Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Сопля небрежно поводит рукой:

– Подарок. Проводит до… ваших территорий.

В воздухе вспыхивает светильник – в разы более мощный, чем тот, что я пытался создать.

Рядом с ним – зеленый огонек: никакого второго дна.

* * *

Я уже почти частично дохожу, частично доползаю до лаза, когда под ноги мне кидается что-то мокрое, скользкое, с кулак величиной. Крыса. Здоровенная, с горящими красными глазами. Я инстинктивно дергаюсь назад – и в этот момент сзади, из темноты, доносится тихий смешок.

Крыс уже две-три, потом десяток, потом – сотни. И прочая шелупонь подтягивается. Шорох лап по камню, шелест жестких крыльев, мерзкое поскрипывание каких-то еще тварей, затаившихся в темноте. Звуки множатся, приближаются, замыкают кольцо. В воздухе висит тяжелый запах мокрой шерсти и гнили.

И над всей этой мерзостью разносится голос Бледного:

– Зачем ты преследуешь меня, Строганов?

– Преследую? – усмехаюсь, честно говоря, немного нервно. – Прикинь, мир не вертится вокруг тебя, Эдичка, неуловимый ты наш Джо. У меня здесь свои дела были. И я уже ухожу.

– Никуда ты не уходишь! – шипит Бледный. – Ты нашел мое убежище! Я не могу тебя теперь просто так взять и отпустить…

– Что, настолько соскучился по роскоши человеческого общения? Не дай бог так оголодать… Да не выдам я тебя, не выдам. Сам подумай – зачем мне это? Без тебя с твоими, хм, подданными в колонии воздух чище. А прослыть стукачом мне ни к чему.

Здесь проход довольно широкий. Бледный хоть и стоит на месте, шагах в десяти от меня, но непрерывно покачивается и слегка шевелится – словно персонаж компьютерной игры. В каждом его движении сквозят сила и своеобразная смертоносная грация – словно у изготовившейся к прыжку пантеры. Припоминаю, что гоблин Шурик, который эти украденные Эдиком способности наращивал годами, так не палился. Ему сила нужна была не затем, чтоб рисоваться.

– Ни черта я не верю тебе, Строганов! – вопит Бледный, распаляя себя. – Ты сотрудничаешь с администрацией, ты любого сдашь, как стеклотару! Поэтому-то ты на каникулы катаешься чуть не каждый месяц! Особенный воспитанник, золотой мальчик, хозяин Васюганья! А ну стоять! Уйдешь, когдая́разрешу! А я вряд ли разрешу, ты у меня попляшешь! Я могу приказать крысам сожрать тебя заживо. Медленно. Начиная с ног.

Зеваю. В теории, ситуация так себе: у Бледного есть и сила скомороха, и власть над мелкими, но довольно опасными тварями, а у меня – только база пустоцвета и особые способности, которые действуют исключительно при согласии объекта воздействия. Но не страшно мне не потому, что я такой невероятно храбрый, а потому, что очень видно – и снаружи, и изнутри: хоть Эдичка и пытается себя накрутить, а кишка у него тонка всерьез мне навредить. То есть он может меня избить или приказать своим крысам атаковать, но тогда я просто доберусь до лазарета в чрезвычайно скверном настроении и вряд ли буду расположен его покрывать. По существу выбор у Бледного простой: либо отпустить меня восвояси, либо убить. А эльфяра – не убийца, и сам понимает это.

А еще беглого душегуба будут разыскивать куда основательнее, чем беглого мошенника в сфере кредитования. Это Эдичка тоже понимает. Он у нас кто угодно, но только не дурак.

Однако ситуацию надо как-то разруливать, а то наверху меня могут уже хватиться. И так из-за побега Бледного выезд на рыбалку под угрозой, не хватало только мне дисциплинарное взыскание отхватить.

