Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 352 страниц)

Глава 2

Черепки я прокалил ещё до рассвета – три штуки плоских, широких, с обколотыми краями. Выбрал самые ровные из мусорной кучи за домом Кирены, отмыл песком, уложил на угли очага и держал, пока глина не побелела. Щипцами вытащил, положил на чистую кожу. Руки слегка обжёг, и подушечки пальцев пошли волдырями, но я даже не дёрнулся.

Стерилизация – слово, которого здесь не существует. Привычка, въевшаяся в мышечную память сильнее, чем имя.

Когда черепки остыли, я расставил их в ряд у окна. Кристалл в кроне за стеклом горел ровным голубым, и свет ложился на стол косой полосой, выхватывая из полумрака банки, ступку, нож.

Первый черепок. Олений жир – ложку тонким слоем, по всей поверхности. Жир застыл мутноватой плёнкой, ровной, без пузырей. Та же среда, в которой плесень Наро жила с самого начала.

Второй черепок. Мясо Прыгуна, оставленное с вечера на подоконнике. Кусок размером с ноготь большого пальца, уже потемневший по краям. Запах слабый, но я его чуял – кисловатая нотка разложения, которую здоровый нос поймает за сутки до того, как начнёт вонять по-настоящему. Положил мясо в центр черепка. Рядом, на отдельной щепке, ещё один такой же кусок – контроль. Без плесени, просто гниющее мясо, для сравнения.

Третий черепок. Фрагмент Кровяного Мха – живой, снятый утром с грядки. Влажный, пружинистый, пахнущий землёй. Уложил аккуратно, ризоидами вниз.

Теперь главное.

Я взял нож. Лезвие прокалил в пламени лучины, подержал пять секунд, пока металл не зарделся. Подождал, пока остынет до терпимого, и подошёл к полке.

Горшок Наро стоял в тени, накрытый тряпицей. Снял её и заглянул внутрь. Серо-зелёный бархат плесени разросся за эти дни, кольца стали чётче, центр потемнел. Запах грибной, чистый.

Кончиком ножа я поддел краешек колонии – крохотный комочек, меньше горошины. Разделил на три части, каждая не больше просяного зерна.

Первую на жир.

Вторую на мясо, вплотную к потемневшему краю.

Третью на мох.

Накрыл каждый черепок перевёрнутой миской. Глина к глине, края неплотно, чтобы воздух проходил, но пыль и мухи нет.

Флеминг – имя всплыло само, как пузырь со дна. Александр Флеминг, сентябрь двадцать восьмого, забытая чашка Петри, стафилококк, который не вырос рядом с плесенью. Случайность, перевернувшая медицину. Здесь нет стафилококка в том смысле, который я помню, но гниение – это бактерии. Универсальный враг, одинаковый в любом мире. Если через три дня мясо рядом с грибком будет выглядеть лучше, чем контрольный кусок без него, то значит, плесень что-то выделяет.

Если нет, значит, горшок старика алхимика – просто горшок.

Дверь скрипнула. Горт протиснулся боком, на ходу дожёвывая лепёшку. Крошки сыпались на рубаху.

– Я тут, Лекарь. Чё делать?

– Подойди. Смотри.

Он подошёл к столу, наклонился над черепками. Жевать перестал.

– Это чё, плесень та самая? Которую трогать нельзя?

– Она. Я перенёс кусочки на три разные основы – жир, мясо, мох. Теперь ждём три дня.

– А чего ждём-то?

Я сел на табурет, указал ему на второй.

– Знаешь, как мох останавливает кровь?

– Ну прижимаешь и не течёт.

– Он не просто прижимает – он выделяет вещество, от которого кровь сворачивается быстрее. Мох работает снаружи. А этот грибок, – я кивнул на накрытые черепки, – может, работает против заразы внутри.

Горт уставился на миски, как на ядовитых змей.

– Это как стража у ворот. Мох – некий часовой на стене, не пускает кровь наружу. А плесень – часовой внутри, не пускает заразу вглубь. Убивает её, пока та маленькая.

– А ежели не убивает?

– Тогда мясо сгниёт одинаково и под миской, и без. И мы будем знать, что это обычная плесень, не лекарство.

Горт помолчал, потом достал кору и огрызок угля.

– Записать чего?

– Запиши: «Не трогать. Не открывать. Ждать три дня. Смотреть только на четвёртый день». И поставь дату.

