Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 302 (всего у книги 352 страниц)

– Должны быть, – Чугай слегка поводит плечом. – Вот только ничего этого на барельефах нет. Гномьи мастера не сочли нужным запечатлеть эти события. Впрочем, о своих человеческих предках и их деяниях ты можешь узнать из других источников. А вот о другой ветви твоей семьи сведений почти не сохранилось, поэтому сейчас я покажу тебе то, чего ты не увидишь нигде больше. Вот, это твой пра-пра-прадед, чистокровный кхазад.

Этот барельеф сохранился лучше прочих. По центру – могучая фигура бородатого гнома. В руке он держит рычажные весы с двумя чашами – они размером почти с него самого, но это, видимо, художественная условность. Правая чаша чуть выше левой. На переднем плане – две коленопреклоненные фигуры, довольно смутно очерченные – неясно даже, мужчины это или женщины, и какой расы. Понятно одно: они оба напряженно смотрят на весы.

– Что здесь изображено?

– Мы можем только гадать. В истории твоего рода много белых пятен, Егор. Вот как ты полагаешь, отчего у Строгановых есть дар вершить мену?

Странный вопрос… все йар-хасут должны быть в курсе! Уж для них-то никакой тайны тут нет.

– Известно, отчего. Из-за Договора, заключенного Егорием Строгановым с Нижними Владыками.

– Ты полагаешь? – Чугай по-птичьи склоняет голову набок. – А что если это Договор был заключен именно потому, что твои предки уже обладали даром вершить мену?

– Вряд ли. Строгановы – аэроманты, всегда ими были.

– Не все твои предки были Строгановыми. Видишь ли, союз Егория Строганова с кхазадами, скрепленный браком, от которого произошла твоя ветвь рода – он был вынужденным. Крайним средством. Последней надеждой на тот момент даже не на победу – на выживание. А в таких ситуациях нередко бывает, что обе стороны не до конца искренни друг с другом. Да, кхазадский патриарх проводил своего зятя Егория Строганова в Изгной и стал посредником при заключении Договора с Нижними Владыками; более ни один человек такой чести не удостоился. Если, конечно, это действительно честь. Но все ли тайны своего рода раскрыл старый гном? Может ли кровь Строгановых оказаться способной на то, о чем сами они не подозревают?

Так, кажется, я уже долго позволяю собеседнику разворачивать позиции. Пора самому перейти в атаку.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? В чем твой интерес, Чугай?

– Не стану темнить, – йар-хасут совершенно не выглядит смущенным моей прямолинейностью. – Мой интерес в том, чтобы выйти из-под власти Нижних Владык. Не хочу всю вечность пресмыкаться перед ними, как глупая старуха Лосызян и прочие ничтожества, отказавшиеся от собственного пути. Нижние сами наполовину в анабиозе и хотят, чтобы все йар-хасут превратились в смутные тени. А я жить хочу, Егор. Чувствовать, помнить… действовать. Да, ты верно все понял, мы можем получать живую жизнь только через мену с разумными. И я хочу вершить мощные обмены, заключать свои договоры. Мне многое надо, и я много отдам. Для этого я ищу сильного союзника. Такого, как ты.

Так, главное не пороть горячку. Звучит все это дивно и прелестно, однако родовой договор у меня с Нижними Владыками. А Чугай – экскурсовод, конечно, хороший, но больше пока ничем себя не проявил. И он по меньшей мере соучастник похищений, об этом забывать нельзя.

Впрочем, Договор с Нижними никак не ограничивает меня в заключении сделок с другими йар-хасут, я такое уже практиковал. Говорю прямо:

– Ты же знаешь, зачем я сюда пришел.

– Да-да, разумеется. Будущее твоих товарищей под угрозой. Да и твое тоже. Ты так пытаешься всех защитить, но если инициацией второго порядка накроет тебя – кто защитит тебя? В инициацию маги обычно выплескивают резерв с избытком и несколько часов или дней ни на что не способны. У тебя могущественный враг, Егор, и у него есть приспешники – сами по себе мелочь, но они тоже смертельно опасны. Чтобы побороть их, тебе нужна информация, более того – нужны доказательства. У меня все это есть, я готов с тобой поделиться.

– И что взамен?