– Хорошо, Эдичка, давай поговорим о тебе. Ты ведь так на себе зациклен, а никого больше эта тема не интересует особо… Обидно, да? Вот ты украл чужие способности, снял браслет и сбежал в катакомбы. Молодец. Кстати, с воронами остроумно придумано, я оценил. Но дальше-то что, а, Эдичка? Так и будешь сидеть в подземелье до старости? Допустим, жратву твои подданные доставят, если тебе не противно после них… фу, мне даже думать об этом противно. Но есть у тебя еще какой-нибудь план?

– Я выберусь, – Бледный упрямо вскидывает острый подбородок.

– Допустим, это возможно. Правда, дорого встанет, тут территория йар-хасут, а они бесплатно даже не пукнут. Помаринуют тебя, чтоб проникся как следует своим положением, а потом заломят цену за выход.

– Я за ценой не постою, – Бледный, похоже, сам понимает, что изрекает какие-то пафосные штампы, но сказать ему больше нечего. – Свобода стоит всего.

– Х-ха, на то йар-хасут и рассчитывают! Видел же попечителя прошлого? Он тоже любил сделки всякие заключать. Ну допустим, что-то от тебя останется после того, как ты выход отсюда оплатишь по специальному тарифу для особо нуждающихся. А дальше-то что? Даже если тебе удастся выбраться из страны и куда-то пристроиться, не загремев в рабство, по сравнению с которым наша колония курортом покажется. Главную-то свою проблему ты унесешь с собой, Эдичка! Ты у себя останешься тот же самый.

Бледный прикусывает губу и отворачивается. Замечаю, что крысы и прочая мелкая дрянь как будто сомлели. Наверное, эльф не способен долго удерживать такую прорву тварей под контролем в активном состоянии.

Продолжаю давить:

– Я вот что заметил. Все знают, что эльфы – воплощение красоты и сексуальности вроде как. Вас тут в колонии двое. Так на Гланьку все парни слюной капают, а на тебя ни одна девчонка даже не смотрит. Баб не проведешь, они сердцем чуют, Эдичка. Проблема не в том, что все кругом помнят, как ты кинул товарищей на съедение лезвоящеру. В том проблема, что в тебе чувствуется – только на это ты и способен, потому что ни до кого, кроме себя-любимого, тебе нет дела. А Бугров, между прочим, в карцер загремел, прикрывая тебя. Но это только потому, что Никита у нас дурачок.

– Думаешь, ты мне сейчас что-то новое сообщаешь, Строгач? – Бледный уже не рисуется. – Типа глаза мне раскрыл, мессия хренов? А я с этим девятнадцать лет живу на свете! Думаешь, меня самого от себя не тошнит? Но я такой, и все тут! Мне психолог из этого морготова «Моста взаимопомощи» каких только диагнозов не налепил… Нарциссическое расстройство, говорит, и патологическая неспособность к эмпатии. А еще, – эльф сплевывает, – «компенсаторное самоутверждение за счет существ, заведомо более слабых». Красиво, да? Вот только лечения от такого считай что нет.

Ага. То, о чем Бледный говорит, внутри него видно довольно четко. Вообще-то эгоизм – штука здоровая и правильная, просто у этого парня он слишком разросся и явственно мешает развиваться другим структурам. Вот интеллект – дай бог каждому, поэтому все про себя Эдик понимает. А там, где должно быть умение воспринимать других, привязанности, простраивание социальных связей – глухо. Эмоций при этом много, но они кипят внутри, не имея возможности выплеснуться в общении. Все возможные выходы заблокированы эгоизмом.

Совсем его забирать не нужно, только обрезать в паре мест – и эта внутренняя конструкция сможет дышать…

– Вот кому угодно было бы одиноко здесь, – признается Бледный. – А мне… так же, как в колонии. И везде будет так же. Это навсегда, таким я родился. Да я бы что угодно отдал, чтоб только стать… как все.

– Не такая уж нерешаемая проблема, – ободряюще улыбаюсь. – Мне даже «что угодно» не нужно от тебя. Просто не мешай мне заниматься делами здесь. Будешь жить свою жизнь, а я – свою. В параллельных, так сказать, пространствах. Идет? Или ты хочешь вечно прятаться по углам с крысами?