Уголь заскрипел. Горт писал медленно, высунув язык. «Не тргть. Не вкрыть. Ждть 3 дня. Глдть 4й». Дату вывел отдельно, крупно.

– Ещё, – сказал я. – Запиши: «Стржа внтри. Плснь = мч для крви».

Он записал и поднял голову.

– А откуда ты это знаешь? Ну, что плесень может быть лекарством. В табличках Наро такого нету, я ж все буквы твои видал.

Вопрос, которого я ждал, и на который не мог ответить честно.

– Из книги. Давно, в другой жизни. Человек оставил грязную посуду, а потом обнаружил, что рядом с плесенью зараза не растёт. Он потратил годы, чтобы понять почему.

– И понял?

– Понял и спас миллионы людей.

Горт поморщился, пытаясь осмыслить число. Для него «миллион» – слово без содержания, как «бесконечность» для ребёнка.

– Много, короче, – сказал он.

– Много.

Он кивнул, убрал кору. Посмотрел на черепки ещё раз.

– Лекарь. А если сработает, его пить надо будет? Плесень-то?

– Нет, не саму плесень – то, что она выделяет. Жидкость. Вытяжку. Но до этого далеко. Сначала – три дня.

│Эксперимент «Плесень Наро». Образцы: 3. Контрольная среда: мясо (без плесени). Время до первичных результатов: 72 ч.│

Мальчишка ушёл, а я остался у стола, глядя на три перевёрнутые миски. Глина, покрытая копотью, невзрачная, грубая. Под каждой – крохотное зёрнышко надежды, которое может оказаться пустышкой.

Я накрыл стол чистой тряпкой, оставив миски нетронутыми, и вышел во двор. Утро разворачивалось над Пепельным Корнем, серое, влажное. Кристаллы в кронах набирали силу.

…

К ручью я вышел позже обычного.

Солнце (его подобие) уже разогнало утренний туман, и свет лежал на воде ровными бликами. Копьё привычно оттягивало руку. Баланс я так и не нашёл, но ходить с ним стало терпимо – палка для ходьбы, которая в теории может проткнуть что-нибудь мягкое.

Берег выглядел обычно. Вода бежала по камням прозрачная, без примесей. Я присел, набрал в склянку, поднял к свету – чисто. Капнул на палец, тронул языком – ничего – ни железа, ни горечи, ни той тухловатой сладости, которую Наро описывал как ранний признак.

Я прошёл вдоль берега, низко наклонившись. Четырёхпалые отпечатки водяных зверьков – вот они. Раз, два… пять. Шесть, если считать смазанный у камня. Три дня назад насчитал двенадцать-пятнадцать свежих цепочек, а сейчас вдвое меньше. Половина зверьков перестала приходить.

Птичьи следы тоже сместились. Трёхпалые отпечатки, лёгкие, как штрихи пером, теперь жались к верхнему перекату, ближе к камням. Раньше птицы бродили по всему берегу. Сместились вверх по течению, где вода быстрее, холоднее, чище.

Фауна реагирует раньше человека. Зверьки не умеют анализировать воду, но умеют чувствовать то, чего я пока не чувствую. Они уходят не потому, что вода отравлена. Они уходят, потому что что-то в ней начало меняться. Едва-едва – на уровне, который мой язык не ловит, а их нос ловит.

Я достал черепок из-за пояса и обмакнул палочку в сажу.

«День 4. Вода чистая (визуально, на вкус). Следов зверьков: 6 (было 12–15). Птицы сместились вверх по течению. Индикатор: ЖЁЛТЫЙ».

Три дня. Может, неделя. Может, никогда. Ведь есть вероятность, что зверьки ушли от хищника, а не от воды.

Но я не стал бы на это ставить.

На обратном пути у амбара столкнулся с Аскером – староста стоял на крыльце, распределяя соль. В очереди стояли Кирена, Бран и ещё двое ждали с мешочками. Руфин продал им четыре связки, и Аскер делил с точностью, которая сделала бы честь аптекарю: щепотка туда, щепотка сюда, ни крупинки лишней.

Наши взгляды встретились. Он посмотрел на копьё, на склянку в моей руке, на черепок с записью. Я кивнул. Он кивнул в ответ. Ни слова. Он знал, зачем я хожу к ручью. Я знал, что он знает. Этого хватало.

…

Вечером сел не у грядки.

Привычное место у фундамента, спиной к камню, руки в рыхлом грунте грядки – удобно, знакомо, контур замыкается легко, но сегодня мне нужно больше.