Чугай дружелюбно улыбается:

– Взамен я хочу то, что тебе совершенно без надобности. Я имею в виду – в этой жизни без надобности, Егор.

То, что мне без надобности – в этой жизни… Звучит как предложение продать душу, в самом деле. Только чертовщины мне не хватало!

– Чугай, хватит юлить. Скажи наконец прямо, чего ты хочешь.

Йар-хасут смотрит на меня с задумчивым, почти мечтательным выражением:

– Я знаю, что в твоей судьбе случился своего рода зигзаг, молодой Строганов. Да, твое право наследовать Парфену Строганову бесспорно, тем более что это все произошло его волей… однако ты прибыл на Твердь, скажем так, издалека. И принес с собой много такого, что здесь тебе не нужно. А для меня представляет интерес.

В смысле, что я принес? Я голый в душе очутился, и сразу в местном теле…

Тон Чугая из мечтательного становится деловитым:

– Все знания и навыки останутся при тебе. Меня интересуют только личные воспоминания. О разумных… у вас говорят – о людях, да? – которых ты больше не увидишь. О местах, где ты больше не побываешь. О событиях, которые случились по существу с совершенно другим человеком.

Накатывает понимание. Резко пересыхает во рту. Выдавливаю:

– Да ты чо, охренел? Это же… моя жизнь.

– Твоя прошлая жизнь, молодой Строганов. Теперь у тебя есть новая. Новые друзья, новые враги, новые цели… новое романтическое увлечение, и даже не сказать, что одно. Зачем тебе груз бесполезных воспоминаний?

– А тебе зачем мой вот этот груз?

Чугай грустно улыбается:

– У меня, в отличие от тебя, нет жизни. Ни новой, ни старой – никакой. Мне остаются только тени чужих воспоминаний. Их нельзя украсть, нельзя… как вы теперь говорите… скопировать. Можно только передать. Например, в обмен на сведения о тех, кто представляет для тебя и для твоих друзей угрозу.

Сведения – они, конечно, нужны… но такой ли ценой? Забыть навсегда родителей – настоящих, не стремных местных Строгановых – брата с сестрой, Настю…

С другой стороны… а когда я последний раз кого-то из них вспоминал?

– Ты ведь не только за себя отвечаешь, такова уж твоя природа, Егор, – вкрадчиво говорит Чугай. – Вы, Строгановы – прирожденные вожди. Поэтому ты так отважно спасал того, кто тебе и другом-то не был… Подумай, а что если следующим инициируется тот смешной жадный гоблин? Или здоровяк, который доверяет тебе всей своей бесхитростной орочьей душой? Или девушка, с которой ты ходишь к старым источникам?

Да, у Вектры же редкий и ценный магический профиль… При мысли, что с ней может что-то случиться, сердце подскакивает к горлу и кулаки непроизвольно сжимаются.

Разве так уж ценны эти воспоминания? Например, о том, как мама впервые при мне заплакала – когда Ленка вдруг слегла с температурой за сорок, а скорая все не ехала, и совсем мелкий Денчик непрерывно орал. До этого момента я был уверен, что взрослые не плачут, а тут вдруг понял, что взрослый – это я. Выглянул в окно и увидел бригаду скорой помощи возле заклинившей двери подъезда.

Или как мы с пацанами прыгали по льду крохотной районной речки, и когда ледяная глыба отделилась и стремительно поплыла прочь от берега, кружась в течении, меня волновало только одно – предки убьют, когда узнают… Нас вытащил водитель проезжавшего по берегу мусоровоза, зацепив льдину бугром. Может, после мне хотелось бы думать, что он изрек что-то вроде «однажды и вы, парни, не пройдете мимо тех, кто терпит бедствие». Но он только щедро раздал нам подзатыльников и от души обматерил.

Или о нашей с Настей первой серьезной ссоре, когда она требовала от меня сущей, как мне тогда казалось, ерунды – бесило ее, что я ботинки среди прихожей бросал, а не убирал на полочку. А я, молодой дурак, полез в бутылку, сказал, что она достала меня пилить… Слово за слово, и вот она уже плачет, а я надеваю те самые ботинки, чтобы драматически уйти из дома в ночь. И тут мы замираем, смотрим друг на друга… примирение шло до рассвета, утром оба отправились на работу невыспавшиеся вдребезги – и невозможно счастливые.