Эдик смотрит на меня с сомнением, но оно быстро вытесняется отчаянием:

– А ты правда можешь что-то с этим сделать, да? Я слышал, но… это правда?

Так, нужен материальный носитель. Сую руку в карман и достаю случайно завалявшийся там огрызок карандаша.

– Мена, Эдуард. Я помогаю тебе вложить то, от чего ты хочешь избавиться, в этот предмет. А ты не мешаешь мне заниматься моими делами.

Бледный становится еще бледнее, чем обычно, но отвечает твердо:

– Моргот с тобой, Строгач, делай, что можешь! Хуже, чем есть, все равно не будет…

Глава 4
Особенности локальной рыбалки

Честно говоря, после всех этих событий я уже считал само собой разумеющимся, что выезд на рыбалку отменят. Но шухер по поводу побега Бледного улегся удивительно быстро – сгинул Максим, и… других забот хватает. Расследование деятельности «Моста взаимопомощи» тоже продвигалось довольно вяло. К нам откомандировали тучного жандармского следователя – ему явно перевалило за пятьдесят, однако он состоял в чине поручика. Воспитанников, участвовавших в деятельности кружка, время от времени вызывали в административный корпус для дачи показаний. Но все это походило скорее на некую имитацию следственной деятельности.

А еще то, что дружище Сопля наболтал мне про Хтонь… По всей видимости, пришло время явиться наконец к Нижним Владыкам и лично вмешаться в происходящее, но я не представлял, как подступиться к этой задаче. Фамильный портал, выглядящий как черный камень, был украден из кабинета в усадьбе – да так, что Домна не сохранила записей об этом. Наверняка работа Гнедичей, но… зачем? Портал активируется только строгановской, то есть моей, кровью.

Обычно я попадал в Нижний мир во время выходов в Хтонь – мой статус наследника Договора каким-то образом провоцирует открытие нерукотворных порталов. Но сейчас даже плановые работы в аномалии были отменены, а чтобы каким-то образом настоять на отправке в Хтонь хотя бы лично меня, мне не хватало понимания, что я там буду делать.

Еще я заметил катастрофическое падение морали в нашем молодежном коллективе. Годовые контрольные остались позади – впрочем, год не выпускной, так что они были скорее формальностью и ни на что особо не влияли. Уроки закончились, кроме факультативов по магии, которые все посещали безо всякого принуждения – даже упертый Бургов понимал, что его будущее связано с умением пользоваться своим даром. Казалось бы, жить да жить. Но ребята и девчонки ходили как в воду опущенные. Даже площадка для лапты, за которую недавно все ругались до хрипоты и чуть ли не дрались, поросла травой. Кажется, многие действительно успели возложить какие-то надежды на «Мост взаимопомощи» и горько разочаровались, когда оказалось, что им в очередной раз соврали, будто кому-то есть до них дело, а в действительности просто тянули ману для мутных делишек.

В общем, рыбалка на Таре выглядела хорошим предлогом выбраться на денек из осточертевший колонии. Встряхнуться, посмотреть на траву, на реку, на небо без колючей проволоки по краям. Подышать свежим воздухом, наконец, а не вечной смесью хлорки, казенного мыла и подгоревшей каши. Однако я ожидал, что администрация перестрахуется и не решится выпустить воспитанников на природу – хотя опричные технологии позволяли настроить для браслетов любую территорию. Но, к моему изумлению, согласование мероприятия прошло без сучка, без задоринки. Были заказаны автобусы и заключен контракт с главой местной рыболовной артели Калугиным. Он предоставил снаряжение, а в обмен получил бесплатную рабочую силу.

Честно говоря, не думаю, что Калугин мог озолотиться на этой сделке – все понимали, что воспитанники колонии больше попортят оборудования, чем принесут пользы. Полагаю, сыграло роль то, что Арина, которая вела переговоры, сообщила, что выезд организуется по инициативе Строганова.