Восточная стена дома. Здесь из-под фундамента выступали корни ясеня – толстые, узловатые, покрытые бурой корой. Дерево росло вплотную к стене, его ствол поднимался на двадцать метров и терялся в кронах. Корни уходили вглубь, в слои грунта, которых грядка не касалась.

Я сел на землю, скрестив ноги. Прижал ладони к ближайшему корню. Кора шершавая, тёплая от дневного тепла. Пальцы нашли трещину и легли в неё, как в рукоять.

Контур замкнулся иначе.

Грядка давала поток ровный, неглубокий, как ручей по мелководью. Корни ясеня были похожи на удар. Волна тепла прошла через пальцы, запястья, предплечья, ударила в локти и хлынула дальше, к плечам, к груди. Мощнее, быстрее, глубже. Ясень тянул корни на метры вниз, и его канал связи с землёй был толще моего запястья.

Я закрыл глаза. Контур: корни – руки – плечи – грудь – сплетение – позвоночник – корни. Замкнутый цикл. Обороты пошли быстрее, и водоворот в сплетении уплотнился до тугого узла.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Поток стабилизировался. Пульс – шестьдесят. Дыхание ровное. Тело вошло в режим, который я начинал узнавать – глубокий покой при активной циркуляции.

И тогда я сделал то, чего не делал раньше.

Вместо того, чтобы слушать, толкнул.

Уплотнённый поток из сплетения, вниз, через руки, в корни. Не пассивный контакт, а активный импульс. Как выдох через соломинку, когда привык только вдыхать.

Корни не хотели пускать – они отчаянно сопротивлялись. Поток упёрся в стенку, как вода в запертый кран. Я усилил давление. Виски заныли. Лёгкий шум в ушах.

Внезапно мир расширился рывком. Сто шагов корневой сети развернулись перед внутренним зрением не картинкой, а ощущением, как если бы у меня выросла сотня пальцев и каждый касался отдельного дерева.

Ясень подо мной – глубокий, ровный, басовый пульс. Жив, здоров, корни крепкие.

Ольха у тропы – быстрее, мельче, чуть суетливо.

Кусты вдоль ручья – шёпот, едва различимый.

За ними молодые деревья, десятки, их ритмы сплетались в фон, и в этом фоне я искал то, что чувствовал утром рукой у ручья. Искал и нашёл.

Восток. За молодняком, за редколесьем, за тем, что мои глаза никогда не видели. Ритм менялся – уплотнялся. Пульс деревьев там бился чаще, тяжелее, как сердце человека, у которого поднимается давление.

Четыре дня назад аномалия была на самом краю восприятия. Сейчас она стала ближе, может, на километр. Может, на два. Но направление однозначное: к нам.

│Витальная сеть. Активный зонд (прототип). Радиус: ~100 м. Резонанс: 7 %. Перегрузка каналов. Восстановление: 48–72 ч.│

Откат пришёл без предупреждения.

Кровь хлынула из левой ноздри – горячая, густая, она потекла по губе, по подбородку, капнула на рубаху. Пульс подскочил, руки затряслись, и я отдёрнул их от корня, разрывая контакт.

Мир схлопнулся обратно в одну точку: я, стена, вечерний полумрак, вкус крови на губах.

Утёр лицо тыльной стороной ладони. Размазал красное по щеке. Посидел, пока дрожь не улеглась.

Достал черепок. Руки ещё подрагивали, и буквы вышли кривые.

«Активный зонд. 2 сек контакта. Радиус около100 м. Мор ближе, аномалия сместилась к Корню. Откат: кровь из носа, тахикардия, тремор. Не повторять чаще 1 раза в 3 дня».

Восьмой черепок встал на полку.

Я опёрся затылком о стену и закрыл глаза. Голова гудела. Каналы в плечах ныли тупой болью, как перетруженные мышцы после марш-броска.

Два процента резонанса за четыре дня – с пяти до семи. Рост есть, но цена растёт вместе с ним. Пассивное слушание бесплатно. Активный зонд откликнулся кровью из носа.

Зато теперь я знаю: Мор движется – не стоит на месте, ползёт по корням, от дерева к дереву, как яд по венам и Пепельный Корень впереди, на его пути.

Сколько у нас времени?

Неделя. Может, десять дней. Если повезёт.

…

Дом Варгана стоял у внутреннего кольца, напротив Обугленного Корня.