И что, отдать все вот этому мутному пижону? А что тогда во мне останется от меня? Что я, сам не найду этих похитителей?

– Ты, наверное, думаешь, что сам способен разыскать похитителей, – подначивает Чугай. – И наверняка это так и есть. Вот только проблема в том, что они тоже так думают. И могут нанести удар первыми. У них трижды добыча из-под носа ушла, в следующий раз им нельзя облажаться – и терять уже нечего… Не так уж много я запросил. Мертвецу воспоминания без надобности.

Так вот зачем были эти вроде как препятствия по пути к тайной комнате – монстр, решетка, серебряные монеты… Чугай оценивал, как далеко я готов зайти, то есть – сколько с меня можно запросить.

И просчитался.

Воспоминания – то, что делает меня мной. Я не хочу становиться зомби, как Фаддей Гнедич.

– Иди нахрен с такими запросами, Чугай. Раз заламываешь несусветную цену – иди нахрен. С похитителями я разберусь и без тебя. Сиди тут один и никак не живи.

Интермедия 3
Макар. Чисто колониальный детектив

Прихожу в камеру. Лукич чего-то там чеканит из фольги – судя по характерному постукиванию, очередную звезду. Маратыч завесил свою койку простынкой и сидит тихо, как мышь – медитирует. Или делает вид, что медитирует. Шурик храпит сверху – басовито, с присвистом на выдохе.

– Мужики, давайте чаю попьем, – подхожу к столу, начинаю на нем затевать приготовления к чаепитию.

– Дело, – ворчит Лукич, хотя явно обескуражен обращением во множественном числе.

С недругом, стало быть, чай пить придется – с Маратычем.

А я выставляю на стол пирожки от Татьяны Ивановны – еще теплые, накрытые вафельным полотенцем – и варенье. Сливовое, от Пелагеи Никитичны. Банка литровая, домашняя, с выцветшей наклейкой «Помидоры».

Лукич сопит одобрительно, фольгу отложил. Шурик на верхней полке, наоборот, перестал издавать рулады – значит, тоже учуял. В нашей камере запахи распространяются мгновенно, особенно запахи еды. Маратыч молчит за простынкой, но я уверен, что вылезет.

Во-первых, он сладкоежка – уж сколько раз видел, как уважаемый коллега сахар из столовки тырит. Во-вторых, как это: гном будет варенье жрать, а Солтыку – не достанется? Не будет такого. Его гордость такого не переживет.

И вот через десять минут чай заварен, чашки на столе – и мы сидим в напряжении, прихлебываем. Ну ладно, Шурик не в напряжении. Ему всё равно! Жует себе пирожок.

Пора переходить к расследованию.

Откашливаюсь, словно перед лекцией.

– Варенье у Пелагеи – балдёж, – говорю я преувеличенно радостным голосом, и сам на себя ругаюсь. «Балдёж», серьезно⁈ Это вообще что за слово такое? Его, кажется, сама Пелагея Никитична и употребляла, когда хвалилась урожаем в прошлом году… А ее лексикон не то чтобы впитывает все последние тренды. При воспитанниках не ляпнуть бы – засмеют.

Но продолжаю, стараясь звучать непринужденно:

– … И свежее! Ну в смысле, этого года. Я с ней – с Пелагеей – в медблоке как раз чаевничал, когда Батурин инициировался.

Наблюдаю за сокамерниками. И Лукич, и Маратыч дергаются, когда говорю про медблок и инициацию – Лукич имплантом моргнул, а у Маратыча ложка о блюдце звякнула. Шурик спокойно жует пирожок, макая в повидло для пущей нажористости.

Качаю головой, изображая задумчивость:

– Да-а… Жахнуло тогда знатно, конечно… Пелагея, хоть и не маг, чуть заварник не уронила. Как только вы не заметили?

– В смысле? – пищит Маратыч, и голос у него выше обычного на целую октаву. – Чего не заметили?

– Да я про инициацию же! В смысле, эфир тогда волнами пошел, как цунами почти… Вы в камере были?

Повисает неловкая пауза. Слышно, как в соседней камере кто-то включил радио – оттуда доносится приглушенный голос диктора, читающего сводку происшествий. Никто не спешит отвечать на мой, так ловко поставленный, вопрос.

