилась, и чтобы мир перевернулся.

В кровеносном русле старика не было привычной картины ДВС-синдрома. Тромбы исчезли. Вместо них сосуды оплетали чёрные нити – тонкие, ветвящиеся, с боковыми отростками, растущие вдоль стенок вен и артерий изнутри, как плющ растёт вдоль стены, цепляясь усиками за каждую трещину. Они пульсировали собственным ритмом – медленным, глубоким, не совпадающим с сердцебиением старика, а живущим своей жизнью, как живёт своей жизнью паразит, поселившийся в чужом теле и перестроивший его под свои нужды.

Нити тянулись вверх. Там, внутри черепной коробки, они сплетались в клубок – плотный, пульсирующий, похожий на паучий кокон, из которого во все стороны расходились тончайшие отростки, проникающие в серое вещество мозга, как корни проникают в почву.

Это мицелий. Грибница. Живой организм, проросший в человеческое тело через кровеносную систему и добравшийся до мозга.

Я разорвал контакт. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль, но не обратил на неё внимания, потому что то, что увидел, важнее боли, важнее усталости, важнее всего, что видел за последние недели в этом мире.

– Дагон, – сказал я. – Не подходи к нему. Отойди медленно и не делай резких движений.

Дагон замер. Его рука, вытянутая для проверки пульса, повисла в воздухе в полуметре от шеи старика. Он посмотрел на меня через щель, и в его глазах стоял вопрос.

Старик повернул голову.

Движение было плавным, механическим, без рывков и пауз. Его лицо было спокойным, расслабленным, и когда его взгляд нашёл щель в стене, за которой стоял я, мне показалось, что температура воздуха упала на несколько градусов.

Зрачки старика залиты чернотой. В этой черноте не было белков, не было зрачка в обычном понимании, не было ничего человеческого, только гладкая блестящая поверхность, в которой отражался свет костра двумя оранжевыми точками, как отражаются огни в линзах фотоаппарата.

И он улыбался улыбкой, которая натянула кожу на скулах и обнажила зубы, но не добралась до глаз, потому что за чёрными глазами не было никого, кто умел бы улыбаться.

Дагон протянул руку, чтобы проверить пульс – рефлекс фельдшера, вбитый пятью сутками карантинной рутины сильнее, чем страх.

Старик схватил его запястье.

Движение было мгновенным. Его пальцы, которые ещё шесть часов назад не могли удержать кружку с водой, сомкнулись на запястье Дагона с силой, от которой парень вскрикнул и рванулся назад, но не смог вырваться. Худая, высохшая рука старика держала его как тиски.

– Отпусти его! – крикнул через стену. Голос сорвался, и я ударил ладонью по бревну частокола.

Старик повернул голову к Дагону медленно, с той же совиной плавностью, и чёрные глаза нашли его лицо. Мужчина дёргался, упирался свободной рукой в грудь старика, пытаясь оттолкнуть, но старик не двигался.

Потом он открыл рот.

Звук, который вырвался из его горла, не был словом – это вибрация, низкая, утробная, заполнившая пространство под навесом так, как заполняет комнату звук органной трубы, когда нажимают на самый нижний регистр. Она шла не из голосовых связок, а откуда-то глубже, из грудной клетки, из живота, из самой крови, и я почувствовал её через стену.

Это тот самый звук.

Тот самый «крик» больной Жилы, который я чувствовал через корни деревьев у скрюченного бука, через корневую сеть в лесу, через каждый контакт с заражённой землёй. Вязкий, тяжёлый, болезненный гул воспалённой подземной реки, отравленной Мором. Только теперь он исходил не из-под земли, а из человеческого горла, и это меняло всё, потому что означало одно: Жила проросла в человека.

Лайна шагнула вперёд. Нож в её руке описал короткую дугу, и я увидел, как лезвие скользнуло по предплечью старика, рассекая кожу от локтя до запястья. Порез неглубокий, но достаточный.

Из раны потекла чёрная жидкость. Она сочилась из раны медленно, тягуче, как сочится смола из надреза на стволе, и в свете костра казалась не жидкостью, а живым существом, ползущим по коже.

Пальцы старика разжались. Дагон отлетел назад, споткнулся о лежанку и упал, прижимая запястье к груди. На его коже отпечатались пять вмятин.