Я подошёл к двери и постучал. Тарек открыл, посторонился молча. Внутри горел светильник, плошка с жиром и фитилём, и в его рыжем свете я увидел Варгана.

Он стоял – не лежал на лежанке или сидел, опираясь на стену. Стоял у дверного косяка, левой рукой держась за выступ бревна, правой рукой схватился за палку, вырезанную Тареком из ясеневой ветки. Вес на здоровой ноге. Раненая едва касалась пола носком, повязка белела из-под штанины.

Лицо серое. Пот на висках. Челюсть стиснута так, что желваки ходили под кожей.

Однако глаза у него живые – те самые глаза охотника, который загнал Трёхпалую в яму и пережил удар когтей.

– Минуту уже стою, – сказал он, и голос был хриплый от усилия. – Тарек считает.

– Минуту двенадцать, – поправил Тарек от стены.

Варган хмыкнул. Потом палка заскрипела, здоровая нога согнулась, и он тяжело сел обратно на лежанку. Выдохнул. Пот стекал по виску к бороде.

– Садись, Лекарь. Раз уж пришёл, то гляди.

Я сел рядом. Тарек молча подвинул светильник ближе.

– Штанину задери.

Варган задрал, и я уставился на слой мази «Чёрный Щит» под чистой тканью, которую Горт менял утром. Аккуратно отвернул край.

Рана выглядела хорошо – края стянуты, швы держатся, кожа вокруг розовая, но не красная. Припухлость спала. Нагноения нет. Мазь работала: жировая плёнка запечатала рану, уголь адсорбировал выделения, мох гасил бактерии на поверхности.

– Мышца как? Тянет?

– Тянет, – Варган скривился. – Когда ногу ставлю, будто верёвку натягивают внутри. Тупо, не остро.

– Это нормально. Ткань срастается, стягивается, отсюда натяжение. Острая боль – плохо, тупая – терпимо. Ещё две недели и будешь ходить без палки, через месяц так вообще бегать, за два уже сможешь охотиться.

– Два месяца, – Варган произнёс это так, будто я сказал «два года». Для человека, который выходил за ворота каждый третий день с копьём в руке, два месяца бездействия больше напоминало каторгу.

Я закрепил повязку обратно. Мужчина опустил штанину и откинулся к стене.

Тарек стоял у двери молча. Смотрел на отца не снизу вверх, как раньше, а ровно. Мальчишка, который всадил копьё в глаз зверю, уже не был мальчишкой.

– Тарек, – сказал Варган. – Выйди.

Сын посмотрел на него, потом на меня. Кивнул и вышел, прикрыв дверь.

Тишина повисла. Жировой светильник потрескивал. Из-за стены доносился далёкий стук – Дрен чинил что-то у амбара.

Варган смотрел не на меня – смотрел в сторону двери, через которую виднелся кусок двора и дальше, за крышами, верхушки частокола. Восточные ворота.

– Пеплянки не поют, – сказал он тихо.

Я ждал.

– Третий день. С рассвета обычно трещат, голова пухнет от них. А тут больно тихо. Сперва думал, ну, бывает, перелёт какой. Потом Тарек говорит: олени к водопою не ходят. Раньше каждое утро следы были свежие, чёткие. Теперь же вообще ничего. И так уже три дня.

– Я тоже заметил, – сказал в ответ на его слова, – У ручья следов зверьков вдвое меньше, чем на прошлой неделе. Птицы сместились вверх по течению.

Варган кивнул медленно, тяжело. Как человек, который ждал этих слов и надеялся их не услышать.

– Когда?

– Наро писал: от первых признаков в воде до рыжей воды, около недели. Потом ещё неделя до первых больных, если пить из ручья. Мы из ручья не пьём, Аскер перекрыл. Колодец глубокий, другой водоносный слой. Но…

– Но?

– Если Мор дойдёт до корней деревьев вокруг деревни, грунт отравится. Грядки погибнут. Мох, Тысячелистник и всё, что кормит мои лекарства, растёт в земле, которая связана с теми же корнями. Убить можно не только водой.

Варган молчал. Жилы на его шее проступили, как корни того ясеня за стеной.

– У тебя есть лекарство от этой дряни?

– Ищу.

– Это «да» или «нет»?

– Это «пока нет, но я знаю, где искать». Наро оставил кое-что – плесень в горшке. Грибок, который, может быть, убивает заразу. Я поставил опыт сегодня утром. Через три дня узнаю, работает ли.