Вздыхаю театрально.

– Капец, мужики, ну я же стараюсь, создаю атмосферу. Чай заварил хороший, угощение выставил… Но я не могу тут один, как это радио, вещать. Друг с другом говорить не хотите – так хотя бы со мной давайте! А то сидим, как на поминках.

– Дык а чо трындеть-то, Макар… – ворчит кхазад, ловко сминая пальцами кусок фольги. – В том-то и дело, что мы друг другу давно опротивели! Трындеть еще лишний раз… Тошно уже.

А мне неожиданно подыгрывает жующий гоблин. Видать, Шурику тоже осточертела холодная война гнома с Маратычем. Или просто скучно стало.

– В камере! – заявляет он с набитым ртом, – был, ну вроде бы! Спал, наверное! Или дремал. Или думал о вечном. Какая разница?

– Ну ты и соня! Тебя даже эфирный шторм не разбудил?

– Зэка спит – срок идёт, – ухмыляется Шурик, стряхивая крошки с майки. – Самое милое дело в этой богадельне! Лучше всякой медитации, между прочим.

Кхазад и Маратыч молчат. И оба злые.

– Лукич, ну вот ты чем был занят, а? Ничего не почуял?

– Так я же не маг, Макар.

– А это неважно. Там такое было, что ух-х! Ты вот на магнитные бури жалуешься каждый второй день. Значит, инициацию точно заметил бы!

– Магнитных бурь много в этом году, – кивает Лукич, отводя взгляд. – Солнечная активность повышенная.

Но я не даю ему свернуть в сторону:

– Небось, ты тогда попечителя встречал, как все? Свет выставлял, звук настраивал? И как там этот Фаддей – оценил встречу? Доволен остался техническим обеспечением?

Гном кряхтит, ерзает на табурете:

– Не… Не было меня на той встрече… Я, это самое… К бабе ходил, короче.

Делаю губы трубочкой и киваю: к бабе – уважаемо! А не расспросить, как прошло, и вовсе грех. У нас тут не клуб джентльменов. Скорее наоборот!

– Да ла-адно, Лукич! – пихаю его локтем, чувствуя, как напрягается под курткой крепкое плечо гнома. – У тебя ж там тоже имплант? В смысле, в интимном месте?

– Типун тебе на язык! Всё свое, кхазадское!

– А-а, кхазадский имплант… Надежный!

Посмеиваемся.

– И кто же эта счастливица? Ну-ка, колись.

– Иди в жопу, Макар, не скажу.

– Ну уж нет, борода, просим, просим! Сказал Аз, стало быть, говори и Буки. Мы тут друг другу ближе, чем родня. Чего секретничать?

– Точно, глаголь добро, Лукич, – подначивает и Шурик. – Общественность интересуется! А то мы твои похождения сами придумаем, рад не будешь!

Кхазад зыркает на меня странно. В его глазу – живом, не протезе – как будто мелькает смятение.

– Короче… К Танюхе ходил!

– Да ну? К Тане-Ване⁈ – изображаю изумление.

– Йа-а! К ней. Ну, чего уставились? Нормальная баба, между прочим.

И уткнулся бородой в чашку: мол, больше не расскажу.

А Маратыч сверлит кхазада недобрым взглядом из-за простынки. Вот прямо-таки нехорошим! Глаза как два угля тлеющих. Поспешно перевожу разговор:

– Ну а ты, Солтык? Где был, когда Батурин инициировался?

Может быть, чересчур в лоб, да и черт с ним уже. Если тут у кого-то рыльце в пушку – он и так всё понял! А время идет.

– Давай, Маратыч, колись. Чем таким важным был занят? А? Уж не диссертацию ли писал?

Мой огромный волосатый коллега поводит плечами. Пищит еще тоньше, чем обычно:

– Ну что за допрос, Макар! Что ты как ярыжка из Сыскного приказа! В бойлерке я был, вот где. Там как раз… нужно было пробу снять. С нового продукта.

– Да ну⁈ И как проба⁈ – вдруг агрессивно вклинивается Лукич, подняв брови и оторвавшись от чашки. Борода у него ощетинилась. – Как проба, коллега? Не пучит с нее? Не горчит?