Надеюсь, ребята и девчонки обрадовались возможности сменить обстановку – по крайней мере, подъем в четыре утра и холодная вчерашняя гречка на завтрак были встречены без особого ропота. Наскоро поев, мы погрузились в автобусы.

Рассвет только занимается, над Тарой висит густой туман. У старого причала нас ждет дед Калугин – в телогрейке, резиновых сапогах и с прилипшей к нижней губе папиросой. Ему лет под семьдесят, но спина прямая, взгляд цепкий.

Он жестом останавливает галдеж и открывает видавший виды ящик со снастями.

– Значит так. Река суеты не любит. Кто много кипишует – тот без рыбы останется. Начнешь дергаться, снасти путать, удочки ломать – и сам не поймаешь, и другим помешаешь. Это первое.

Дед раздает удочки по рукам, прикидывая на глаз, кому какая:

– Тебе, девица, спиннинг, леска две четверки, заброс дальний, рыба сама подсечется. Тебе, парень, донка, грузило ко дну, язь там сейчас стоит. А ты городской, да? Сразу видать… Вот, возьми закидушку, наживлять умеешь? Авось управишься. Тебе, Увалов, старая, дедовская – не подведет. А тебе, молодой Строганов, свою отдам. Забайкальский графит, пять колец, катушка безынерционная – сам собирал. Береги.

Раздав инвентарь, дед указывает рукой вдоль берега:

– Там коса песчаная – щука. Там коряжник – судак. Туда, – кивает на противоположный берег, где туман гуще, – не соваться. Омут, дна нет, затянет.

Затягивается папиросой, щурится:

– Ведра для улова разбирайте. Наживка вот, в бидоне. Червя на всех хватит, не жадничайте. Только насаживать с головы учитесь, чтоб не болтался на полшестого. Рыбу дергать не надо, подсекай плавно. Клюнула – тащи. Не вытащил – бывает. Не суетись, это не последняя рыба в реке.

Докуривает папиросу, прячет окурок в специально припасенную жестянку:

– Солнце встанет – туман сойдет, начинайте. Я тут, на лодке. Если что – орите, услышу. И чтоб без безобразий мне тут!

Садится, достает книгу в потрепанном переплете, надевает очки. «Kapital», том первый. Хм, раз на Тверди был Пушкин, то должен быть и Карл Маркс… Хотя и не похоже, что идеи объединения пролетариев всех стран владеют массами.

Ребята и девчонки разбредаются по берегу – администрация расщедрилась на трехкилометровую разрешенную зону, так что сидеть друг у друга на головах не придется. Замечаю краем глаза замечаю, что Гланька с Карлосом незамедлительно направляются к густому ивняку и еще не выйдя из поля зрения всех, берутся за руки. Даже наживку брать не стали… Мысленно желаю им удачной рыбалки, главное – чтоб удочки не потеряли, хотя могли бы, на самом-то деле, с тем же успехом оставить их у автобуса.

Тихон наблюдает мою возню со снастью минуты три, потом не выдерживает:

– Короче, давай сюда.

Поправляет леску, насаживает червя – все за полминуты. Возвращает.

– Главное – не дергайся, когда клюнет.

– Знаю.

– Знает он, – Тихон хмыкает и закидывает свою удочку. – Вон туда кидай, к мысу. Может, окунь возьмет.

Забрасываю криво, но далеко. Тихон одобрительно мычит.

Вдруг его поплавок оживает.

– Мелочь, – определяет Тихон. – Но подсекать надо, короче, а то червя сожрут на халяву и спасибо не скажут.

Подсекает – и вытаскивает окунька размером с ладонь.

– Во. На уху сойдет.

Я смотрю на свой поплавок – и тут он резко уходит в сторону.

– Давай! – командует Тихон.

Подсекаю. Что-то трепыхается на том конце, но явно не щука. Вытаскиваю – плотва. Граммов на триста, не больше.