– Три дня.

– Три дня до первого ответа. Потом ещё время на то, чтобы понять, как это использовать, если вообще получится.

Варган перевёл взгляд на меня.

– Лекарь. Я тебя ни о чём не просил, когда ты пришёл в Корень. Элис орала, что ты шарлатан. Аскер прикидывал, не выгнать ли тебя за ворота. Я сказал: пусть живёт, пусть варит, посмотрим. Ты вылечил Алли. Зашил мне ногу. Научил Горта отличать мох от дерьма. За это я тебе должен, и я свои долги плачу.

Он помолчал.

– Но сейчас я прошу – найди лекарство. Ноги у меня срастутся, и палку брошу через месяц. А если кровь загустеет, как у тех, в Развилке, то никакая палка не поможет.

– Я ищу, Варган. Быстрее, чем могу.

– Знаю. Потому и прошу, а не приказываю. Ты не из тех, кого подгонишь окриком.

Он усмехнулся коротко, одним углом рта. Потом лицо снова стало жёстким.

– Тарек завтра пойдёт к южной тропе и проверит, нет ли следов второй твари. Детёныш не объявлялся пять дней, но это не значит, что ушёл – может, затаился. Может, голодный. Голодный зверь глупее сытого, но и злее.

– Пусть возьмёт рог. Если что, прозвучит сигнал, и мы закроем ворота.

– Он знает. Учить его уже не надо.

Варган замолчал. Я встал, собрал сумку, но у двери обернулся.

– Повязку менять завтра утром Горт придёт. И не стой больше минуты, пока я не разрешу.

– Полторы.

– Минуту.

– Минуту пятнадцать.

– Минуту. Шов разойдётся и будешь лежать ещё месяц.

Он буркнул что-то неразборчивое, но кивнул.

Тарек ждал снаружи, привалившись к стене. Когда я вышел, он тронул меня за плечо.

– Лекарь. Батя не скажет, но я скажу – ночью он зубами скрипит. Не от боли, а от злости. Лежать не может, а встать толком не может тоже. Когда он так, значит, крепко его прижало.

– Знаю. Следи, чтобы не вставал без палки. И если нога опухнет или покраснеет, зови сразу.

– Добро.

Парень скрылся за дверью.

Я пошёл к дому.

Ночной воздух пах дымом, сырой землёй и хвоей. Кристаллы в кронах горели вполнакала, голубые точки в чёрном своде листвы. Тихо. Пеплянки действительно молчали, я только сейчас обратил внимание, как давит эта тишина.

Три дня назад вечера были полны стрёкота, писка, шороха крыльев – лес звучал. Сейчас же как вата в ушах.

Мимо дома Брана я замедлил шаг. Окно светилось. Изнутри доносился голос Алли – негромкий, ворчливый:

– … криво мотаешь, Горт. Ты ж не верёвку на кол вяжешь, а на руку живому человеку. Ослабь вот тут. Тут, говорю!

– Да я ослабляю!

– Ослабляешь он. Пальцы синеют, видишь? Перетянул. Давай заново.

– Заново⁈

– Заново. И не вздыхай – ты ж лекарский ученик, а не корову доишь.

Я усмехнулся. Алли, которая недели две назад лежала в коме с ядом нейрогенного паразита в крови, теперь гоняла Горта, как старший фельдшер гоняет интерна. Жизнь не просто продолжалась – она требовала, ворчала и учила мотать повязки правильно.

Дома я зажёг лучину.

Стол. Три перевёрнутые миски. Под каждой крохотный посев – зёрнышко грибка на чужой среде.

Контрольный кусок мяса лежал отдельно на щепке, накрытый тряпицей. Через три дня я сравню его с образцом под миской. Если мясо рядом с грибком будет гнить медленнее, значит, плесень выделяет что-то, подавляющее бактерии. Если одинаково, то не более, чем очередной тупик.

За окном молчал лес – ни стрёкота пеплянок, ни шороха крыльев. Восточный горизонт тонул в черноте, и где-то там, за километрами корней, за десятками деревьев, Мор полз к нам по Витальной Сети – медленно, неотвратимо, как прилив, которому плевать на частоколы и засовы.

От автора:

Я охотился на преступников в своём мире. Теперь же, студент академии магии. Враги повсюду, а единственный союзник призрак в моей голове. Игра началась /reader/556165

Глава 3

Аскер расставлял камни на поверхности Обугленного Корня с точностью, от которой у меня сжался желудок.