Бойлерка – это место, где иные желающие бухло изготавливают втайне от начальства. Подвальное помещение, вечно там жарко и влажно, трубы капают. И брага там хорошо поспевает, и самогон вроде как гнали даже, хотя за это можно в карцер загреметь надолго. Наш Лукич претендует на тайное знание и статус гуру в области производства спиртного – и о тех, кто бойлерной пользуется, отзывается высокомерно: профаны, мол, только продукт переводят! И, например, я-то туда не ходок – если только по делу, трубу починить или вентиль перекрыть; а вот Солтан действительно чего-то в бойлерке сбраживает. Без фанатизма, но постоянно. И…

– Проба нормально! – парирует визгливо Маратыч, аж простынка заколыхалась от его возмущения. – За меня не бойся! Я, между прочим, кандидат химических наук! А сам-то как, а? Как к Танюхе сходил? Никого больше не встретил там, расскажи⁈ Может, очередь была⁈

И глядят друг на друга через стол свирепо, Лукич так еще имплантом мигает – как маяк в шторм. Попили, блин, чайку!

– Всё, мужики! Хорош! – пристукиваю ладонями по столу так, что чашки подпрыгивают, гляжу поочередно на каждого. – Ну что опять началось? Один – доцент, второй – инженер, а ведете себя как пятиклассники на перемене! Еще драку устройте тут!

Оппоненты сопят. Что-то они, блин, скрывают! Каждый! Что-то нечисто. И говорить не хотят. Боятся? Или просто уперлись из принципа?

Шурик, зевнув во весь рот, заявляет:

– Ладно, я всё. Пошел дальше дрыхнуть, – и лезет по-обезьяньи к себе наверх.

Еще бы, пирожки-то кончились! А без халявной жрачки ему уже неинтересно.

Беру пустую тарелку, расписанную облезлой гжелью – когда-то синие узоры были яркими, теперь выцвели до серости – и вафельное полотенце – им были пирожки накрыты.

– Пойду, отнесу хозяйке. Если получится добраться. Вы тут не поубивайте друг друга только. И варенье не сожрите всё – мне тоже оставьте.

Дверь камеры в коридор – открыта, такие вот у нас тюремные будни. Заперта только дверь из корпуса, но на вахте сегодня Демьян – пузатый и вечно небритый дядька, местный старожил. Не шибко приветливый, но передо мной у него должок. Небольшой.

– Как жизнь, Демьян Фокич?

– Чего тебе, Макар? – он даже не поднимает глаз от своего кроссворда.

– О помощи пришел попросить. Дело деликатное.

– Ну? – как Бугров прямо.

Машу рукой, подхожу ближе, понижаю голос:

– Да с Танькой у нас… непонятки. Надо кое-что прояснить. Вы же, Демьян Фокич, позавчера тоже дежурили? Не в службу, а в дружбу: подскажите, Маратыч или Лукич тем вечером покидали корпус? Это лично между нами будет, слово даю!

Охранник шевелит кустистыми бровями:

– Ох, Танька ваша… Обоих их не было, Макар, понял? Оба шлындали где-то. А уж который из них ходок – разбирайся сам. Я в ваши амурные дела не лезу.

– Понятненько… Спасибо, Демьян Фокич.

Танюха, она же Таня-Ваня, она же Татьяна Ивановна, из вольных – воспитательница из корпуса Веди – пару месяцев после того, как я появился в колонии, держала меня в плотной осаде. Осада была по всем правилам военного искусства: сначала разведка боем – невинные улыбки и случайные касания, потом артподготовка – пирожки и пироги, и наконец лобовая атака – явным образом вознамерилась окольцевать, как дятла. Было не очень ловко, потому как выпечка у Танюхи обалденная (тьфу ты!), я умудрился даже набрать лишних четверть пуда. Но в остальном соблюдал воздержанность – не те сейчас времена, чтобы романы крутить, – и к зиме Таня-Ваня переключилась на более перспективные кандидатуры. Впрочем, мы с ней остались друзьями – и пирожками я периодически был одариваем. По-прежнему. Как сегодня. А еще Танюха в обход официальной процедуры таскала наружу и отправляла мои письма Коле Пожарскому – а мне приносила его ответные, спрятанные под подкладкой сумки. Золотой человек, короче!