Старик перевёл взгляд на Лайну. Чёрные глаза нашли её лицо, и улыбка стала неестественно шире, как будто мышцы лица забыли, где останавливаться, и растягивали рот до тех пор, пока кожа на скулах не побелела от натяжения.

– Лайна, назад! – крикнул я.

Она уже отступала, не поворачиваясь спиной, нож перед собой.

– Я видела, – повторила она, и голос дрожал, но рука с ножом была твёрдой. – В Корневом Изломе. Мой отец так же сидел, так же смотрел. А потом встал и пошёл к двери, и мы побежали, потому что это был уже не он.

Вибрация стихла. Старик сидел неподвижно, чёрная жидкость сочилась из раны на предплечье, стекая на лежанку, впитываясь в шкуру. Его рот по-прежнему растянут в улыбке, а чёрные глаза смотрели на щель в стене, за которой стоял я, и в этом взгляде не было злобы, не было намерения, не было ничего, кроме пустоты.

Больная Жила искала новых хозяев и находила.

Я стоял у стены и смотрел через щель на существо, которое ещё вчера было стариком, а сегодня стало чем-то, чему у меня не было названия, и думал о том, что в «красной» зоне лежали ещё восемь человек, и среди них девочка с чёрными руками, и мальчик с синими ногтями, и ещё четверо, и каждый из них мог проснуться так же – с чёрными глазами и чужой улыбкой.

Послание от автора:

Ну что ребята, вот и 4 том. Честно признаться, вообще не хотел писать продолжение и в столе у меня лежит совершенно другой 3 том, с правильной и позитивной концовкой. Но как обычно бывает, все идет не так, как мы обычно планируем. Сюжет закрутился, у меня появился жуткий интерес к этой истории не взирая на то, что она провальная по всем параметрам(да-да, мы коммерческие авторы и каждая наша работа должна приносить на хлеб и соль, чего знахарь если и делает, то с большой натяжкой). Хочу поблагодарить тех, кто помогал позитивными комментариями и указывал на ошибки, это сильно замотивировало написать продолжение и показать мир, его обитателей и самого Александра. Сколько будет томов поверх третьего, не могу точно сказать, я просто пишу интересную для себя историю. Ещё раз спасибо и до встречи на страницах Знахаря!

Глава 2

Существо, которое ещё вчера было стариком, сидело неподвижно тридцать секунд.

Я считал, прижавшись глазом к щели в частоколе, и за эти тридцать секунд успел заметить то, что пропустил в первый момент: грудная клетка старика поднималась и опускалась не в ритме дыхания, а в ритме вибрации, которую он издавал. Рёбра расходились на выдохе шире, чем позволяла нормальная анатомия, как будто межрёберные мышцы стали чем-то эластичным, податливым, не сопротивляющимся давлению изнутри.

Потом он встал.

Движение началось с таза. Бёдра качнулись вперёд, корпус выпрямился, и ноги подогнулись, приняв вес, как подгибаются ноги у деревянной куклы, когда кукловод дёргает за центральную нить. Ни опоры на руки, ни привычного наклона вперёд, ни единого движения, которое совершает человек, когда встаёт с лежанки. Тело просто перешло из горизонтального положения в вертикальное, как шарнирная конструкция, защёлкнувшаяся в новом положении.

Он стоял, покачиваясь. Босые ноги вдавились в утоптанную землю. Чёрная жидкость из пореза на предплечье стекала по пальцам и капала в пыль, оставляя тёмные пятна, которые земля впитывала жадно, как впитывает сухая губка.

Потом он пошёл.

Он развернулся медленно, всем корпусом и двинулся на восток, к границе лагеря, к лесу. Шаги короткие, деревянные, с одинаковым интервалом, как шаги метронома. Колени не гнулись до конца, и со стороны это выглядело так, как будто человек идёт по невидимым рельсам, проложенным внутри его собственных костей.

– Его ведёт, – сказала Лайна. – В Изломе было так же. Отец встал и пошёл к двери. Не оглядывался, не отвечал – просто шёл.

– Куда?

– На восток. Все шли на восток.

Больная Жила лежала на востоке. Грибница в мозге старика работала как компас, разворачивая тело-носитель к источнику, из которого пришла зараза. Паразит возвращался домой, утаскивая за собой то, что осталось от хозяина.