Белые камни обозначают зерно – семь штук, каждый размером с фалангу мизинца. Бурые представляли собой мясо, четыре, и один из них совсем мелкий, с горошину. Серые – это соль, два, потому что Руфин продал всего четыре связки, а половина ушла на засолку оленины, пока та не протухла.

В полдень тени от частокола легли на утоптанную землю косыми полосами. Нас пятеро у Корня: Аскер, Бран, Кирена, Дрен и я. Варган лежал дома с раненной ногой. Тарек стоял на восточной вышке, копьё у бедра, взгляд в лес.

– Значится так, – Аскер провёл пальцем черту по чёрной коре, разделив камни на две кучки. – Это мы жрём. Это у нас остаётся. Если ворота не открывать и сидеть на заднице ровно, хватит на двадцать дней. Если затянуть пояса до рёбер, то на все двадцать пять.

Кирена стояла, скрестив руки на груди. Рукава закатаны до локтей, предплечья перевиты жилами, как корни молодого ясеня.

– У меня на огороде грибы поднялись – трутовик и тот, рыжий, что Наро сеял. Две корзины можно снять через неделю.

Аскер устало посмотрел на неё.

– Грибы растут на грунте, Кирена. Грунт связан с корнями. Корни тянут воду из тех же жил, что и ручей. Ежели эта зараза дойдёт до наших корней, твои грибы станут отравой. И мы узнаем об этом, только когда кого-нибудь скрутит.

Кирена разжала руки, уронила вдоль тела.

– Так что ж, выдёргивать их?

– Нет. Пускай растут. Но есть только после того, как Лекарь проверит. – Он кивнул в мою сторону. – Каждую корзину, каждый раз, даже если по виду чистые.

Я кивнул. Что мог сказать? «Я проверю грибы на Мор языком, потому что другого метода у меня нет»? Промолчал.

Дрен переминался с ноги на ногу. Рёбра у него срослись криво, и он до сих пор берёг левый бок, наклоняясь чуть вправо при ходьбе, но топором махал обеими руками – я видел, как он чинил южную стену.

– Аскер, а с водой-то как? Ручей перекрыли, колодец есть, но ведро скрипит, верёвка гнилая. Ежели лопнет, мы новую за день не сплетём.

– Верёвку менять надо сегодня. Найди Горта, пусть притащит волокно из запасов Кирены.

– Из моих? – Кирена подняла бровь.

– Из общих. Они стали общими, когда Руфин закрыл торговый долг. Или ты забыла, кто его закрыл?

Кирена покосилась на меня. Я держал лицо, хотя внутри шевельнулось что-то тёплое. Двадцать три Капли, заработанные мазью и настоем, уже работали на мой авторитет даже когда я молчал.

– Ладно, – она буркнула. – Волокно отдам, но потом считать будем.

– Потом, – Аскер согласился, и в его голосе услышал то, чего раньше не замечал – он не спорил, не давил – он гасил конфликт до того, как тот успевал вспыхнуть. Камни на Корне, чёрточки, кучки – всё это было языком, который он выучил не по табличкам, а своей шкурой.

– У меня есть предложение, – сказал я.

Четыре пары глаз повернулись ко мне. Бран не повернулся – он стоял чуть позади, массивный, как ствол молодого дерева, но я чувствовал, что слушает.

– Южное направление. Силки Варгана стоят уже две недели, никто не проверял. Тварь ушла на восток, Тарек видел следы. Если юг чист, можно возобновить охоту малой группой. Не в глубь, не дальше получаса от ворот. Проверить, есть ли дичь вообще, и вернуться.

Аскер смотрел на меня. Лысая голова блестела от пота, и шрам на щеке казался глубже в полуденном свете. Глаза прищурились.

– Ты пойдёшь?

– Я и Тарек.

– Ты с копьём, как курица с веслом. – сказал Дрен без злости или подкола.

– Я не охочусь – проверяю. Тарек охраняет.

– Горт идёт третьим, – сказал Аскер. – С рогом. Если что – сигнал. Два коротких – бегите к воротам. Длинный – мы выходим. – Он посмотрел на Дрена. – Ты встанешь у южных ворот с арбалетом.

Дрен кивнул.