– Гхм. Да. Послушайте, Демьян Фомич. А пустите меня к Ведьмам сбегать? Я вот, Татьяне тарелку обратно отдам. И полотенце. По дружбе, Демьян Фомич! Как я вам тогда аномальную рыбку помог отобрать, а?

– Что за счеты, Макар, – бормочет охранник, откладывая кроссворд. – Я тебя и так пропущу! Только помни – пятнадцать минут, не больше.

Демьян – заядлый рыбак. Иногда забирается ловить рыбу в Хтонь. А потом мучается: опасный улов от безопасного отделить непросто – нужен маг или хотя бы тот, кто разбирается. Выкидывать рыбу жалко – некоторые экземпляры по килограмму весят, а уху никто есть не хочет – боятся. Никому не хочется поутру проснуться с дополнительными глазами или ушами, да еще и в неудобном каком-нибудь месте.

– Проходи, только быстро. Кстати, уж мог бы оставить мне пирожок! Я-то всю камеру вашу ухой угощал! Три кастрюли сварил!

– Гхм. Спасибо, Демьян Фомич! В следующий раз обязательно.

Проскальзываю наружу, но у самой двери оборачиваюсь, задаю последний вопрос:

– Ну а Шурик? Был он позавчера вечером в камере?

– Тю! Этот-то куда денется, лежебок…

Танюха загнала девок спать и теперь орет им в глубину спальни, стоя в проеме. Голос у нее, когда надо, как у сержанта на плацу:

– Ты еще потрынди мне, Разломова! Слышь, что говорю? Я тебя на стрижку завтра загоню, поняла? Космы твои рыжие нахер срежем – лысая у меня будешь ходить! Под машинку! Поняла? Если пасть не завалишь и спать не ляжешь!..

Увидев меня, тут же преображается – как по волшебству. Расцветает, щебечет, поправляет прическу:

– Ах, Макар! Макар! Какими судьбами в такой поздний час? Ну что, как пирожки в этот раз? Тесто не пересолила? – и глазом стреляет так, что мушкетеры бы позавидовали.

– Обалденные, – твердо говорю я. – Как всегда. Танечка, надо поговорить.

– Ну что ты меня пугаешь! Такой взгляд суровый… Будто я что-то натворила!

– Пошли на улицу выйдем. На свежий воздух.

– Может, в дежурку? Там чай у меня горячий, печенье есть домашнее…

– Лучше на улицу.

Танюха, вздохнув так тяжело, будто я ей каторгу предложил, тащится за мной на мороз, нервно мотая в руке полотенце. Накидывает бушлат, но не застегивает – кокетничает даже сейчас. Да с ней-то что случилось?.. Обычно она веселая, как птичка.

И едва мы выходим на крыльцо, из тьмы вырастает стремительная, огромная тень – горбатый угрожающий силуэт.

Я чуть магией с перепугу не треснул, но это… Солтык! За мной выскочил.

Танюха кокетливо ойкает, прижимает руку к груди, а Маратыч, глядя куда-то под крыльцо, торопливо скрипит:

– Макар! Ну ты должен меня понять, как коллега коллегу. То есть, я хотел сказать, как мужчина – мужчину! Короче… Лукич-то Танюшу, конечно, несколько раз приглашал на свидания, но это же ничего не значит! Так, знаки внимания! А у меня-то намерения самые серьезные! Хотя мы с Татьяной пока что не афишируем наши отношения… В смысле, я хотел сказать – начинаем афишировать прямо сейчас!

Гляжу на Татьяну Ивановну – та судорожно накручивает полотенце на кулак, точно сейчас вдарит кому-то.

Кашляю со значением.

– А. Вот как. Ну что же. Поздравляю с началом… афиширования. Коллега, я у вас на секунду похищу предмет ваших серьезных намерений. Татьяна Ивановна, отойдемте? Буквально два слова.

Волоку ее под соседний фонарь. Маратыч мечется у крыльца, точно дикий зверь в клетке – три шага туда, три обратно.