– Бран! – крикнул я через стену. Голос сорвался, и мне пришлось откашляться. – Перехвати его! Не дай выйти из лагеря!

Кузнец стоял у дальнего костра, где спали зелёные. Он среагировал мгновенно, как реагирует человек, привыкший к тому, что раскалённый металл не ждёт, пока ты подумаешь. Три широких шага, и его массивное тело оказалось между стариком и краем навесов.

– Стой, дед, – сказал Бран негромко, расставив руки. – Некуда тебе идти.

Старик не остановился. Он шёл бездумно, подчиняясь единственной силе, которая ещё управляла этим телом.

Бран положил ему руку на грудь.

Я увидел, как кузнец упёрся в худую грудную клетку старика всей ладонью, привыкшей держать молот и гнуть раскалённое железо, и на мгновение мне показалось, что этого достаточно.

Старик схватил его за запястье тем же мгновенным движением, которым минуту назад поймал Дагона. Пальцы сомкнулись, Бран дёрнулся, и я увидел удивление на его обожжённом лице, потому что тело весом в четыре пуда, состоявшее из кожи, костей и чёрного мицелия, сдвинуло его с места, как ребёнок сдвигает деревянную лошадку по полу.

Бран упёрся ногами. Мышцы на его шее вздулись, руки напряглись, и на секунду он удержал старика, но только на секунду. Существо рвануло запястье вбок, и кузнец отлетел на два шага, споткнулся о жердь навеса и упал на колено.

– Тарек! – крикнул я.

Стоило мне сказать это, как свист стрелы прорезал воздух. Древко вошло в левое бедро старика на ладонь ниже тазобедренного сустава, пробив мышцу насквозь. Из раны хлынула не кровь, а та же чёрная жидкость – густая, тягучая, блеснувшая в свете костра маслянистым отливом. Существо не остановилось и не издало ни звука, потому что боль требует нервных окончаний, способных передать сигнал в мозг, а мозг этого тела уже не принадлежал человеку.

Но нога подвернулась. Стрела сработала как распорка, ограничив подвижность сустава, и старик завалился на бок, продолжая перебирать ногами, как перебирает лапками жук, перевёрнутый на спину.

– Не убивать! – крикнул я, и сам не узнал свой голос – резкий, командный, голос хирурга, который видит, что ассистент потянулся к скальпелю не в ту сторону. – Мне нужен живой образец!

Бран поднялся с колена. Двое мужчин из зелёной зоны, разбуженные криком, выскочили из-под навесов – одного я узнал, им был молодой, жилистый, с повязкой на голове. Втроём они навалились на старика, прижав его к земле. Бран сел на грудную клетку, и я слышал, как рёбра под его весом захрустели, но существо продолжало шевелиться, его руки скребли землю, пальцы впивались в грунт, пытаясь подтянуть тело на восток, сантиметр за сантиметром.

Лайна принесла жилы. Связали руки за спиной, потом ноги, потом примотали к жердям навеса, как привязывают к столбу. Старик лежал на спине, смотрел в чёрное небо чёрными глазами и вибрировал.

Я стоял у щели и слушал этот гул, пока за моей спиной не раздался крик.

Не из лагеря – из другой части карантина, оттуда, где красная зона, где лежали восемь терминальных.

Мужской голос, хриплый от ужаса:

– Нет! Не трогайте! Не трогайте её!

Я побежал вдоль стены. Правое колено стрельнуло болью, частокол мелькал серыми полосами в лунном свете, и через десять шагов я добрался до второй щели, шире первой, через которую днём передавал лекарства для красных.

Отец девочки с чёрными руками стоял у края лежанок. Он прижимал дочь к груди, обхватив её обеими руками, и пятился к границе лагеря, к лесу. Девочка висела в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинута, русые косички болтались, чёрные руки свисали вдоль тела.

Он слышал крики, слышал слово «обращение», которое Лайна произнесла вслух, когда объясняла Дагону, что видела в Корневом Изломе и слышал, как вязали старика. Он понял, что его дочери грозит то же самое.

Дагон стоял между ним и границей лагеря, вытянув руки ладонями вперёд.