– Нормуль для начала, – Тихон кидает окунька в мятое ведро. – С первым уловом!

Я смотрю на плотву, на реку, на солнце над лесом. Тихон улыбается, кидает окунька в ведро и снова закидывает удочку.

– Как семья? – спрашиваю.

Тихон пожимает плечами, глядя на воду:

– Да нормально. Батя с Бельскими замирился, уже артели их водит. Он в натуре мужик упертый, но когда надо – умеет договариваться. Тем более Калмыковы подсобили. Ну, Арина твоя, короче.

– Она не моя, – поправляю машинально. – Она своя собственная Арина.

– Ну да, ну да, – усмехается Тихон. – В общем, батя доволен. Говорит, теперь тропы снова работают, Бельские от души повинились подарками и долю с хабара отстегивают. Всем хорошо.

– Всем хорошо, говоришь? – с меня враз слетает благостное настроение. – А тебе как, Тихон? Тоже хорошо?

– В смысле, мне? Я-то тут при чем?

– И действительно, при чем тут ты, Тихон? – начинаю закипать. – Ты всего-то навсего мотаешь срок из-за того, что твой батя посрался с Бельскими. А теперь он с ними замирился. Всем хорошо! У тебя собственная позиция бывает вообще? Хоть по какому-нибудь вопросу? Ты о себе иногда думаешь? Или просто делаешь то, от чего хорошо другим? Батя сказал, что в интересах семьи, чтоб ты в тюрячку сел – ты и сел. Бугор сказал идти на рывок – ты пошел. Ты сам хотя бы при чем-нибудь в собственной жизни⁈

– Не ори, Строгач, рыбу распугаешь…

И действительно. Так себе из меня сегодня рыбак…

– Ты когда-нибудь пробовал сам за себя решать? – не унимаюсь я. – Ну, хоть что-нибудь. Не потому что батя сказал, или Бугор, или еще какой чертик из табакерки – а потому что понял свои интересы и решил действовать, исходя из них?

Тихон морщится, будто я задал задачку по высшей математике.

– Не, ну… когда с тобой пошел тогда в катакомбы. Это я сам. Ну, то есть ты попросил, а я пошел. Сам решил… мда.

Поплавок Тихона снова дергается, он машинально подсекает и вытаскивает окунька. Смотрит на него, на воду, на меня.

– Да я сам все понимаю, – негромко говорит Тихон после долгой паузы. – Просто… я же в большой семье рос. Поначалу так видел, что о себе думать – это, короче, плохо, надо всегда о других. А теперь… уже не могу просто. Башка не поворачивается в эту сторону.

Смотрю на Тихона изнутри. Ладное у него внутреннее строение, крепкое. Вот только… там, где у других «я хочу», «я не хочу», «мне надо» – пустота.

Как там сказал его отец? «Тихон силен, а вот самости ему не хватает, чужим умом привык жить».

– Слышь, Строгач, – говорит вдруг Тихон. – А ты можешь… ну, короче, как с Моськой? Чтоб я сам для себя, ска, стал хотеть?

Прикидываю – тут, конечно, посложнее, чем с Моськой. Там достаточно было убрать, а здесь настраивать надо.

Рука сама нашаривает в кармане куртки огрызок карандаша. Бледный его не потребовал, вот я и оставил себе.

– Могу, – отвечаю честно. – Но это ты должен попросить. И подумать сначала как следует. Потому что это дорога в один конец. Может, и лучше для тебя будет оставаться всем удобным таким.

– Ну уж нет, – говорит Тихон с несвойственной ему решительностью. – Я все для себя понял. Давно уже. Просто не знал, что можно… починиться. Я прошу, Строгач. Должен буду, это уж как водится.

– Давай-ка в колонии после отбоя поговорим еще.

– Давай-ка без давай-ка! – Тихон вскидывается. – Тут Моргот знает что творится, никто не знает, что будет к вечеру… может, твари из аномалии вылезут и нас всех пережрут. Я сейчас решил и сейчас хочу. Ты же можешь? Рыбалка все равно не задалась так-то.