Танюха бормочет, комкая полотенце:

– Макар, ты меня пойми правильно… Я женщина не железная! Солтык – он страшный, конечно, но интеллигентный. Стихи читает… иногда. И такой… крупный! Внушительный! А кхазад – он…

– Да мне всё равно, – прерываю я, даже чересчур грубовато, но время поджимает. – Таня! Ты мне только одно скажи. Честно скажи. Выходит, позавчера вечером, когда Батурин инициировался, Солтык…

– Со мной был, – кивает наша тюремная фам фаталь, и даже в темноте видно, как она покраснела. – Мы… говорили. О литературе. И о жизни.

– А Лукич?

– Ты за кого меня принимаешь, Макар?!!

– Всё-всё-всё, Танечка! На всякий случай спросил. Для полноты картины.

Значит, кхазад соврал. Его ни на встрече попечителя не было… ни тут.

И в этот момент от фонаря доносится вскрик – пронзительный, злобный:

– Уже тут, значит, трешься, ска⁈

Оборачиваемся – картина маслом.

Напротив Маратыча, со встопорщенной бородой, сверкая глазами – и живым, и протезом – стоит Лукич. Точно два дуэлянта! И снежок еще так красиво падает, крупными хлопьями, подсвеченными фонарем… М-да. Только секундантов не хватает.

Выходит, Демьян выпустил и кхазада! Ну а что, мы ведь ему всей камерой помогали рыбу сортировать… И уху ели, хоть и с опаской…

Танюха спешит к этой парочке, расталкивая их в стороны.

– О-ой! Мальчики, не надо! Карлуша-а!

Карлуша – это Лукич.

Кхазад левой, живой рукой хватает Татьяну, притягивает к себе, обнимает за талию. А та и не сопротивляется особо!

Металлическим перстом Лукич тычет в сторону соперника:

– Макар! Он брешет! Нагло брешет!

– Насчет чего брешет? – интересуюсь я, хотя догадываюсь.

– Брешет, что в бойлерной был позавчера вечером! Знаешь, почему я это знаю?

– М?

– Потому что там я тогда был, аппарат запускал. Новую схему опробовал, с дополнительным холодильником! И меня там много кто видел – и Васька-истопник, и Семен из хозчасти. А этот вот, – Лукич сплевывает в снег, – этот не знаю, где был, но точно не там! Брешет! На голубом глазу брешет!

И, произнеся эту пламенную речь, гном победно хватает Танюху за зад. Та его по руке шлепает, но как-то не очень решительно.

Солтык втягивает воздух со свистом, набычился, сгорбился еще больше:

– Так! – поспешно рявкаю я. – Коллеги! Прекратить базар! На нас дети, вообще-то, смотрят!

Ладно, они тут, конечно, не дети уже, однако действительно смотрят – чистая правда. С той стороны к окну корпуса прилипли и Аглая, и Фредерика, и еще с пяток воспитанниц. Разломова явно рвется что-то нам проорать, а кхазадка ее удерживает.

– Меня, в целом, интересовало только одно. Не видел ли кто-то из вас перемещений инициированного Батурина. И всё понял! Лукич был в бойлерной. Солтык, гхм… в другом месте. Шурик спал в камере. Принято! Давайте вернемся домой, пока Демьян добрый. Не будем устраивать тут балаган и подводить его под монастырь. Да?

Лукич с Маратычем переглядываются.

– Ну… Так-то да, верно. Потом разберемся… Тет-а-тет!

– Вы совершенно правы, коллега.

А Танюха, отступив от обоих своих ухажеров зачем-то ко мне, неожиданно выдает:

– Всё правильно! Хоть кто-то умную вещь сказал. Мужики – как дети малые, честное слово! Только насчет Шурика вашего: почему – спал? Я его тут видала, на территории. Не спал он. Шарохался за медблоком, да еще вроде как шкерился. Небось, чтобы на встречу торжественную не загребли.

И добавляет, прищурившись:

– На санках что-то тащил, гобла мелкая. Мешок, что ли? Тяжелый такой – еле тянул. Вот же вредный! Даже работать готов, когда никто не видит и не заставляет. Лишь бы начальству поперек шерсти стать! Демонстративно не работает, а тайком – пожалуйста!

На этой неожиданной ноте я утаскиваю обескураженных Лукича и Маратыча назад в корпус. Кажется, это к лучшему, что они друг с другом не разговаривают! А вот мне есть о чем подумать. И о чем поговорить с Шуриком. Хотя тут, конечно, надо основательно подготовиться к беседе…