– Послушай, – говорил Дагон. Его голос был спокойным, размеренным, голосом человека, который провёл шесть суток в карантине и научился разговаривать с теми, кто потерял способность слышать. – Послушай, ты никуда не дойдёшь. Лес ночью, с ребёнком на руках. Твари. Газ в низине. Лозы. Ты умрёшь через час, и она умрёт с тобой.

– Она моя дочь! – мужчина хрипел, прижимая девочку так крепко, что побелели костяшки пальцев. – Вы её свяжете, как того старика! Привяжете к столбу и будете смотреть!

– Никто её не вяжет, – это Лайна, зашедшая со стороны. Её нож убран, руки пусты. Она двигалась медленно, как двигаются рядом с краем обрыва. – Лекарь ищет способ помочь. Он спас мальчика Митта, когда все думали, что тот мёртв.

– Митт был живой! – мужчина захлебнулся криком, и слёзы хлынули по его щекам. – Мой ребёнок… посмотри на её руки! Посмотри!

Он протянул девочку вперёд, и свет костра упал на маленькие ладони. Чернота поднялась выше запястий, добравшись до середины предплечий. Кожа блестела – натянутая, глянцевая, как мокрая кора.

Девочка не реагировала. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, с паузами, которые становились длиннее с каждым циклом. Я видел это через щель, считая секунды между вдохами: четыре, потом пять, потом снова четыре. Центральная нервная система угасала.

– Послушай меня, – сказал я через стену, и мужчина замер, потому что голос из-за частокола обладал странной властью над людьми, стоящими по другую сторону.

Тишина. Костры потрескивали. Вибрация связанного старика гудела на самой границе слышимости.

– Я не могу пообещать, что спасу её, но могу пообещать, что попробую. У меня есть лекарства, которых нет больше нигде в радиусе шести дней пути, и знания, которых нет ни у одного алхимика, которого ты мог бы найти. Если ты унесёшь её в лес, она умрёт до рассвета. Если оставишь здесь, у неё есть шанс. Не гарантия, а именно шанс, и он мал, но есть. И мне нужно время, чтобы этим шансом воспользоваться. Время, которого у нас почти нет.

Мужчина стоял, прижимая дочь к груди, и его тело сотрясалось от рыданий, которые бывают у людей, привыкших не плакать при других. Дагон шагнул к нему и положил руку на плечо. Мужчина не сбросил, не ударил. Опустился на колени и лёг на бок, не выпуская ребёнка, свернувшись вокруг неё, закрыв собой.

Лайна принесла одеяло и накрыла обоих. Она не сказала ни слова, и на её лице стояло выражение, которое я видел один раз в другой жизни – у медсестры в онкологическом отделении: профессиональное сострадание, точное и бесслёзное.

Я отошёл от стены. Прижался спиной к брёвнам и посмотрел на переплетённое из корней небо.

Потом вернулся к первой щели.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно. Водоворот раскрутился тяжело, со скрипом, как раскручивается маховик, которому не хватает смазки. Каналы в предплечьях горели, но я направил поток к глазам и выжал из себя три секунды витального зрения.

Красная зона вспыхнула знакомой палитрой боли. Восемь тел на лежанках. Грузная женщина, которая кивнула и отвернулась, старик с желтушной кожей, мальчик с синими ногтями, ещё двое мужчин, ещё одна женщина, парнишка лет шестнадцати с раздутыми венами на шее, и девочка в руках отца.

Я слушал их кровь.

Тон грузной женщины одинарный, тихий, угасающий. Она умрёт сама, без обращения – её организм сдастся раньше, чем мицелий успеет прорасти. Старик с желтушной кожей – тоже одинарный, но громче, его печень ещё боролась.

Мальчик с синими ногтями – раздвоенный. Два голоса – человеческий и чужой, переплетённые, как две нити в верёвке. Чужой голос тихий, пока ещё тихий, как тихи первые всходы в грядке, когда семя лопнуло, но стебель не показался из земли.

Парнишка с раздутыми венами – раздвоенный. Чужой голос громче, чем у мальчика. Мицелий рос быстрее, питаясь молодой, сильной кровью.

У девочки раздвоенный. Чужой голос почти такой же громкий, как человеческий. Двенадцать-восемнадцать часов.

Я разорвал контакт и сел на землю, потому что ноги отказались держать. Пульс стучал в висках – сто двенадцать, может, сто пятнадцать. Правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев, и я сжимал и разжимал кулак, пытаясь вернуть чувствительность.