– Завтра на рассвете, – Аскер передвинул один бурый камень с левой кучки на правую. Добавил к запасу – пока мысленный, но в его расчёте этот камень уже весил четыре-пять килограммов оленины, которую мы, может быть, добудем. – Элис сидит тихо, лечит внука травками, которым её Наро учил, в мои дела не лезет и слава всему живому – не хватало мне ещё с ней на совете зубами сцепиться.

Он произнёс это мимоходом, собирая камни обратно в мешочек. Информация проскочила, легла в голову и осталась лежать: Элис занята, не мешает, конфликт угас сам. Хорошо.

Собрание заканчивалось. Кирена ушла первой, за ней Дрен. Аскер завязывал мешочек, пальцы привычно затягивали узел.

– Лекарь.

Я обернулся.

Бран стоял на том же месте. Огромные руки висели вдоль тела, лицо было каменным, как всегда, но губы шевельнулись.

– Алли ходит сама, без палки. Вчера суп сварила левой рукой.

Это всё. Он развернулся и пошёл к своему дому, и широкая спина покачивалась в такт тяжёлым шагам.

Аскер посмотрел ему вслед, потом на меня. Ничего не сказал, но уголок рта дрогнул. Убрал мешочек за пояс и двинулся к амбару.

Я остался у Обугленного Корня один. Провёл пальцами по его чёрной поверхности. Кора, обожжённая семьдесят лет назад, была гладкой, как стекло, и тёплой от солнца. Имена умерших вырезаны столбцами. Некоторые свежие буквы белели на чёрном. Наро был предпоследним. Последняя строка пуста.

Пока что.

…

Вечером я разложил три таблички на столе.

Лучина горела ровно, фитиль не трещал – Горт научился обрезать его правильно, и маленькая победа давала ещё двадцать минут чистого света. Мальчишка ушёл час назад, оставив на полке свежие записи о состоянии мха. Дом затих.

Каналы в плечах ныли. Тупая, тянущая боль, как после марш-броска с полной выкладкой – тело помнило зонд двухдневной давности и предупреждало: не лезь. Я и не собирался. Сегодня руки нужны для другого.

Табличка № 35. Грибной компресс: перетёртый трутовик на жировой основе, прикладывать к воспалённым суставам. Знаю – использовал модификацию с углём на Варгане. Отложил.

Табличка № 37. Левый край сколот, половина символов стёрта дождём или временем. Я повертел её в руках, подвинул ближе к огню. Угадывались фрагменты: «…при сильном жаре…» и «…корень раст…», остальное мешанина царапин. Восстанавливать нечего. Отложил.

Табличка № 36. Целая. Символы чёткие, Наро выдавливал их заострённой палочкой по сырой глине, и обжиг сохранил каждую линию. Я прочитал первую строку, потом вторую, и табуретка подо мной скрипнула, я подался вперёд, не заметив.

«Чёрная пиявка из быстрой воды – мизинец длиной, гладкая, живёт под камнями, где течение сильное. Не кусает мёртвое. Присасывается к рыбе, к зверькам, что приходят пить. Держится крепко, пока не напьётся».

Дальше шёл абзац, написанный плотнее, мельче. Наро менял стиль, когда переходил от наблюдения к практике.

«Слюна не даёт крови густеть. Приложил к ноге Дрена-старшего (отёк, пальцы синие). Пиявка сидела до полудня. Отёк спал к вечеру. Повторял трижды за десять дней. Пальцы порозовели. Старик ходить начал без палки».

Я откинулся назад. Лучина мигнула от сквозняка.

Гирудин – слово само выплыло из той части памяти, которая пахла белыми стенами, хлоргексидином и учебниками по фармакологии. Антикоагулянт из слюны пиявок. На Земле его знали тысячи лет, от египтян до европейских цирюльников, а потом синтезировали. Белок, разжижающий кровь в месте укуса, чтобы пиявка могла пить, не торопясь.

Наро не знал слова «гирудин», он не знал слова «антикоагулянт» – он видел результат: синие пальцы становились розовыми. И записал.

А я видел механизм.

Мор убивал двумя руками. Первая – инфекция, агент, который разрушал стенки сосудов. Кровохарканье, геморрагии, синюшность. Вторая – тромбоз. Кровь сворачивалась внутри сосудов, образуя сгустки, которые закупоривали капилляры. ДВС-синдром. Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание. На Земле от него умирали в реанимациях даже при полном арсенале медицины двадцать первого века.

Плесень Наро бьёт по первой руке – убивает причину.