Я могу, почему нет… Встроить в разумного чужой эгоизм – сложная задачка, но тем интереснее.

В памяти почему-то всплывают слова Немцова: «Понимаю, Егор, тебе тоже хочется применять свою силу». Вот уж некстати! При чем тут это? Тихон же сам просит. Что я должен, отказывать другу в помощи, чтобы какой-то душнила во мне не разочаровался? Его биографию я знаю в общих чертах, и не уверен, что сам-то Немцов хоть кому-нибудь за свою жизнь сумел помочь.

Смотрю на Тихона серьезно:

– Если ты уверен, что готов – я помогу.

– Да уверен, уверен я! Давай, не тяни резину, действуй уже.

* * *

Возле короба со снаряжением на корточках сидит Фредерика. В руках у нее спиннинг, только сейчас он выглядит как-то… неправильно. Верхнее кольцо болтается на честном слове, леска запуталась в какой-то немыслимый узел прямо у катушки.

– Да чтоб тебе пусто было, – рычит Фредерика, дергая кольцо. – Только пару раз рыбу вытянула – и на тебе…

И тут я вижу, что рядом с кхазадкой маячит… Степка. Уши торчат, глаза горят азартом.

– Дай посмотрю!

– Чего смотреть? Сломано – значит, сломано.

– Ну дай, говорю.

Степка тянет руки к удочке, и Фредерика нехотя отдает. Он вертит спиннинг в руках, щупает кольцо, прикрывает глаза на секунду – видно, как шевелит губами, будто считает про себя. Потом лезет в карман штанов и достает оттуда моток тонкой проволоки и рулон изоленты.

– Ты с этим везде ходишь? – удивляется Фредерика.

– А ты нет? – Степка ухмыляется, принимаясь за дело. – Инструмент всегда должен быть под рукой.

Он быстро, почти не глядя, прикрепляет проволокой кольцо к основанию, пару раз обматывает изолентой для верности, потом распутывает леску – пальцы мелькают так, что не уследить. Минута – и удочка выглядит почти как новая.

– Держи, – протягивает Фредерике.

Та берет, крутит в руках, проверяет. Кольцо держится надежно, и леска ложится ровно.

– Молодчина, Степан, – говорит кхазадка. – Шаришь ты в этом.

– Крашер, – Степка пожимает плечами, но довольная улыбка прячется в уголках губ. – Механизмы – это мое.

Я громко откашливаюсь. Степка бросает на меня быстрый взгляд и тут же сигает в кусты. А Фредерика поворачивается медленно, упирает руки в могучие бока.

– Ну и что это было? – говорю я, кивая в сторону кустов, где затих Степка.

– А то ты не понял, – фыркает кхазадка. – Достал уже давить, Строганов. Помню я, помню, что Степан запомоился. Память у меня еще есть, хвала Основам. Но что теперь, уже и удочку починить нельзя? И вообще, дело-то давнее. Раз он тебе мозоль оттоптал, так теперь все должны сквозь него смотреть, будто он из стекла?

Ссориться с Фредерикой не хочется. И не только потому, что она староста девчонок и авторитет у них – да и у многих парней – имеет немалый. Хотя кхазадке, как и всем здесь, девятнадцать, я то и дело ловлю себя на том, что мысленно называю ее теткой. Есть в ней что-то взрослое, основательное.

– Фредерика, ну подумай сама, – говорю я самым рассудительным тоном. – Если поступки не будут вызывать последствий – где мы все окажемся?

Кхазадка прищуривается. Глаза у нее маленькие, но цепкие.

– Ой, не надо мне тут про последствия, – отмахивается она. – Особенно про последствия тех поступков, которые лично тебя ущемили, да, Егор? А насчет «где мы все окажемся»… Ты все время занят своими ужасно важными строгановскими делами, а что под самым носом у тебя творится – не видишь в упор.