Трое из восьми терминальных превращались в проводников. Через сутки или раньше в лагере будет три новых существа с чёрными глазами и чужой улыбкой, и каждое из них будет сильнее взрослого мужчины, и каждое попытается уйти на восток, к больной Жиле, утаскивая за собой тело, которое когда-то принадлежало человеку.

Часы тикали, и каждый удар моего собственного больного сердца отсчитывал время, которого у нас не было.

…

Рассвет сочился сквозь кроны медленно, как сочится гной из плохо промытой раны: сначала серое пятно на востоке, потом мутная желтизна, потом свет, от которого не становилось теплее в этом мире.

Я пришёл к Аскеру ровно через час после того, как небо залил свет от кристаллов.

На крыльце сидел Дрен, опираясь на палку, и когда я поднялся по ступенькам, он молча кивнул на дверь.

Аскер сидел за столом, над которым горела лучина, воткнутая в глиняную плошку с салом. Перед ним лежали четыре черепка, уложенные в ряд, как карты в пасьянсе, и на каждом я различил цифры – корявые, но аккуратные. Староста вёл учёт ресурсов по привычке, которая пережила все катастрофы.

Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел лицо человека, который не спал трое суток. Кожа серая, как древесная зола, глаза ввалились, мешки под ними набрякли тёмным, почти чёрным, и на щеках проступила щетина – редкая, седая, которой я раньше не замечал.

Но глаза были ясные.

– Садись, – сказал Аскер. Голос ровный, без следа усталости.

Сел на табуретку напротив. Колено скрипнуло, и я подавил гримасу.

– Рассказывай, – продолжил он. – Только цифры и только то, что я могу сделать. Про грибницу в мозгу и чёрные глаза уже слышал от Тарека. Он стоял на вышке и видел больше, чем мне хотелось бы.

– Цифры такие, – начал я. – Семьдесят человек за стеной. Двадцать три здоровых или в ранней стадии, их можно вернуть. Шестнадцать в средней фазе, лекарства хватит, если Горт доит пиявок без перерыва и плесень даёт новую порцию к вечеру. Девять терминальных, из которых трое обращаются прямо сейчас, пока мы разговариваем.

Аскер не моргнул. Его пальцы лежали на черепке с цифрами – неподвижные, тяжёлые.

– Обращаются, – повторил он. Не вопрос, а констатация, произнесённая тоном человека, который пробует на вкус новое слово, чтобы понять, горчит ли оно.

– Грибница прорастает по сосудам в мозг. Когда добирается, тело перестаёт быть человеком и становится транспортом. Идёт на восток, к больной Жиле. Сильнее взрослого мужчины, не чувствует боли, не реагирует на голос.

– Сколько времени?

– У одного двенадцать-восемнадцать часов. У двоих сутки-полтора. Потом они встанут, как тот старик, и пойдут.

Аскер помолчал. Его взгляд скользнул по черепкам на столе, задержался на самом правом, где были выписаны запасы еды.

– Еда, – сказал он, как будто перелистнул страницу внутри головы и перешёл к следующему пункту. – На сорок семь ртов внутри стен запаса на двадцать дней. На сто двадцать, если считать тех за стеной, на пять. Колодец пока чистый, но ты сам говорил, что дело недель. Вода из ручья отравлена, ту, что из леса таскали, кипятить четверть часа, и то не уверен.

Он поднялся, подошёл к окну – узкой прорези в стене, затянутой промасленной тканью. Отодвинул ткань. Серый свет упал на его лысую голову.

– Кто работает, тот ест полную порцию, – продолжил он, глядя наружу. – Кто не может работать – половину пайки. Дети и кормящие без урезки. Рационирование с сегодняшнего дня, без обсуждений, без голосований. Мне плевать, что скажет кто-то из твоих беженцев. Они на моей земле и жрут мою еду.

– Они не мои.

– Они пришли к тебе, Лекарь. – Аскер повернулся, – Ко мне они бы не пошли. К Варгану, который лежит с перебинтованной ногой, тоже. Они пришли потому, что кто-то пустил слух, что в Пепельном Корне есть лекарь, возвращающий с того света. И теперь мне нужно знать, кто пустил этот слух.