Пиявочная слюна бьёт по второй – разжижает кровь, не даёт сгусткам убить то, что уцелело после инфекции.

Вот только пиявки жили в ручье, под камнями, где течение быстрое. А ручей перекрыт, и вода в нём, может быть, уже меняется. Если зверьё ушло от восточного водопоя, если птицы сместились вверх по течению, что случилось с донной фауной? Пиявки не летают. Они либо ещё там, либо уже мертвы.

Я достал чистый черепок – девятый. Уголь скрипнул по обожжённой глине.

«Табл.36 – пиявка-чистильщик. Антикоагулянт (слюна). Если Мор = ДВС, нужны оба: плесень + пиявка. Проверить ручей. Срочно.»

Черепок встал на полку рядом с остальными. Восемь предыдущих выстроились в ряд, как маленькая крепостная стена.

│Архив Наро: Табличка № 36. Содержание: гирудотерапия (антикоагулянтная). Гипотеза «Двойной удар»: антибактериальный агент (плесень) + антикоагулянт (слюна пиявки). Вероятность синергии: данных недостаточно. Рекомендация: собрать образцы│

Данных недостаточно. Разумеется, когда их было достаточно?

Я задул лучину. Дым тонкой ниткой потянулся к потолку. В темноте кристалл на кроне горел голубым, и его свет падал на горшок с Тысячелистником.

Лёг на лежанку и закрыл глаза.

Завтра нужно сходить на южную тропу. Послезавтра узнать результаты эксперимента с плесенью. И где-то между этими двумя точками мне нужно спуститься к ручью и перевернуть камни.

Два дня без культивации и тело привыкло к тишине. Каналы восстановились, тупая боль в плечах ушла, осталось лёгкое покалывание, как после долгого сна на руке.

…

Утро встретило серым светом и запахом сырости – ночью прошёл мелкий дождь, и земля за порогом потемнела.

Тарек ждал у южных ворот. Копьё в правой руке, наконечник обмотан тряпкой от влаги. Он стоял, привалившись к столбу, и жевал полоску вяленого мяса. При моём приближении оторвал кусок, протянул.

– На, пожуй. Батя говорит, с пустым брюхом в лес идти – дурная примета.

Я взял. Мясо было жёстким, солёным, и челюсть заныла от первого же движения, но желудок сказал спасибо.

Горт подошёл последним, на ходу цепляя рог к поясу – костяной рожок, выточенный из рога Рогатого Бродяги. Подарок Варгана общине, один на всю деревню.

– Два коротких – бежим, – Горт повторил инструкцию Аскера, пока мы шли к створке. – Длинный – наши выходят.

– Ты хоть дуть-то умеешь? – Тарек покосился на него.

– А чё там уметь?

– Дай-ка.

Тарек забрал рог, приложил к губам, коротко дунул. Утренний воздух прорезал глухой, низкий звук, который ударился о стволы и затих.

– Вот так. Не сопи, а дуй. Щёки надувай. Ежели надо будет, то сунь рог мне, я подам.

Горт забрал обратно, сунул за пояс. Я заметил, что его пальцы чуть побелели на костяном мундштуке – нервничает. Правильно. За воротами давно никто не ходил.

Дрен стоял у створки с арбалетом. Кивнул нам, не сказав ни слова. Отодвинул засов, и створка пошла со скрипом, открывая полосу леса: мокрые стволы, подлесок, тропа, уходящая в полумрак.

– Держитесь за мной, – Тарек шагнул первым. – Лекарь, не отставай. Горт, хвост.

Мы вышли.

Лес после дождя пах иначе – земля отдавала тяжёлой, прелой сыростью, кора деревьев потемнела, и с нижних ветвей срывались крупные капли, шлёпая по листьям с мерным ритмом. Тропа размокла, и мои сапоги проваливались в рыхлую грязь с хлюпаньем.

Тарек шёл иначе – ступал на корни, на камни, на утрамбованные участки бесшумно, экономно. Его копьё покачивалось в руке с ленивой мягкостью, но я видел, как пальцы перехватывают древко каждые десять шагов: правая рука чуть выше, левая чуть ниже – он готов к броску в любую секунду.

Силки стояли в тридцати минутах ходьбы, на звериной тропе у поваленного ствола. Три петли: верёвка из древесного волокна, привязанная к согнутому молодому деревцу. Зверёк наступает, и петля затягивается на лапе, деревце распрямляется, добыча висит.