Да, самое время сменить тему. Кхазадка не дура, чтоб эскалировать конфликт.

– Ты о чем? Чего я не вижу в упор?

– Я о «Мосте» этом морготовом, – Фредерика понижает голос, хотя вокруг никого, кроме нас. – Вернее, о тех, кто в него впутался.

– Но ведь это все уже в прошлом? Организаторов повязали, дело закрыто…

Фредерика смотрит на меня как на несмышленого ребенка.

– «Это все», Егорушка, только начинается! Ты понимаешь, что все, кто на эти ритуалы ходил, теперь замазаны в магии крови? А то, что арестовали тех двух деятелей – это еще ни о чем, ну!

– Так этот опричный поручик – он что, под наших ребят копает?

– Опричник тот, – Фредерика машет рукой, – он так, для мебели больше. Для отчетности. Тюрьма – не самое страшное, что может случиться разумным. Мы, между прочим, уже в тюрьме, и ничего – рыбку ловим, слава Илюватару.

– А что тогда страшного происходит?

Она оглядывается по сторонам, хотя вокруг по-прежнему ни души.

– Послушай, мне тоже никто не рассказывает прямым текстом. Но я кое-что вижу своими глазами, и слышу то, что не мне говорится… Похоже, что записи всего этого шабаша – они остались. Там всюду камеры стояли. Только не казенные, а частные. И остались эти записи… у Гнедичей. – Она делает паузу, дает мне переварить. – Кажется, Гнедичи чего-то от ребят теперь требуют. Большего не знаю. Знала бы – сразу сказала бы. У самой душа не на месте.

Фредерику кто-то зовет от костра – кажется, Таня-Ваня. Кхазадка вздыхает, закатывает глаза, но идет. А я бездумно смотрю на пару удочек, оставшихся невостребованными. Пройдусь-ка вдоль берега, проветрю голову…

А я-то, дурак, радовался, что ситуация с «Мостом» разрешилась так просто, будто бы без последствий – вон даже выезд на рыбалку не отменили. А у нас и здесь проблемы наслаиваются одна на другую, и в Нижнем мире неладно…

Останавливаюсь, смотрю на воду. В темной глубине мелькает что-то серебристое. Сосны на том берегу стоят ровно, как солдаты. Где-то над лесом кукует кукушка. Пахнет тиной, нагретой хвоей и – от костра – ухой.

Издалека доносятся голоса – ребята друг друга подначивают, переругиваются, шутят. Всплеск и восторженный гул – кажется, кто-то все-таки вытащил крупную рыбу. Гомон, смех. Жизнь.

А я, похоже, совершил классическую ошибку начинающего стратега – недооценил противника. Безобидный раздолбай Коля меня постоянно сбивал с толку, но ведь он – просто говорящая голова и, при необходимости, разменная карта. А мозговой центр – Олимпиада Евграфовна… Но ее я тоже не воспринимал всерьез. Сложно, блин, видеть в пожилой даме опасного врага. Даже старец еще может быть грозным, а бабуля в нашей культуре – что-то плюшевое, безобидное, ну максимум – капризное и склочное…

Вот я и не просчитал ее действия, и в итоге она опережает меня на ход. Ладно, работу над ошибками потом проведу, сейчас надо спланировать ответные шаги.

Тишина вокруг странно меняется. Не сразу понимаю – кукушка замолкла. И голоса ребят вдруг стихли, будто их отрезало. Только вода все так же плещется у ног.

Дергаюсь. Слишком поздно!

Заклинание паралича обрушивается сверху – и мир схлопывается в точку. Река, сосны, небо – все смазывается в серую муть. Пытаюсь развернуться, но тело уже не слушается. Собираю эфир… его нет, вылил все в ритуале обмена. Ноги подкашиваются, и я валюсь лицом вниз, на отмель. Холодная вода лижет щеку.

Последнее, что успеваю заметить краем глаза – чьи-то ноги в ботинках. Наши ботинки, казенные, на мне самом точно такие же!

Провал.